friction

Это была идиотская, нелепая случайность. Оскар уже валился с ног. День выдался адски плотным, будто кто-то решил впихнуть в одни сутки работу за троих. С утра — симулятор, два с половиной часа в душной кабине, где реальность сужалась до дороги на экране и треска в наушниках. Инженер гнал его по виртуальной трассе снова и снова, выискивая малейшие потери времени. К концу сессии мышцы шеи и плеч настолько сильно закостенели, что ему не хотелось даже стоять лишний раз, а глаза безумно резало от ярких пикселей. Потом — фотосессия у нового болида, вспышки камер, что сделало ситуацию ещё хуже, утомительное интервью, где слова путались на языке. И конец — совещание в комнате, пропахшей тонной кофе, бесконечные дебаты о тысячных долях секунды. В висках начинала стучать тупая головная боль. Теперь он лежал в своём номере. Усталость будто физически придавливала его к матрасу. Любые движения казались чем-то немыслимым. Только рука автоматически потянулась к телефону на тумбочке. Он тупо смотрел на яркий экран, размывая взгляд, когда вверху всплыло уведомление. От Ландо. Оскар почти закатил глаза. Наверняка какая-нибудь смешная гифка. Он был так изнеможден, что даже улыбнуться сил не было. Мельком взглянул на предпросмотр: тёмное пятно. Лениво ткнул, чтобы открыть. Твою мать. Всю усталость будто вырвало из него одним рывком. Он приподнялся на локте, не веря глазам. Это был Ландо. Он стоял, смотрел на себя через зеркало в ванной, слегка откинув плечи назад, выставив вперёд бедро. Поза казалась такой естественной для него, уверенной, почти вызывающей. Весь мокрый. Вода стекала по чёткому рельефу мышц груди и пресса, собираясь в капли на резко очерченных тазовых косточках. Одна рука лежала на поясе, пальцы расслабленно впивались в кожу. Губы были сомкнуты в полуулыбке, будто живущей в уголках глаз. Его прямой взгляд, лишённый всякого стеснения, горел гордостью и удовлетворением. Он любовался собой. И делился этим с ним. Какого черта. Мозг отказался работать. Оскар молниеносно впитывал детали. Мокрые, тёмные волосы, слипшиеся на лбу. Широкие плечи, по которым вода рисовала блестящие дорожки. Тёмные соски на бледноватой от воды коже. И ниже... взгляд сам, предательски, соскользнул вниз. Член Ландо лежал полувозбуждённым на его бедре, длинный и красивый, так и просящий, чтобы к нему прикоснулись. Это было слишком откровенно. Но так хорошо. Оскар почувствовал жар на щеках и то, как собственное тело откликается. Его руки дрожали, когда он печатал. Osc: Я не думаю, что ты хотел отправить это мне. Он нажал «отправить». На экране появились три точки и исчезли. Оскар задержал дыхание. Его сердце, казалось, стучит прямо в черепной коробке. Сообщение удалено. Lando: ОСК Lando: НЕ СМОТРИ ПРОСТТИИ Оскар с трудом разжал дрожащие пальцы. Osc: Всё ок. Подумал,закусил губу. Добавил: Osc: Забей. Бывает. Он швырнул телефон на соседнюю подушку, будто тот обжёг ему пальцы. Оскар выключил свет и упал на спину, прижав ладони к глазам. Под веками плясали яркие пятна, но за ними чётче, чем любое послесвечение, стоял его образ. — Забудь, — прошептал он в тишину. — Просто забудь. Глупая случайность. Ошибка. Просто ошибка. С кем он вообще собирался этим делиться?.. Насколько часто он кидает кому-то такие фотографии?.. Они с Магуи только расстались, тогда какого черта... Или это и есть причина?? Нет, какая разница, это не моё дело. Но стоило сомкнуть веки — и детали всплывали вновь. Его собственная кожа под футболкой внезапно ощутилась слишком сухой, слишком неподвижной. Он не хотел думать об этом, но тело делало это за него. Член, уже наполовину такой же напряжённый, как был у Ландо, пульсировал в такт сердцебиению, упираясь в ткань, требуя внимания, движения, трения, хоть чего-то. Мучительное, навязчивое возбуждение, сплетённое с усталостью в тугой, горячий узел. Неожиданно. Приятно. Нельзя. Он перевернулся на бок, вдавил лицо в прохладную наволочку, пытаясь охладить пылающие щёки. Простыни казались грубыми. Каждое прикосновение ткани теперь было раздражающим. Он застонал и рука, будто против воли, соскользнула с одеяла и легла на низ живота, поверх ткани. Давление ладони было одновременно облегчением и пыткой. Тепло разлилось по телу, заставив вздохнуть глубже. Он представил, что это не его рука. Представил другую — с тёмными родинками на тыльной стороне. Ту самую, что на фото лежала на поясе. Что, если бы она лежала здесь, давила с той же расслабленной силой? Что, если бы пальцы не лежали, а двигались, скользили вниз, нашли бы твёрдую, горячую плоть под тканью и обхватили её... Нет-нет-нет-нет. Оскар резко отдернул руку. Теперь он был болезненно твёрд. Возбуждение било слишком сильно, противостоя накопившейся усталости. Он пытался думать о завтрашнем графике, о данных телеметрии, о чём угодно. Но мысли сползали к тому влажному, тёплому месту между ног Ландо, где он бы не отказался оказаться прямо сейчас. Оскар снова перевернулся на спину, раскинул руки. Воздух в комнате теперь казался чертовски душным. Тело было разбито, но сон не шёл. Он так и не решился коснуться себя по-настоящему, боясь, что это только накрепко свяжет