Мне не нужна твоя дружба

Седьмое апреля одна тысяча девятьсот девяносто второго года. Дом Уиллеров гудит, несмотря на вечер – Нэнси по работе разговаривает по телефону, пока Джонатан возится вокруг неё с праздничными украшениями. Карен вместе с Джойс готовит "свой лучший ужин" – она так говорит на каждом дне рождении своих детей и, что уж юлить, это каждый раз правда. Холли корчит рожицы Майку и наигранно клянется, что не оставит ни одной свечи на торте не задутой собственной персоной, в то время как брат так же наигранно закатывает глаза и изображает испуг. После они заливисто смеются. Лукас и Макс наблюдают за Дастином, который упорно ищет какую-то песню на радио. И он находит. По всему дому разносится "feels like teen spirit" из хитового альбома, вышедшего около года назад. Тед внезапно появляется, но лишь для того, чтобы под хохот друзей попросить сделать потише. Что же, его просьба выполняется. Теперь Nirvana играет не на весь дом, а всего лишь на весь первый этаж, это же является прямым выполнением столь вежливого прошения? Кажется, всеобщий смех становится даже громче музыки. Уилл в закрытой комнате на втором этаже зажимает уши пальцами. По позвоночнику идут мурашки. Он ненавидит громкую музыку. Он ненавидит хлопушки. Он ненавидит чёртовы шумные вечеринки и дни рождения. И больше всего он ненавидит быть в этом один. Но это и не его праздник, и его, в общем-то, никто и не спрашивал. Надо лишь сделать вид, что всё нормально, что, как он и говорил лучшему другу, кошмары стали приходить реже, что он больше не ощущает мир вокруг нереальным, что его не пронзает холодный пот на знакомых улочках. Надо лишь на ещё один день притвориться. Ради Майка. В руке он сжимает сверток, завернутый в броскую упаковочную бумагу. Стены на секунду начинают дышать.

***

Праздничный торт красив и огромен как никогда; конечно, ведь на день рождения Майка Уиллера, по ощущениям, съехалась половина Хоукинса, – с тех пор, как все стали разъезжаться, в этом доме так шумит максимум телевизор. Все собираются внизу, за праздничным столом, и потихоньку начинают трапезу, а особенно радостная Холли подозрительно утихает. Окна открыты нараспашку, чтобы запах свежеприготовленной пищи и в будущем жжёных свеч не затухал в доме. Становится прохладно, и лёгкий ветерок колышет пламя над белой сладкой громадиной. Карен произносит тост, и все чокаются с соседями – кто соком, а кто чем-то покрепче. Уилл делает глоток чего-то очень разбавленного и слегка морщится от головной боли, быстро переводя взгляд на Майка, – тот увлечён не тостом матери, не тортом и не другими присутствующими, он внимательно смотрит Байерсу прямо в глаза с немым вопросом и лёгким испугом. Уилл думает, что позже их снова ждёт разговор об этом. Оба вздрагивают, когда Макс запевает "Happy birthday to you", а собравшиеся вторят ей. Уилл почти сразу подхватывает, и Майк нервно улыбается, переходя глазами на лицо Джойс, сидящей напротив. Уиллер задувает свечи и резко бабахает хлопушка, а из неё на стол, одежду и волосы струится блестящий серпантин, – это Холли подготовилась. Никто не собирается её ругать, хотя за некоторую порчу еды в другой день она бы отправилась в свою комнату: Карен и Тед улыбаются, и... Это всё, что успевает увидеть Майк, до того как перевести взгляд на застывшего и бледного как смерть лучшего друга. Уилл больше не видит гостей. Он видит лишь мерцание лампочек, которые, как ему кажется, начинают мигать. Он не слышит смех – он слышит рёв Истязателя разума. И ему снова безумно холодно. Он не помнит, как оказался здесь, на втором этаже. Он не помнит, почему дверь заперта. Он не помнит, почему Холли плачет. И он точно не помнит, почему обернулся в одеяло на полу, а всё тело дрожит так сильно, что сводит зубы. Джойс ломится в комнату и зовёт его по имени, пока Джонатан и Нэнси, судя по звукам, пытаются её успокоить и увести вниз. Их тихие голоса, по сравнению с воплями матери, звучат через дверь весьма приглушенно. Всё вокруг кажется нереальным. Этот гам. Свет этих лампочек, что расплывается, как при астигматизме. Собственное судорожное шмыганье. Теплота тяжёлого