Мне не нужна твоя дружба

Майк просыпается ранним утром от того, как сильно у него ломит спину и шею, и обнаруживает себя на прохладном полу возле двери друга. Всё так же запертой двери. Смотрит на простенькие наручные часы – семинар начнётся только через четыре часа, и по-хорошему надо ещё немного вздремнуть, потому что после учёбы его ждут на рабочем месте – варить кофе фрешменам, софоморам, джуниорам и сеньорам. Вообще-то он любит это дело, и даже знаком с половиной университета благодаря своей подработке – хотя, друзей от этого больше не стало, потому что в голове парня мелькает один лишь Уилл. Это клетка, в которую он сам себя загнал. Кто только не хочет дружить с Майком Уиллером. Кто только не хочет с ним встречаться. Кто только не хочет секса без обязательств. Но ни один из них не захотел бы, если бы знал, что у Майка в голове и за плечами. Психотерапевт Уилла называет это "психотравмой", но Майк думает иначе. Хоукинс действительно был проклят, и это повлияло на каждого, кого коснулось. И если проклятие Векны кануло в небытие, то другие проклятия, их личные, не собираются отпускать жителей из цепких когтей. Да, внешне все так счастливы, будто ничего этого не было: мама весело пела на дне рождении, Холли притащила хлопушку, да и у Нэнси в жизни, вроде как, всё сложилось, но... Он знает. Он видит, за дверью спит живое доказательство – за каждым что-то тянется. И как бы Уилл не плакал в приступах и не извинялся, его собственное проклятие кажется ему самым постыдным из всех. Это проклятие смотреть, но не трогать. Проклятие быть не далеко, но и не близко. Проклятие обнимать, а после молча сидеть у запертой двери, отвергнутым и униженным. Проклятие невысказанности – ведь кому он может пожаловаться? Это ничто по сравнению с болезнью Байерса, от которой он пьёт таблетки, ежедневно борясь со своими почти осязаемыми демонами. Страдания Майка не достойны даже считаться страданиями. Он не знает, что кроме Изнанки у Уилла с ним есть общее проклятие – любить. И он не знает, что именно оно Уилла, кажется, уже почти съело. Майк поднимается на ноги, прислушиваясь. За дверью начинается неторопливая возня. Это значит, что Байерс проснулся, и, наверное, он знает, что Майк под дверью, и надо подождать каких-то пять минут, они смогут поговорить и решить всё это недоразумение, и... Старший так не выходит из своей комнаты проведать друга. Шесть часов утра – слишком рано для позора, но Уиллер и здесь отличился. Кудрявый аккуратно ретируется в свою комнату и прикрывает за собой дверь, чтобы его пробуждение и, как он надеется, в целом ночное присутствие остались незаметны чужому глазу и слуху. Спина всё ещё ужасно болит после твёрдого пола.