образ Ландо с этим острым наслаждением. *** Неловкость следующего дня для него была практически осязаемой. Оскар ловил себя на том, что его взгляд сам ищет Ландо в гараже, выхватывает его из толпы механиков — то сгорбленного над новыми бумажками с цифрами, то смеющегося с кем-то — а потом почти болезненно, отводится в сторону. Он злился. Злился на Ландо, пославшего эту чёртову фотку. Злился на себя, потому что не мог выкинуть её из головы. Казалось, что теперь она отпечаталась в его голове навсегда. В этот адский, выжигающий всё день в Бахрейне, Ландо, вылезая из раскалённой кабины, был весь мокрый, его комбинезон чуть ли не дымился. С громким стоном облегчения он расстегнул верхнюю часть и откинул её на бедра, оставаясь в промокшей насквозь чёрной майке. — Чувствую себя ужасно, — простонал Ландо, хватая бутылку с ледяной водой из рук какого-то помощника. Оскар стоял в тени бокса, попивая свой изотоник. Он смотрел, как Ландо запрокинул голову и вылил на себя половину бутылки. Вода хлынула ему на лицо, залила закрытые глаза, стекла по скулам, смешалась с потом на шее. Капли задерживались в яремной впадине, блестели на ослепительном солнце, прежде чем исчезнуть под мокрым воротником майки. Это было такое простое действие, но Оскар смотрел будто заворожённый. Он всегда замечал, что Ландо красив — за рулём, во время интервью, совместных тренировках, даже когда начинал неожиданно танцевать, стараясь развеселить Оскара. Но сейчас, наблюдая за тем, как вода стекает по его обнажённой шее, по напряжённым сухожилиям, он почувствовал что-то острое и неудобное, колючее где-то внизу живота. Он увидел в реальности то, о чем так бредил вчера. Смотреть на него стало определенно... сложнее. Ландо вытер лицо согнутым предплечьем, провёл рукой по волосам, откидывая их назад, и в этот момент его взгляд метнулся в сторону. Он поймал глаза Оскара на себе. Пиастри тут же отвёл взгляд, уставившись в бетонный пол, чувствуя, как по щекам разливается предательская волна краски. Он сделал глоток из бутылки, но вода показалась безвкусной. — Оск, что-то случилось? — раздался голос Ландо. Теперь он стоял прямо перед ним, всего в паре шагов, вытирая шею полотенцем. — Просто... жарко, — пробормотал Оскар, всё ещё глядя в сторону. Наступила короткая пауза. Оскар рискнул поднять глаза. Ландо смотрел на него с лёгким недоумением. А потом его взгляд скользнул вниз, к своим собственным рукам, к мокрой майке, облепившей грудные мышцы и пресс, и медленно, очень медленно, вернулся к Оскару. Недоумение растворилось, сменившись растущим пониманием. Не отрывая взгляда от Оскара, Ландо поднял руку и провёл ладонью по своей собственной шее. Движение было нарочито неторопливым, почти ленивым, выводящим. Его пальцы прошлись по мокрой коже от уха до ключицы, смахивая капли, задержались на впадине у ключицы, будто приглашая взгляд последовать за ними. Оскар замер, чувствуя, как в горле пересыхает. Этот жест был таким... интимным. Вспышкой той самой уверенности с фотографии, но направленной на него. Ещё. Ну же. Ландо опустил руку, всё так же не сводя с него глаз и кивнул, как будто что-то подтвердил сам для себя. — Ужинать идёшь? — спросил он, уже отворачиваясь и начиная снимать защитные ботинки. — Да, — выдавил Оскар. Отказаться было бы сложнее, чем снова пережить этот взгляд. *** Они сидели за столиком в углу. Ландо пытался говорить, но его шутки звучали немного натянуто, будто он пытался играть роль самого себя, а не был им. Оскар кивал, отвечал односложно, ковырял еду вилкой. Его взгляд постоянно убегал — к соседнему столику, к огням на трассе, куда угодно, только бы не встретиться с глазами напротив. В какой-то момент Ландо резко отложил вилку. Звон о тарелку прозвучал неестественно громко. — Оск, это уже не смешно, — тихо сказал он. Оскар только хмыкнул. — Посмотри на меня. Ландо протянул руку через стол. Его пальцы, тёплые и сухие, легли на тыльную сторону руки Оскара, лежавшую рядом с тарелкой. Пиастри замер, чувствуя, как под этой кожей бьётся пульс, как тепло от ладони Ландо проникает глубже, разливается по запястью. Пиастри, будто против собственной воли, развернул ладонь кверху. Это был почти незаметный жест, но Ландо его уловил. Его пальцы слегка сместились, теперь подушечки едва касались внутренней стороны запястья Оскара, где кожа была особенно тонкой, а пульсация — особенно отчётливой. — Ландо, — выдохнул Оскар, наконец подняв взгляд. — Ты... должен быть осторожнее. Ландо слегка наклонил голову, но его пальцы не дрогнули. Оскар заметил еле уловимую ухмылку, которая сразу же пропала. — С чем? — С такими... фотографиями, — Оскар вынудил себя выговорить это слово. Он чувствовал, как под прикосновением Ландо его собственный пульс учащается. — Если бы ты отправил их не тому... Их могли распространить. Это может быть катастрофой. Для тебя. Для команды. Нужно... Я не знаю, найти кого-нибудь в реальной жизни. Ландо слушал, его лицо стало почти серьёзным. Он медленно провёл большим пальцем по тонкой коже на внутренней стороне запястья Оскара. Один раз, лёгкое движение, от которого по руке Оскара пробежали мурашки. — О, ну, я очень