одеяла. И абсолютно нереальным кажется Майк, в спешке влезающий в окно и растерянно смотрящий на него пару секунд, прежде чем крепко, даже слегка грубо обнять и прижать его голову к своей груди. – Всё хорошо. Сейчас тысяча девятьсот девяносто второй. Ты в безопасности. Уилл, я здесь, я рядом. Всё будет хорошо, – кудрявый повторяет, как мантру, не ослабляя объятий. – Я... Даже в твой день рождения... Даже в твой блядский день рождения... – тихо шепчет Байерс, пока Уиллер перебирает его волосы, пахнущие зелёным яблоком, – я опять всё испортил? Прости. – Заткнись. Ты ничего не испортил, – так же тихо отвечает Майк, – это всего лишь день рождения. За дверью Карен поспешно что-то твердит всем остальным, и дверь перестаёт шататься от стуков. Воцаряется тишина. – Изнанка. Она ушла навсегда. Мы все видели, как Оди её уничтожила. Но иногда мне кажется... Что Генри возвращается, понимаешь? Или кто-то ещё. Или что-то ещё. Я будто слышу биение сердца в потолке, и я чувствую себя таким... Беззащитным? Или жалким. Я не знаю... Я как будто ветеран войны. Войны, о которой знает дюжина человек. И мне так стыдно... Так стыдно! Я действительно... Извини. Мне стоило остаться дома. – Как ты себе это представляешь? Байерс, ты просто придурок. И хватит извиняться. Ты ни в чем не провинился, – Уиллер почти шепчет и привычно еле касается губами лба лучшего друга, – Уилл, посмотри на меня. Пожалуйста. Старший наконец поднимает стеклянные заплаканные глаза на Майка. Тот смотрит в ответ с испугом, смешанным с непонятной нежностью, и Уилла это немного отрезвляет. – Я видел, как мигал свет. Этого же не было, да?.. – кудрявый медленно качает головой из стороны в сторону, – Майк, скажи мне честно. Я пугаю тебя? – Нет, конечно же нет! – и это наполовину правда, потому что может Уилл Майка и не пугает, но его состояние... Он же слышит через тонкие стены их съёмной квартиры, как Байерс умывается после кошмаров, даже когда ложится всего на пару часов после ночной смены в библиотеке искусств. Замечает аккуратно сложенные на столе блистеры таблеток, которые ему прописал врач и которые, как Майку кажется, совсем не помогают. Напрягается от того, что комната Уильяма заперта изнутри, когда кудрявый уходит на работу в свободное от учёбы время, и все так же заперта, когда приходит. И, конечно, видит рисунки. Жуткие, пугающие рисунки. Они, наверное, никогда не поговорят об этом, потому что Майк, на самом-то деле, заходил в его комнату без спроса, и видел много всего того, чего не должен был, но... Уилл мать его Байерс очень часто рисует себя мёртвым. И да, это действительно ужасно пугает. Старший чуть отстраняется, и Майк ослабляет хватку, плавно перенося ладони на плечи друга, надеясь, что тот не почувствовал, как дрожит его собственное сердце. – Друзья не врут. Я вижу, как ты смотришь на меня. И вообще, ты почти постоянно пялишься, ты в курсе? – Я... Я просто переживаю за тебя. Повисает тошное молчание. – Может, ты хочешь поехать домой, в Иллинойс? Прямо сейчас? – продолжает Майк. – Чтобы окончательно и бесповоротно испортить твой день рождения, огорчив примерно сто процентов присутствующих? – Уилл грустно изображает на лице что-то, отдалённо напоминающее улыбку. – Это всего лишь блядский день рождения. Все подарки уже подарены. Я и так уже успел задолбать каждого, поэтому все будут только рады, что им останется больше торта, – Уиллер звучит весьма ободряюще, – что думаешь? – Мне очень жаль. – Я спрашивал, что ты думаешь насчёт того, чтобы прямо сейчас поехать домой, – кудрявый вздыхает и поднимается с колен, – я попрошу маму отложить несколько кусочков, хорошо? Ты пока собирайся. Майк уже собирается идти к двери, но Уилл ловит край длинного рукава чужой свободной футболки и очень тихо зовёт: – Майк? – Да? – тот оборачивается. – Спасибо большое, – спасибо-я-люблю-тебя-Майк-Уиллер-большое, – за то, что ты рядом. – Не за что. Лучшие друзья? – полное враньё. Уилл отпускает чужой рукав, шмыгает, вытирает кулаком глаза и с нервной улыбкой кивает. На миг он будто снова втягивает ноздрями зараженный морозный воздух. – Лучшие друзья, – такая же ложь в ответ.