***

Вчерашний щелчок закрытой двери ставит нелепую точку отсчета их взаимного молчания. Молчания, к которому Майк не может привыкнуть, как ни старается. Не недельного. Не месячного. Больше. Они даже не делятся друг с другом тем, как проходят экзамены. Не делятся результатами. Не делятся планами на лето. Поехать к родным, даже по отдельности, не могут, потому что тогда пришлось бы разговаривать. И Майк начинает много курить и смотреть телевизор. Каждый день на кухонном столе появляются две тарелки, две вилки, два стакана – но никогда не одновременно. Майк продолжает делать сэндвичи не для себя, но они из раза в раз портятся в холодильнике, нетронутые, как те, что были сделаны для перемирия. Иногда, очень редко, они сталкиваются телами на кухне, но взглядами – никогда. Майк больше не пытается разговаривать – Уилл ясно дал понять, что не пойдёт на контакт, и дальнейшие унижения не имели бы никакого практического смысла. Безжизненный пол уже забыл протоптанную по нему дорожку из комнаты одного парня в комнату другого. Когда приходит письмо от Лукаса, Майк после прочтения суёт его в щель между полом и дверью в чужой комнате. Он знает, что Уилл его прочитал, но они же не разговаривают. И ответ он пишет в одиночестве. Письма от миссис Байерс и Джонатана попадают к зеленоглазому таким же образом, только не вскрытые. Порой из-за разных графиков они могут вообще не видеться неделями, и тогда кудрявому кажется, что Уилл опять в Изнанке. Будто их разбросало по параллельным мирам. А иногда, когда Майк заходит в ванную, он находит её ещё влажной и тёплой, с запахом яблочного шампуня и каштановыми волосами в сливе. Ещё иногда Уиллер пользуется этим шампунем, потому что... Да потому что, блять, скучает, и это не стыдно признавать. Это их холодная война. Их личный железный занавес. И она не может окончиться белым флагом и капитуляцией. Кажется, единственный возможный исход – освобождение территории. Но самым сложным, на самом деле, оказывается не отчуждения и не редкий тихий плач в соседней комнате. Самое сложное – слышать вопли ночью; слышать, как парень за стеной задыхается; слышать, как на пол сыпятся вещи, которые Уилл раскидывает в отчаянии. Первый – майский – угнетает Майка своей поразительной длительностью; он ещё никогда не сталкивался с такими долгими приступами, но он же знает, что Байерсу не нужна его помощь. Второй – июльский – уже не шокирует, а скорее убивает изнутри. Это не случайность. Это система, в которой проживать это в одиночестве – осознанный выбор Уильяма. Кареглазому остаётся только беззвучно разбито плакать, пока за стеной парень громит свою комнату и после, всхлипывая, примерно столько же времени убирается в ней. Майку кажется, что следующих пронзительных мучений за стеной и своего бездействия он не выдержит. И тогда ему действительно... Придётся съехать. Придётся смириться и отпустить Байерса справляться самому окончательно. Нового приступа он ждёт, как смертного приговора, где-то глубоко внутри надеясь, что этого никогда не произойдёт. Но это происходит. Двадцать седьмого июля Уилла начинает ломать, когда они сталкиваются в кухне-гостиной и старший совершенно случайно смотрит Майку прямо в глаза впервые за несколько долгих месяцев. Когда весь этот искусственно выстроенный Байерсом хрупкий мирок разбивается от одного лишь взгляда, как и пустая кружка, оглушительно разлетающаяся острыми керамическими осколками по полу. Защита Уилла ломается так стремительно, что он даже не делает попытки убежать в свою комнату. Парень падает на корточки, прижимает ладони к ушам и начинает дышать чаще, покачиваясь из стороны в сторону, пока его зрачки расширяются. Язык немеет, стены начинают двигаться, как единый живой организм, и покрываться лозой, а одно лёгкое будто проломилось, потому что вдохнуть полной грудью становится невыполнимой задачей. Майк знает, что это значит. Майк знает, что нужно делать. И теперь Майк не может позволить себе упустить возможность помочь. Уиллер не смотрит под ноги, даже не думает об этом. Ни секунды. Два шага вперёд по хрустящей керамике – тоже опуститься на корточки, прижать к себе плачущего Уилла со спины так крепко, как это возможно, и аккуратно сдвинуть чужую ладонь, открывая ухо. Старший не сопротивляется. Потом – привычно уткнуться носом в