постараюсь, — сказал он, и его голос прозвучал насмешливо. — Я не думал, что ты будешь думать об этом... Но раз так, знаешь, ты прав. Это было глупо. Безответственно. Мне жаль, что ты это увидел именно так. При таких обстоятельствах. По-настоящему жаль. Оскар почувствовал странное облегчение, смешанное с новой, ещё более острой волной смущения. Он захотел отдернуть руку. — Да ладно, хорошо, — пробормотал он. — Забудем? Но Ландо, кажется, не хотел. Он смотрел на Оскара через стол, и в его глазах снова появилось то самое выражение — понимание, смешанное с чем-то острым, личным. Оскар не убирал руку. — Ты не дослушал, — усмехнулся Ландо. — Мне жаль, что ты увидел именно фото. — Он наклонился ближе. — Ведь, я думаю, ты был бы не против разглядеть более детально... Я очень даже рад, что оно попало именно тебе. Слова были слишком невероятными, но прикосновение на его запястье делало их реальными. Кожа горела в том месте, где лежали пальцы Ландо. — Что? — только и смог выдавить он, и его собственный голос прозвучал неестественно хрипло. Ландо ничего не ответил. Но по его лицу медленно растеклась улыбка. Он посмотрел на Оскара. Его пальцы наконец оторвались от кожи. Нет, пожалуйста. Жгучее ощущение осталось. Ландо встал, отодвинув стул. — Спокойной ночи, Оск. Завтра тяжёлый день. И ушёл, оставив его сидеть за столом с недоеденной едой и с рукой, которая всё ещё лежала ладонью вверх, словно ожидая, что прикосновение вернётся. *** Спортзал команды утром был почти пуст. Оскар пытался найти спасение в тяжёлой, монотонной работе. Становая тяга. Гриф холодный под его пальцами, шероховатый от износа металла. Он сосредоточился на дыхании, на напряжении спины, на отрыве веса от пола. Мышцы приятно горели. Он только начал движение вверх, чувствуя, как тяжесть распределяется по ногам и спине, когда на пол перед ним упала тень. Черт. Ну нет (да). Ландо остановился вплотную сбоку и молча стал наблюдать, сложив руки на груди. Оскар опустил штангу, встал прямо, вытирая пот со лба полотенцем. Сердце бешено колотилось. — Спина округлилась в конце, — Ландо сделал шаг ближе, сократив и без того крошечную дистанцию до нуля. — Покажи ещё раз. Оскар, неосознанно повинуясь его тону снова наклонился, взялся за гриф. Рука Ландо легла на его поясницу, прямо на оголённую кожу под закатанной майкой. Спокойно. Дыши. — Здесь, — сказал Ландо. Его пальцы были тёплыми, шершавыми от мозолей. Они твердо вжались в мышцы, показывая как правильно. — Держи жёстко. Не проваливай. Оскар замер, затаив дыхание. Прикосновение заметно жгло. Рука медленно скользнула выше, к середине спины, легла между лопаток. Вес ладони, её тепло, казалось, проникали сквозь мышцы. — Теперь сведи их, — прошептал Ландо. Он наклонился вперёд, и его губы оказались в сантиметре от уха Оскара. Дыхание, влажное и горячее, обожгло кожу. — Сильнее. Я чувствую, как они расходятся. Оскар попытался свести лопатки, но его тело будто онемело под этим прикосновением, парализованное близостью и пробирающим шёпотом прямо в ухо. Ландо издал тихое, одобрительное «хм», вибрация которого отозвалась где-то глубоко в животе Оскара, и, наконец, убрал руку. Но не отошёл. Он остался стоять так близко, что Оскар чувствовал тепло его тела через тонкую ткань своей майки, ощущал излучение его кожи. — Пробуй, — скомандовал Ландо. Оскар сделал вдох и потянул штангу вверх. Мышцы напряглись, вес оторвался от пола. Он выпрямился, концентрируясь на движении, и в этот момент Ландо сделал ещё один шаг, входя в его стойку. Это было частью коррекции, проверки баланса, но границы как будто стёрлись. Его твёрдое, горячее бедро прижалось к бедру Оскара. Слишком плотно. Через два слоя спортивных штанов, в этом мимолётном соприкосновении он ощутил незнакомую твёрдость, упирающуюся в него. Ближе, пожалуйста. Его член давил через ткань. Ландо задержался на этой секунде, позволив Оскару прочувствовать всё до конца. Его лицо оставалось спокойным, сосредоточенным на «технике выполнения». Только его темные глаза метнули в Оскара быстрый взгляд, полный молчаливого вопроса и вызова. Затем он плавно отступил, разомкнув контакт. Утрата того давления, того тепла, была почти болезненной. — Так лучше, — сказал он своим обычным, ровным голосом, будто только что он проводил лекцию, а не старался вывести Оскара из себя. — Но в верхней точке всё равно клонишься вперёд. Ещё раз. Оскар опустил штангу. Его руки дрожали. Внутри, между его собственных бёдер, пробежала волна горячего, стыдного напряжения, ответившая на тот намёк. Его собственный член начал наливаться кровью, плотно прижимаясь к внутреннему шву шорт. Он стоял, согнувшись над грифом, и не мог заставить себя выпрямиться, встретиться с ним взглядом. Воздух внезапно оказался слишком спёртым, не подходящим для тренировок. Он чувствовал каждый сантиметр кожи, которого только что касался Ландо. И тот тлеющий, предательский след, который тот оставил на его бедре, горел теперь ярче любого ожога. Оскар заставил себя выпрямиться, опустив штангу с глухим стуком о резиновые плиты пола. Он старался не смотреть на Ландо. Его взгляд был прикован к блинам на грифе. — Ещё раз, — повторил