***

И они действительно уезжают через полчаса. Майк ни перед кем не извиняется, но это и не нужно – всё понятно без слов. Лукас и Макс помогают усталому Байерсу собирать свои вещи, а Дастин останавливает Майка на лестнице и роняет: – Как часто? – Чаще, чем хотелось бы, – Майк только вздыхает и неопределённо пожимает плечами. – Ты поэтому ему ничего не говоришь? – Чего не говорю? – Уиллера передергивает. Это риторический вопрос. – Брось, Майк, ты ведь знаешь, о чём я. И Лукас знает. У тебя ведь есть шанс, раз Уиллу тоже не нравятся... – Мне нравятся девочки! – возмущённо тихо перебивает Майк. – И поэтому ты с детства таращишься на Уилла, как на второе пришествие? – Дастин, мы не будем это сейчас обсуждать. Поверь мне, я пытался, но момент был упущен. – Значит, ты плохо пытался! – Заткнись, ты ничего не знаешь, – бросает Майк и торопливо спускается по лестнице вниз. Карен на крыльце вручает ему контейнер с двумя толстыми белыми кусками торта и перед прощанием берет руки сына в свои. – Майк. Я хочу тебе кое-что сказать. Всё-таки, у тебя сегодня день рождения, и... – Мам, я всё равно увожу Уилла домой, – перебивает кудрявый. – Нет-нет, я не об этом. Просто... Тебе теперь двадцать один. Ты уже совсем взрослый. А взрослые люди могут не только покупать алкоголь, но и... Разговаривать, понимаешь? О том, что важно. С теми, кто дорог, – миссис Уиллер мягко улыбается и выпускает руки Майка из своих. Да вы издеваетесь? – но да ладно. Как Уилл себя чувствует? – Он будет в порядке, – Майк переминается с ноги на ногу, сам не зная, говорит ли правду. Этот разговор его сильно напрягает, – и не вини Холли. Она не знала. Парень обнимает мать, машет рукой Макс и ребятам, с тревогой смотрящим из окна второго этажа, и, звеня ключами, поспешно идёт к машине. Джойс, встречаясь с Уиллером взглядом, кивает ему и на прощание целует в щеку своего сына, сидящего на переднем сидении. – Миссис Байерс, я скоро привезу его к Вам, вот увидите, – очевидная ложь, – или Вы к нам приезжайте! – не совсем ложь, но всё ещё далеко от истины. – Хорошо, Майк, – Джойс устало приподнимает уголки губ до чего-то, похожего на улыбку. В этом они с Уиллом как капли воды, – пожалуйста, береги его. И себя. – Обязательно. До свидания, миссис Байерс. Кудрявый плюхается на водительское сиденье, закрывает дверь и молча пристегивается. Уилл делает то же самое и обессиленно засыпает через пять минут дороги, а Майк не может не кидать на него взгляд каждые пять минут даже не потому, что боится, – всё позади и Байерс в полной безопасности, – а потому, что Уилл очень красивый, когда спит. И когда бодрствует. И особенно – когда рисует.