волосы и начинать мантру. – Всё в порядке. Сейчас тысяча девятьсот девяносто второй год, ты в безопасности, я рядом, – Уиллер чувствует, как парень дрожит, и встаёт на колени, чтобы принять более устойчивое положение, – ты не один здесь, и ты больше не в Изнанке. Я могу закрыть окно, если тебе станет теплее, только скажи, – слышны только всхлипы, – только хотя бы посмотри на меня, или дай мне знак, и я сделаю всё, что нужно. Уилл крепко цепляется за запястье Майка и почти сразу отпускает его, не поднимая головы, и тот понимает всё без слов. То, что Уилл сказал тогда. Что они больше не говорят на одном языке. Это неправда. Кудрявый отстраняется, мгновение думает и после одной рукой решительно обхватывает спину Байерса, а другой берет под коленями, и поднимает на руки. Эта тяжесть успела стать непривычной, но не неподъемной. Парень выносит Уилла с кухни уже аккуратнее, перешагивая через крупные осколки, но всё равно оставляя за собой ярко-красные пятна, и опускает уже в своей комнате – он не может позволить, чтобы чужая комната вновь заполнилась мучением. Садится напротив, уже не боясь наткнуться на осколок, и крепко накрывает его руки своей ладонью, бережно поглаживая; целует в лоб, судорожно перебирая волосы и продолжая шептать. Уилл медленно перестаёт дрожать. – Извини... – наконец обессиленно шепчет он. С того момента, как упала кружка, Байерс так и не решился ещё раз посмотреть в карие глаза. Майк замечает это, но он так ужасно скучал по чужому голосу (хотя, честное слово, надеялся услышать его снова не в таких обстоятельствах), что не награждает особым смыслом, – ты ранен?.. – Не извиняйся, – Уиллер спешно оглядывает комнату и наконец замечает кровавые разводы на выходе из неё и собственный болезненный зуд в стопах, – ничего страшного, просто царапины. Сам виноват. – Я помою пол и уберусь, прости за этот беспорядок. – Нет, нет, не стоит. Отдохни немного. Я сам. Ты многое пережил за последнее время, – потому что четыре приступа за четыре месяца это действительно много. – Всё в порядке, не переживай за меня. Правда, не обращай внимания. Тебе стоило просто оставить меня в одиночестве, – наглое враньё, но голос поразительно быстро становится спокойным. Уиллер не выдерживает. – Заткнись. Всё в порядке это когда ты воешь за стеной или когда рисуешь себя мёртвым? – слова сами срываются с губ, негромко, но решительно, и ему уже плевать, – когда ты несколько дней подряд берёшь ночные смены или, может, когда еда в холодильнике не появляется, а та, что купил я, не пропадает никуда, кроме бездны моего желудка? Или, возможно... – Послушай... – Ну уж нет, это ты меня послушай, Уилл. Возможно, когда я не вижу тебя две недели и вообще не в курсе, жив ли ты ещё? Знаешь, что мне сказала твоя мама, когда мы уехали? Беречь тебя. И себя. А знаешь, что сказала моя? Что взрослые мы не потому, что можем покупать себе алкоголь, а потому, что можем разговаривать с теми, кто дорог, о том, что важно. А я не справляюсь ни с одним из этих напутствий, и вижу, как твой мир рушится, и мой тоже... – Послушай, Майк. Мой мир не рушится. Он всегда был таким. Ты просто этого не замечал. Это и есть моя "нормальность", – бесстрастно отвечает Уилл. – Но я знаю, что всё может быть по-другому, лучше! Я видел это своими глазами! Я лишь хочу помочь, но ты не даёшь мне этого сделать! – Майкл. Мне жаль, что ты порезался из-за меня. И, наверное, я благодарен тебе за то, что ты не дал мне пробыть в этом долго. Но это не меняет формата наших отношений. Ты должен это понять. Как прежде уже не будет. И твоя помощь мне не нужна. – Скажи мне хотя бы блядскую причину! Байерс задумывается на минуту. Нет, он ничего не скажет. Ни сейчас, ни потом. Его "тринадцать ступенек" попрощался с ним в июне в его же собственном сне, превратив его в очередной кошмар, и теперь это всё окончательно не имеет никакого смысла. Пусть лучше Уилл останется в памяти Майка грубым, чем жалким. – Ты очень много треплешь языком. Меня это бесит. Всё, что ты говоришь – сплошная бессмыслица и ложь. Сам-то веришь в это? – и медленно поднимается с колен, чтобы уйти в свою комнату. – А ты веришь в то, что сейчас говоришь? Друзья не лгут. – А ты мне и не друг. Когда Уилл удаляется, Майк скуривает три сигареты подряд, а после идёт убираться и перевязывать ноги.