Ландо. В его голосе не было давления, только непоколебимая уверенность, которая, казалось, заставила бы любого подчиняться. Оскар кивнул, чувствуя, как его воля тает. Он снова наклонился, взялся за гриф. На этот раз его спина была идеально прямой — он думал только об этом, о прямой линии от копчика до затылка, чтобы избежать любого нового замечания, любого повода для прикосновения. Он жаждал его. Оскар потянул, вес поднялся легче, техника сработала. Он замер на мгновение, ощущая легкое жжение в мышцах спины. Рука Ландо легла между лопаток, точно на то место, которое только что было исправлено. Пальцы слегка сжали напряжённую мышцу. — Молодец, — прошептал Ландо. Его губы касались шеи Оскара, шепот был таким тихим, что больше чувствовался, чем слышался. — Вот так и надо. Совершенно правильно. Дыхание Ландо обожгло его кожу. Слова, произнесённые таким шёпотом, в такой близости, звучали неприлично интимно. Он будто хвалил его не за технику, а за что-то другое. За то, что он выдержал. За то, что не сбежал. За то, что его тело сейчас реагировало так, как нужно было. Ему. Рука скользнула вниз по позвоночнику, ощутимо проводя ладонью по каждому позвонку через мокрую от пота майку. Всего пара секунд. Но движение было настолько однозначным, настолько... собственническим, что у него перехватило дыхание. Казалось, по тому пути, что проложила ладонь, теперь остался невидимый шрам. Затем давление исчезло. Ландо отошёл, и пространство вокруг снова наполнилось обычным воздухом спортзала, запахом резины и металла. — Продолжай, — бросил Ландо через плечо, уже направляясь к стойке с гантелями. — Ты сегодня в форме. Оскар остался стоять над штангой. Он закрыл глаза, пытаясь вернуть контроль над своим телом, над бешеным ритмом сердца, над растущей, неудобной твердостью в паху, которую тесные шорты уже не могли скрыть. Тренировки перестали быть спасением. Как ни выматывал он себя на дорожке или со штангой, физическая усталость лишь притупляла края, но не гасила жар под кожей, который разжигал один лишь случайный взгляд Ландо. Тот стал невыносимо навязчивым, тактильным — его прикосновения к плечу, спине, теперь стали такими обыденными для них, но все ещё безумно горячими. В пятницу Оскар дошёл до душевой на автопилоте, ноги будто ватные, мышцы приятно гудели после нагрузки, но это удовлетворение было ничтожным по сравнению с тем, что бушевало внутри. Он мечтал о том, чтобы просто постоять под горячей водой, растворить в ней и нескончаемую усталость, и это навязчивое желание. Он толкнул дверь, и густой пар, ударил ему в лицо. Вместе с ним пришло осознание: он не один. Ландо уже был там. Конечно, он был там. Он что-то напевал, низкий, неразборчивый мотив, который терялся в шуме воды, но был слышен как тихое, расслабленное мурлыканье. Он не видел Оскара, или делал вид, полностью погружённый в растирание кожи. Его спина, мокрая и блестящая, мышцы, играющие при каждом движении рук, его бёдра, сильные и... Ну только не опять. Оскар заставил себя двинуться, чувствуя, как каждый шаг даётся с огромным усилием. Он шагнул к дальнему душу, но его взгляд, предательский и неконтролируемый, не хотел уходить от любования прекрасным. Узкая талия, резкий, изящный изгиб, и затем — округлые, упругие ягодицы, напряжённые от устойчивой позы, совершенные по форме. Вода стекала по ним, очерчивая каждую мышцу, каждую выпуклость, каждую ямочку у основания позвоночника, прежде чем слиться в общие потоки по сильным задним поверхностям бёдер. Интересно, на том фото, со спины открывался такой же вид? Вид, от которого в горле пересыхало, а ясные мысли вдруг испарялись также, как капли воды. Оскар слишком резко отвернулся, включая свою воду с такой силой, что чуть не сорвал кран. Он уставился в белую стену, чувствуя, как жар разливается по его лицу, по шее. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь острой, локализованной болью заглушить другое, разлитое по всему телу чувство. Не просто смотреть. Подойти. Прикоснуться. Провести ладонью по гладкой коже, почувствовать под пальцами твёрдые мышцы, вдавить в них пальцы, ощутить, как они подадутся, а затем напрягутся в ответ. Обхватить эти бёдра. Прижаться. — О, Оск! Оскар вздрогнул, будто пойманный на месте преступления. Он медленно обернулся. Ландо стоял и смотрел на него с той самой, непринуждённой улыбкой, которая теперь все больше казалась наигранной. Его взгляд — быстрый, оценивающий — скользнул вниз, по телу Оскара, задержался ниже. Оскар почувствовал, как горит его кожа, и бессознательно, жалко прикрылся, повернувшись боком и скрестив руки. — Кстати, насчёт завтрашнего сетапа, — Ландо говорил спокойно, деловито, как будто они сидели в кафе, а не стояли обнажёнными в нескольких метрах друг от друга. Он снова повернулся к воде, подставляя спину и те самые, сводящие с ума изгибы, будто предлагая их для рассмотрения. — Инженеры вроде говорили что-то про увеличение развала для более быстрых поворотов в третьем секторе. Или это я ослышался? Какие, мать твою, повороты. Почему именно сейчас!? Оскар пытался слушать слова. Честно. Но его мозг отказывался работать, захлёстываемый кровью, что стучала в висках. Желание подойти сзади, прижаться к этой мокрой, скользкой спине всей грудью, обвить руками узкую талию, прижать свой твёрдый член к этой упругой плоти было таким острым, таким всепоглощающим, что у него закружилась голова и потемнело в глазах. Он просто не мог думать нормально. — Я... не уверен, — выдавил он, голос хриплый, сдавленный от нечеловеческого напряжения. — Кажется... да. Наверное. — Понятно, — Ландо кивнул, начиная вытираться полотенцем. — Ладно, посмотрим завтра. И знаешь, было бы хорошо, не только стоять неподвижно под водой столько времени. Он улыбнулся через плечо, и в этой улыбке явно было понимание того, что творится в голове и в теле Оскара. И принятие этого. Почти поощрение. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, унеся с собой своё мокрое, дразнящее тело. Оскар прислонился лбом к холодной кафельной плитке. Он хотел прикоснуться. Хотел этого так сильно, что это пугало. *** Самолёт команды только вылетел. Оскар, устроившись у иллюминатора, пытался отгородиться от мира наушниками, но даже самый громкий бит не мог заглушить присутствие человека в соседнем кресле. Ландо с самого взлёта вёл себя как хозяйская кошка, ищущая самое удобное место. Он ворочался, его локоть то и дело натыкался на руку Оскара, колено — на колено. Каждое касание казалось ему намеренным. Хотя, ведь так и есть, да? Внезапно Ландо откинулся на спинку и громко, с явной наигранностью, вздохнул. — Боже, как же неудобно. Он потянулся, заставив суставы похрустеть, а затем, без тени сомнения или какого-либо предупреждения, его голени в мягких серых спортивных штанах тяжело опустились прямо на бёдра Оскара. Вес неожиданный, тёплый. Оскар подался вперёд, едва не выронив планшет. Он почувствовал, как мышцы его собственных ног напрягаются, пытаясь принять и уравновесить эту внезапную ношу. — Так-то лучше, — констатировал Ландо. Он даже не повернул голову, не посмотрел, чтобы убедиться, что Оскар не против. Он просто устроился так, закинув руки за голову, и прикрыл глаза. — Не шевелись, ладно? Идеально легли. Так. Хватит. — Ландо, какого черта? — начинает возмущаться Оскар. — Не нуди, — Ландо выдохнул, устраиваясь поудобнее. — Будь хорошим напарником, и дай мне отдохнуть. Хотел ли Оскар по-настоящему отстоять своё мнение? Может быть потом. Хотел ли не позволить Ландо сделать то, что тот желает? Определенно, нет. Теперь Норрис лежит неподвижно, лишь его большой палец на руке, закинутой за голову, слегка постукивал в такт несуществующей мелодии. Полная расслабленность хищника, уверенного в своей безопасности и в покорности жертвы. Он знал, что Оскар не сбросит его ноги. Он знал, что Пиастри будет сидеть и терпеть. Ну, Ландо... Оскар уставился в тёмное стекло иллюминатора, но видел только смутное отражение салона и контур своего собственного лица. Он не дышал слишком глубоко, боясь, что движение грудной клетки, малейший вздох потревожит эту унизительную сцену, и Ландо передумает. Он ощущал каждую нить ткани, разделяющую их кожу, и ему мучительно хотелось, чтобы её не было. Чтобы этот тёплый, твёрдый вес лежал прямо на его оголённой коже, чтобы он мог почувствовать всё: и шероховатость спортивной ткани снаружи, и, под ней, живые, упругие мышцы. Ландо слегка пошевелился, и его нога сместилась на дюйм ближе, к внутренней поверхности бедра Оскара. Пиастри почувствовал, как его собственная нога дрогнула в ответ. Норрис тихо, почти неслышно вздохнул во сне — или, скорее, притворяясь спящим. Его ступня слегка повернулась, и её боковая часть мягко прижалась именно к тому самому месту. Оскар резко выдохнул. Его глаза широко распахнулись. Давление было несильным, но не случайным. Оно не могло быть случайным. Правда ведь?? Оскар не смел пошевелиться. Весь его мир сузился до этой единственной точки контакта — до давящего, тёплого веса на его члене, который теперь стоял, болезненно твёрдый, отзываясь на это давление мучительной, сладкой пульсацией. Он чувствует. Стыд, гнев, возбуждение и полная беспомощность сплелись в одно. Он был полностью во власти этого человека, который притворялся спящим. Так они и летели. Ландо — в позе полного, почти царственного владения ситуацией и чужим телом. Оскар — в оцепенении, с телом, превратившимся в один сплошной, пылающий нерв под этой тяжестью, с сознанием, разрывающимся между желанием оттолкнуть эту наглость и жгучей, постыдной потребностью прижать её к себе ещё сильнее, подвинуть свои бёдра навстречу, увеличить это давящее, унизительное, восхитительное трение. Оскар никогда бы не признал себе, что ему это чертовски нравится. Ну, или только пока. *** Темнота за окном в Монако всегда усыпана огнями яхт, но Оскар их не видит. Перед глазами, будто на заевшей плёнке, прокручивается один и тот же кадр: узкая прямая перед тоннелем, красное и синее пятно в зеркале заднего вида, такие близкие, что кажется, будто он чувствует жар от их двигателей сквозь карбон своего болида, запах раскалённых тормозов, смешанный с чем-то другим — с острым, личным вызовом. Он был так близко. Всегда был так близко последние недели, сантиметры. В дверь громко стучат. Он встает, чтобы