***

Маленькая комнатка без окон погружена во мрак. Похоже на мансард, и даже во тьме Уилл находит это помещение безумно знакомым. Здесь он не чувствует страх, холод и мурашки, только шероховатый приятный пол под босыми ногами. Вскакивает и делает два шустрых шага вперёд, почти утыкаясь лбом в скошенную крышу, – да, ровно два шага, как и всегда. Кладёт ладони на удивительно тёплый шершавый гипсокартон и на ощупь движется направо. Замазанный шпаклевкой шов – значит, ещё пара шагов. Прямая стена. Направо по стене. Перила и деревянная, скрипящая под весом тела лестница. Тринадцать ступенек вниз – он уже давно их сосчитал. Звук шумящей воды из-под крана и скрежет тарелок друг о друга. Секунда. Три. Пять. Семь. Загорается мягкий жёлтый свет, он не режет глаза после темноты, и Уилл не щурится, отнюдь, – он с волнением ищет. И, конечно, находит. Это его личная утопия. Майк с широкой улыбкой оборачивается, будто чувствует, как его худощавую бледную спину сверлят счастливые зелёные глаза. – Проснулся? – Уиллер сразу бросает мыть посуду и поспешно вытирает мокрые руки о домашние длинные шорты. – Прошел месяц, а я как будто вечность тебя не видел, – Байерс договаривает фразу с придыханием, стоя уже в плотную к Майку и сплетая с ним пальцы. Чёрт, какие же тёплые и родные руки. Он скучал. – Месяц? Уилл! Прям так соскучился, пока спал? – кудрявый удивлённо-восторженно поднимает брови и сгибает руку в локте, медленно и нежно касаясь губами тыльной стороны чужой ладони. Уилл чувствует, как будто прямо сейчас расплачется от любви, которая его переполняет, и крепче переплетает пальцы. – Безумно. Почему ты не пришёл на мой день рождения? Я так тебя ждал... – Кот, о чём ты? Твой день рождения был пять месяцев назад, – парень озадаченно смотрит сначала Байерсу в глаза, потом на губы, а после переводит взгляд на их ладони, – плохой сон? Может, я могу загладить свою вину чашкой хренового кофе? – и пухлые губы снова разъезжаются в улыбке. – Ты знаешь, о чём я, – Уилл на секунду отводит глаза на гору недомытой посуды и после подаётся вперёд, чтобы чмокнуть парня, – извини, сегодня не смогу тебе помочь. Я чувствую, что у нас очень мало времени. – Что это значит? – У меня был приступ и, думаю, мне скоро придётся покинуть тебя. Ненадолго, – "для тебя ненадолго". – Мне стоит волноваться? – Майк хмурится в ответ. – Нет, не думаю. Просто... Возвращайся поскорее, пожалуйста. Я очень тебя люблю, помнишь? – И я тебя люблю, – Майк будто понимающе улыбается и свободной рукой притягивает парня ближе к себе за талию. После расплетает их пальцы, чтобы убрать непослушные волосы Уилла со лба, ведёт вдоль задней стороны шеи, а после чуть надавливает и касается своими губами губ Уилла так же нежно и эфемерно, как и руки. – Уилл! Уилл! – Байерс отчаянно пытается ответить на поцелуй более страстно, но он уже не чувствует губ парня. Как и его ладони на своей спине, – Уилл! И перед глазами снова Майк, только уже другой. Волосы сильно отрасли, лёгкая щетина гладко выбрита вчерашним днем, и почему-то этот Майк очень яростно его трясёт и смотрит округлившимися от испуга глазами. – Мы приехали?.. – старший заспанно оглядывается по сторонам, но видит лишь еле проглядывающееся сквозь темноту и слабо освещающих её фонарей поле в окне машины, – что? Почему ты меня разбудил? Что-то случилось? – Уилл, тебе снился кошмар? Снова? – Что? Нет! – Уилл хмурится и даже начинает чувствовать некоторое недовольство. Кошмар? Это был райский сад, предел мечтаний! – А? Тогда почему ты плачешь? Я просто... У тебя слезы по щекам, я подумал, что тебе опять плохо. И ты считал во сне... До тринадцати. Байерс проводит ладонью по щекам, чувствуя влагу, и