подойти и поворачивает ручку. На пороге стоит Ландо. — Не могу уснуть, — нервно проговаривает Норрис. — Войду? Не ожидая ответа, он переступает порог, плечом слегка задев Оскара, и оказывается внутри, оглядывая комнату одним быстрым, оценивающим взглядом. Оскар молча закрывает дверь. Щелчок замка в тишине звучит оглушительно. Ландо направляется к креслу в углу и опускается в него. Он разваливается на нём, запрокинув голову на спинку и уставившись в потолок. Его поза усталая, но в ней нет расслабления. Каждая мышца кажется натянутой. — Нервная гонка. Оскар остался стоять посередине комнаты, чувствуя себя посторонним на собственной территории, неловким и громоздким. Его руки лишние, он засовывает их в карманы, потом вынимает, скрещивает на груди, ощущая, как ладони становятся влажными. — Бывало и хуже, — тихо говорит он, глядя куда-то в сторону окна, на эти глупые, праздничные огни. Ландо медленно поворачивает голову. Свет из приоткрытой двери ванной падает на него сбоку, оставляя половину лица в тени, режет его профиль резкой линией. Его глаза в полумраке кажутся абсолютно чёрными, бездонными блюдцами, в которых утонул весь свет комнаты. — А у меня — нет, — серьезно говорит он. — Со мной такого не было. Никогда не было того, что я пытаюсь кого-то догнать, а он просто едет дальше, даже не пытаясь ускориться. Дышать становится определенно труднее. Оскар стоит и чувствует, будто каждый нерв натягивается. Ландо поднимается с кресла, приближается, и с каждым шагом воздух в комнате становился гуще, горячее, насыщеннее. Оскар чувствует тепло, исходящее от него. Он оказывается вплотную. Их груди почти соприкасаются, Оскар чувствует лёгкое давление футболки Ландо на свою. Но он не отступает. Оправдывает себя тем, что некуда отступать. Он не хочет. — Надоело, — шепчет Ландо прямо ему в губы. Его дыхание влажное и обжигающее, пахнет мятной зубной пастой и чем-то тёплым. — Надоели эти вздохи, когда я прохожу мимо. Надоело ждать, что ты сделаешь хоть что-то. И прежде чем Оскар находит, что ответить Ландо толкает его к креслу, заставляя сесть, и сам садится к нему на колени. Наконец-то. Спасибо. Вес его тела, мускулистого и тяжёлого, заставляет кресло жалобно скрипнуть, а Оскара — ахнуть от неожиданности и невероятно плотного контакта. Он чувствует под собой твёрдые, рельефные мышцы бёдер Ландо, которые он так полюбил за это время, и жар, прожигающий тонкую ткань шорт. Рука Ландо впивается в его волосы у затылка, откидывает голову назад, обнажив уязвимую линию горла. Вторая рука упирается ладонью ему в грудь, прижимает к спинке кресла с силой, которой невозможно было сопротивляться. — Вот так, — шипит Ландо. Его губы касаются уха Оскара, зубы слегка задевают мочку, посылая по спине электрический разряд. — Сиди. Наслаждайся. Смотри. Теперь ты никуда не денешься. Его рука с груди скользит вниз, под футболку Оскара. Длинные пальцы, шершавые от постоянного контакта с рулём, проводят по прессу, исследуя каждый сантиметр, заставляя кожу под ними покрываться мурашками. Большой палец цепляется за пояс спортивных штанов, надавливает на выступающую кость таза. — Скажи «стоп», — голос Ландо низкий, хриплый от напряжения. — Если на самом деле ты этого не хочешь, скажи, и я встану и уйду. И больше ничего не будет. Никогда. Скажи. — Ландо, Боже, я... Но его пальцы уже забираются ниже, прощупывая твёрдую, чётко обозначившуюся линию под тонкой тканью. Проводит по всей длине через ткань, нажимая, растирая, вызывая у Оскара резкий, сдавленный стон, который вырывается вопреки его воле. Прикосновение настолько властное, что у него мутнеет в глазах. Оскар не может сказать. Вместо этого его собственные руки, наконец сорвавшись с места, будто освобождённые от пут, впиваются в бока Ландо. Как же приятно. Он держит его, не давая отступить, пальцы впиваваются в плоть, подтверждая без слов своё согласие, свою готовность, свою собственную, дикую потребность. Ландо издает короткий, низкий, довольный звук, приподнимается на коленях, плотнее прижимаясь к Оскару, и тот чувствует твёрдый, горячий член, давящий на его собственный. Губы Ландо находят губы Оскара в поцелуе. Зубы, язык, абсолютная власть. Он контролирует глубину, ритм, само дыхание Оскара. Пиастри отвечает с той же яростью, впиваясь пальцами в его бёдра, чувствуя, как под ним тело Ландо бьёт волной напряжения, как оно двигается, ища трения, создавая развратное, невыносимо приятное давление. Ландо отрывается от него, его дыхание прерывистое, губы влажные, покрасневшие и слегка покусанные. — Видишь? — он шепчет, его глаза горят в полумраке торжествующим огнём победы над ним. — Ты этого хотел. С самого начала. Хотел, чтобы я пришёл и взял это. Ты мог бы просто попросить. Он снова целует его, и на этот раз его рука опускается между ними, что заставляет их обоих выдохнуть сдавленный стон прямо в поцелуй. Ландо двигает бёдрами, вынуждая Оскара брать то, что он сам предлагает, на своих условиях. Он берёт, и заставляет Оскара отдавать всё. — Оскар, — выдыхает Ландо. Их лбы соприкасаются. — Мне нужно, чтобы ты сказал, что ты этого хочешь. Скажи мне. Сейчас. — Невыносимо хочу. Горло сводит. Он упирается руками в мятую хлопковую майку на спине Ландо, чувствуя под тканью жар кожи, и тянет её вверх, к шее. Ландо помогает, сбросив её через голову одним резким движением. И вот он, обнажённый по пояс, сидящий на нём верхом, кажется ему Богом, и Оскар может наконец видеть, касаться без преград. Его ладони скользят по напряжённому прессу, останавливаясь на сосках — тёмных, небольших, твёрдых, отзывающихся лёгким, судорожным вздрагиванием на каждое прикосновение. — Ты... — начинает Ландо, но речь его прерывается, превратившись в стон, когда Оскар наклоняется и берёт один сосок в рот, проводя по нему шершавым языком и слегка покусывая кончиками зубов. Ландо вскрикивает, его бёдра дергаются вперёд. Руки Ландо опускаются между ними, пальцы лихорадочно расстёгивают пуговицы на штанах, тянут за молнию. Холодный воздух комнаты ударяет по оголённой коже, а затем его горячая ладонь обхватывает их обоих. Кожа к коже. Оскар ахает. Чувство ошеломляющее — тепло, трение, влажность смазки, выступившей на головках. Терпение Ландо, и так висевшее на волоске, лопается. Его губы снова находят ухо Оскара. — Хочу больше. Дай мне больше. Позволь мне... Он сползает с его колен, опускаясь на пол между расставленных ног. Оскар, ошеломлённый, смотрит, как он наклоняется, и тёплый, влажный рот, только что целовавший его, обхватывает головку его члена. Он взвывает, вцепившись пальцами в волосы Ландо, чувствуя, как невероятное, обжигающее тепло и влага охватывают его. Это слишком, это сногсшибательно, как будто он никогда не чувствовал ничего подобного. Ландо работает ртом с бестыдной отдачей, язык кружит вокруг чувствительной уздечки, губы плотно сжимаются, создавая лёгкий вакуум, который тянет Оскара на самую грань безумия. Он чувствует, как нарастает знакомое, неумолимое давление внизу живота и едва успевает выдохнуть хриплое, сломанное предупреждение: — Ландо, я... сейчас... я кончу... Ландо тут же отпускает его с громким, мокрым, неприличным звуком, оставив член Оскара блестящим от слюны и собственной смазки, пульсирующим в такт бешеному сердцебиению. Он подымает голову, его губы такие блестящие. — Не сейчас, хорошо? — его голос звучит хрипло. — Помоги мне. Он снова оказывается у него на коленях. Адреналин, смешанный с всепоглощающим желанием, стучит в висках. Он наклоняется, и их рты снова сливаются в поцелуе, солёном от его смазки, полном взаимного голода. Ландо ловит его правую руку, подносит ко рту и, не отрывая тёмного, пристального взгляда от глаз Оскара, берёт два его пальца — безымянный и средний — в рот, обхватывает их губами, тщательно смачивая слюной, его язык обвивает каждый от основания до кончика, оставляя мокрый, горячий след. Оскар смотрит, заворожённый, не в силах оторвать глаз, чувствуя, как этот умелый язык скользит между его пальцев, готовя их для проникновения. Это так невероятно, так развратно и доверительно одновременно, что низкий, хриплый стон вырывается из его груди неосознанно. — Вот так, — шепчет Ландо, его дыхание чертовски горячее на влажных пальцах Оскара. Он медленно отпускает их, и слюна тонкой, переливающейся нитью тянется между его нижней губой и кожей Оскара, прежде чем порваться.— Теперь... попробуй. Не бойся причинить боль. Я скажу, если будет нужно. Оскар замирает на секунду, его пальцы дрожат. Он кладет ладонь на левую ягодицу Ландо, чувствуя горячую желанную плоть и проводит средним пальцем по промежности, нащупывая тугой, пылающий жаром мышечный узелок, скрытый между сжатых половинок. Ландо мелко вздрагивает всем телом, его спина выгибается. — Не бойся, — хрипит Ландо, толкаясь навстречу. — Я сказал, что готов. Я хочу этого. Оскар надавливает подушечкой пальца. Мышцы сжимаются, но под постоянным, уверенным давлением, они поддаются, и кончик его пальца медленно погружается внутрь на первую фалангу. Ландо со свистом выдыхает, его пальцы впиваются в бёдра Оскара, костяшки белеют. — Ты такой невероятный, Ландо,— выдыхает Оскар. Внутри невероятно туго, жарко, влажно и тесно. Он замирает, позволяя Ландо привыкнуть к этому вторжению, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются. — Двигай, — приказывает Ландо, его голос сдавленный, но твёрдый. — Просто... двигай. Мне нужно больше. Оскар, ведомый этими словами, осторожно начинает вводить палец глубже, до самого основания, до самой костяшки. Ландо стонет, низко и глубоко, но его бёдра сами двигаются, насаживаясь, поощряя его, прося больше. Оскар начинает выводить палец и снова вводить, медленно, чувствуя гладкие, горячие стенки, нащупывая маленькую, упругую выпуклость, от прикосновения к которой Ландо вздрагивает и шепчет: — Да...