вздыхает. И почему так не вовремя? Второй раз плакать во сне о Майке прямо перед Майком – какая глупость и позор! – Мне снился очень хороший сон. Такой счастливый, что ты и представить себе не можешь. Давай скорее доберёмся домой, – произносит тихо и с такой тоской, что Майк мгновенно чувствует себя виноватым во всех грехах этого мира, не исключая распятие Христа. – Оу, извини, пожалуйста... Я не знал. Нам ещё час ехать, можешь ложиться обратно и досматривать. Мотор шумно заводится. Уилл снова вздыхает, думая о том, что досмотрит, возможно, в июне или даже июле – этот сон последнее время приходит к нему всё реже. – А что за сон? Если это, конечно, не секрет, – Майк нервно отбивает пальцами мелодию на руле, слегка набирая скорость. – Да так... Любовного характера. – А, это? Чёрт... Я придурок. Реально, прости меня. Может, я могу загладить свою вину чашкой хренового кофе?.. Уилла передергивает, и он резко поворачивается к Майку. Это что-то слишком личное. – Откуда ты узнал? – голос внезапно становится громче и резче. – Узнал что? – Уиллер снижает скорость и подглядывает на лучшего друга в ответ. – Отвечай честно, я говорил ещё что-нибудь во сне? – Что-то про то, что прошёл месяц, и всё, больше ничего ты не говорил! Я клянусь! Друзья не врут! Уилл откидывается обратно в кресло так же резко и отворачивается к окну, выдерживая паузу молчания. – Извини. Просто он мне то же самое сказал. Минуты, знаешь, три назад. – Оу, я... Я понял. Прости. Но больше ты правда ничего не говорил. Мне жаль, – кудрявый возвращается к привычной скорости и продолжает барабанить по рулю. Молчит около минуты, подбирая слова, и нарушает тишину, – я верю, что вы когда-нибудь, типа, встретитесь. Ментальная связь и всё такое, не просто же так он тебе так часто снится. Может, это родственная душа твоя или что-то в этом роде. – Что-то в этом роде... – тихо соглашается Уилл. Он думает, Майк никогда не догадается, что они уже встретились, причем много, много лет назад. Или проигнорирует такой очевидный знак. Байерс даже не знает, что хуже – то, что Майк полнейший идиот, не замечающий очевидного годами, или то, что Майк раз за разом строит из себя полнейшего идиота ради их святой дружбы. А у Уиллера вина со стыдом внутри смешиваются с детской, жгучей ревностью. Такой необъяснимой, жуткой и инфантильной, что виски начинает жечь. В смысле, "что-то в этом роде"? Он сам развил этот диалог и теперь так глупо зол, что это просто бред. Нет, он, конечно, не думал, что Уилл начнёт это отрицать. Если честно, он вообще не думал. Но... Это ведь они с ним родственные души, разве нет? Это ведь он собственной персоной живёт с Уиллом, успокаивает его, делит быт, делает всё, что может! А какой-то парень из сна, значит, справляется гораздо лучше, абсолютно ничего не делая, и заслуживает особенного места во вселенной Уилла Байерса? Конечно, в последний год они начали меньше времени проводить вместе, но это все равно весьма обидно, поскольку во вселенной Майка Уилл с самого их знакомства расположился наверху пьедестала. К слову, не то чтобы кудрявый вообще верит в байки Байерса про то, что этого парня не существует. Нет, он вполне себе предполагает, что это Кёртис Уайт, тот высокий блондин из группы Уилла с первого курса, которому хочется крепко приложить кулаком по виску, а лучше телепатически сломать кости и выдавить глаза (но это уже самые смелые желания). Вот, кто на самом деле должен был стать жертвой Векны. Лишь от мысли об этом у парня на скулах непроизвольно начинают играть желваки. Майк тормозит на обочине и отстегивает ремень безопасности. Возможно, он не самый хороший лучший друг в мире. Возможно, он реально дерьмовый лучший друг. – Я покурю. – Что такое? – Устал, пока ехал, – как будто Уилл-лучший-друг-Байерс не знает, что за сигареты Майк хватается только в самых крайних случаях, когда нужно быстро успокоиться. – Друзья не врут, – парень тоже вылезает из машины и наблюдает за тем, как Уиллер спешно закуривает. – Сколько ещё раз за сегодня из твоих уст прозвучит эта фраза? – Много, если ты не перестанешь мне врать, – вполне резонно подмечает Уилл. – Я не вру, – бросает Майк и затягивается. – Друзья. Не. Врут. – Ладно! Ладно! Хочешь услышать это? – движения Уиллера становятся более резкими, как и темп речи, и он начинает размахивать сигаретой в воздухе, заставляя Уилла засомневаться, действительно ли он хочет это услышать, – я приревновал тебя! К чуваку из твоего сна! Ты доволен? Меня вот это ужасно раздражает. Может, иногда я вру. Типа, во благо, конечно. Но... Чёрт. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив здесь, в реальном мире, а не во снах с каким-то... – ненавистным мне придурком, – парнем. Чтобы ты не убегал в сны и рисунки, в ночную работу, чтобы ты... Просто был счастлив здесь, – со мной, – я понимаю, как тебе тяжело, и то, через что ты прошёл, было просто уму непостижимо. Ты самый важный человек для меня... Самый лучший друг, который у меня мог быть. И я скучаю по временам, когда мы играли в моём подвале, или когда мы только переехали к студгородку, или... – он осекается, проглатывая слова. Они не говорят о том, что было прямо перед Калифорнией, когда Оди потеряла силы, – я понимаю, но, может, наша дружба смогла бы это преодолеть? Как когда-то? – Ты серьёзно, Майкл? – Уилл внезапно тоже взрывается. На контрасте с воображаемой утопией, поддержка Уиллера звучит для него абсолютно отвратительно и давяще, – понимаешь, как мне тяжело? Тогда скажи, как я должен быть счастлив в этом мире, где у меня приступ от чёртовой хлопушки твоей младшей сестры? Где у меня нет никого, кому можно полностью открыться? Где... – У тебя есть я! Блять, у тебя есть я! – вмешивается младший, но Байерс продолжает: – ...я не могу нормально отпраздновать свой день рождения, потому что праздники пугают и провоцируют это нечто, сидящее внутри меня? Где я даже не могу... Не могу... Не могу произнести что-то вслух, даже самым близким, – слова застывают в горле неприятным, словно смятая бумажка в клетку, комом. Он правда не может произнести этого вслух, ведь он гораздо более плохой друг, чем Майк. И врёт он гораздо больше, только, кажется, лимит этого вранья исчерпался в тот неудобный момент, когда правда тоже не может быть высказана, – мы больше не беззаботные дети. По крайней мере не я. Докуривай свою блядскую сигарету и отвези меня уже домой без этих дебильных попыток в разговор. Ты ничего не понимаешь, Майк, совсем ничего. Я думаю, мы с тобой больше не говорим на одном языке, – Уилл плюхается обратно в машину и хлопает дверью. Майк выругивается, бьет кулаком по крыше машины и откидывает бычок в сторону. Всё оставшееся время они едут в гробовом молчании. Уилл вспоминает, что так и не отдал Майку подарок на день рождения. Когда они в ночи приезжают к съёмной квартире, Майк молча паркует машину, а Уилл молча заносит вещи по боковой лестнице в их квартиру. Первый нервно облизывает губы и искренне не знает, что он может сказать, чтобы снова все не испортить, а второй просто не хочет больше ничего слушать. Не сегодня. Не завтра. Возможно, никогда. И когда Уиллер, уставший и вымотанный, стягивает футболку и плюхается на свою кровать прямо в спортивных штанах, а уже через несколько минут крепко засыпает, даже не закрывая дверь, Байерс тихо оставляет на полу у комнаты длинный свёрток, обмотанный подарочной упаковкой.