Тут... Ещё... Добавь ещё, — прерывисто просит Ландо, упираясь лбом в плечо Оскара. — Я готов для двух. Оскар, дрожит, снова смачивает пальцы в собственном рту, добавляет слюны, и осторожно, медленно вводит указательный рядом со средним. Ландо пытается сосредоточиться на дыхании. На плавном, медленном скольжении пальцев Оскара,что так медленно, терпеливо раздвигаются внутри. Оскар чувствует, как тело Ландо открывается с доверием, которое одновременно пугает и восхищает. Он двигает, разводит в стороны, стараясь подготовить его как можно тщательнее, боясь причинить боль, но ещё больше боясь остановиться, прервать этот невероятный процесс. Его собственный член, стоящий и капающий прозрачной смазкой, болезненно пульсирует от этого зрелища — от вида своей руки, двигающейся между ягодиц Ландо, от каждого сдавленного, хриплого звука, вырывающегося из его горла, от осознания того, что происходит, и того, что произойдёт дальше. — Хватит, — наконец хрипло шепчет Норрис, отстраняя его руку. Глаза Ландо остекленевшие от желания, лицо раскрасневшееся, губы приоткрыты. — Теперь ты. Войди в меня, хорошо? Сейчас. Я хочу чувствовать именно тебя. — Но... Мы не... Оскар замирает. Он видит тот же безрассудный, осознанный расчёт в глазах Ландо — быстрый, почти невидимый кивок, добровольное согласие на риск. Ландо приподнимается выше, направляя твёрдую, налитую кровью, тяжёлую длину члена Оскара к своему подготовленному, влажному от слюны входу. Оскар держит его за бёдра, его пальцы впиваются, оставляя белые отпечатки на коже. — Медленнее, пожалуйста, — выдыхает он, больше умоляя себя, чем Ландо, чувствуя, как дрожат его собственные руки, как подкашиваются ноги от предвкушения. — Пожалуйста... Но терпение Ландо иссякает. Он наклоняется, фиксирует взгляд на глазах Оскара, и опускается. Мгновенное, жгучее сопротивление растянутого, но всё ещё тугого кольца мышц, а затем — податливое, невероятное, шокирующее поглощение, сантиметр за сантиметром. Они оба стонут. Оскар чувствует, как его член, будто сам по себе, погружается в узкую, влажную, невыносимо горячую и тесную глубину, как его головка проскальзывает дальше, и он оказывается внутри полностью, до самого основания. Мысль об этом, об этой невероятной близости, о том, что он сейчас внутри Ландо, что их тела соединены самым интимным из возможных способов, заставляет его застонать снова. Ландо кажется, что он вот-вот взорвётся. Он чувствует себя таким наполненным. Его бёдра сжимают бёдра Оскара в отчаянной попытке облегчить ощущения. Он делает глубокий вдох и медленно двигается. Мышцы сжимаются вокруг Оскара с такой силой, что он жмурит глаза, впиваясь пальцами в задницу Ландо. — Боже... Оскар... — голос Ландо срывается на хрип, он опирается руками на его плечи. — Ты... ты весь внутри. Я чувствую тебя. Оскар хнычет. Ландо начинает двигаться. Сначала осторожно, поднимаясь почти до головки, оставляя только кончик внутри, и снова опускаясь, медленно, позволяя Оскару почувствовать каждое сжатие, каждое движение мышц. Потом сильнее, увереннее, набирая ритм. Его пальцы сильнее впиваются в грудь Оскара. Каждое движение погружает Оскара глубже. Он отвечает толчками навстречу, входя в ритм, его руки скользят по гладкой спине. — Я чувствую себя так хорошо, Ландо, — тяжело шепчет Оскар. Его голос звучит напряжённо. — Это так горячо. Они находят свой ритм — немного грубый, но идеально подходящий для них двоих, высекающий искры где-то в сознании. — Ландо, теперь я точно... не могу... я... — он выдавливает предупреждение, его голос кажется чужим, сорванным, полным отчаяния и наслаждения. — Внутрь, — прерывает его Ландо, его глаза дикие, а голос — хриплый, срывающийся, но все ещё требовательный. Движения становятся ещё резче, отчаяннее, он сильнее, глубже насаживается на него, заставляя Оскара терять последние остатки контроля. — Кончи в меня. Я чистый. Я хочу это почувствовать. Хочу почувствовать, как ты заполняешь меня, какой ты горячий внутри. Отдай мне всё. Эти слова, это невероятное разрешение, это слепое, безумное доверие и откровенное желание становятся последней каплей. Оскар вскрикивает, погружается в Ландо до самого основания, впиваясь пальцами так, что, наверное, останутся синяки, чувствуя, как его член пульсирует, изливая горячий, жидкий поток семени прямо внутрь него. И правда лучшее, что он испытывал за последнее время. Оскар чувствует, как он заполняет Ландо, как оно остаётся там, как часть его теперь навсегда будет внутри. Руки обвиваются вокруг талии Ландо и крепко прижимают к себе, пока Норрис кончает. Из него вырывается какой-то бессвязный лепет, и он судорожно изливается между их телами. Ландо содрогается последний раз, а затем падает вперёд, на грудь Оскара, полностью обмякший и тяжёлый. Сердце бьется как бешеное. Оскар чувствует остаточную пульсацию своего собственного члена, и липкую, остывающую влагу между их животами. Мысль о том, что они только что сделали — должна была пугать, вызывать панику. Но её подавляет оглушённая нежность и чувство обладания. Он держит в объятиях того, кто только что отдал ему всё, доверил самое уязвимое. Ландо первым шевелится, его все ещё голос охрипший. — Вот... чёрт. Вот чёрт. Оскар смеется, руки крепче обнимают Ландо, прижимая его ближе, чувствуя, как бьётся и его сердце — часто-часто. — Да, — шепчет он, губы касаются мокрых, тёмных волос Ландо на макушке. Он целует их. — Чёрт возьми, да. Именно так. Они лежат так, прислушиваясь к дыханию друг друга, когда Оскар наконец, медленно и неохотно, выходит из него, оставив внутри часть себя и ощущение пустоты, которое тут же заполнилось новой, более спокойной близостью.