Падение

Гермиону сопровождала не только Мирта - рядом с ней шагала охрана: пять мужчин, облачённых в одинаковые чёрные мантии, лица скрыты под масками, движения - точные, слаженные, пугающе бесшумные. Они шли слишком близко, нависая над ней, как живой заслон, и она чувствовала их холодное, плотное присутствие каждым нервом кожи. Металлические пряжки, стянутые на их перчатках, тихо позвякивали при каждом движении. Этот конвой выглядел настолько абсурдным, что Гермионе хотелось рассмеяться: пятеро вооружённых магов, против неё - без палочки, без магии, на ногах едва стоящей. Она могла бы сломать себе шею, но не сбежать - браслеты будут держать её, ошейник едва дает дышать. И всё же они сопровождали её так, будто в любой момент она способна сокрушить их всех. Они вышли к огромным, массивным чёрным вратам поместья - высоченным, с коваными узорами в форме переплетённых змей, чешуя которых поблёскивала в тусклом дневном свете. Холод от тёмного, гладкого металла ударил по коже. Воздух вокруг был тяжелее, чем снаружи, пропитанный магией, тянущейся к ним, как липкая паутина. Охранники исчезли одновременно - резкий хлопок трансгрессии разорвал воздух. Мирта осталась. И только тогда Гермиона заметила, что её руки дрожат. Она теребила складки своего чёрного платья, ткань на ней сидела криво, и казалось, что вот-вот порвётся под напряжением. Лицо Мирты было каким-то мертвенно-бледным, как если кто-то вытянул из неё кровь. И Гермиона поняла. Мирта Флетли - волнуется. Её губы были сжаты в тонкую линию. Щёки едва заметно тряслись. Но в глазах… В глазах сверкало нетерпение. Жадное предвкушение. Радость. Она дрожала не от страха - от возбуждённого ожидания. А это означало только одно. Она ведёт её к Волан-де-Морту. Горло Гермионы сжалось, как если бы туда затолкали ледяной обруч, и она не смогла вдохнуть сразу. Внутри образовалась пустота, в которой разом замерзли все чувства. Её пробил озноб. Она не видела его со дня Битвы за Хогвартс. Тогда он стоял над поверженным Гарри, пьяный от победы, и его голос был сухим, бесцветным, как хруст костей. С тех пор этот звук преследовал её. И мысль, что он увидит её сейчас - слабой, грязной, в сорочке, на цепи - была хуже боли. Сам факт, что он может не только пытать её магией, но и… изнасиловать… Нет. Стоп. Не туда. Она не позволит себе думать об этом. Это разрушит её раньше времени. Её разум трещал уже от одной мысли. Достаточно. Она оттолкнула образы, которые пытались прорваться в сознание - грязные, липкие, от которых кожа покрывалась мурашками ужаса. Скрежет металла вырвал её из оцепенения. Ворота распахнулись. За ними стоял домовик - маленький, высохший, с длинными пальцами и глазами, в которых застыл немой крик. На нём была старая ткань, когда-то белая, теперь - грязно-серая, пропитанная пятнами и пылью. На крошечном лице - синяки, багровые и синеватые, один захватывал почти всю щёку. Подтеки выглядели свежими. Гермиону охватили жалость… и гнев. Такой, что он обжёг. - Добро пожаловать в Малфой Мэнор, - проскрипел он голосом, в котором не осталось ничего живого. - Господин ждёт вас. Он протянул руки - длинные, тощие, с костяшками как камешки, и мгновение спустя их скрутило трансгрессией. Гермиону снова вывернуло изнутри. Мир дёрнулся, провернулся, размазался, и её слабое, истощённое тело, уже пережившее слишком много трансгрессий за день, не выдержало рывка, рухнуло на холодный мрамор. Камень был таким ледяным, что казалось, он вытягивает из неё последние остатки тепла. Желудок поднялся к горлу, её затошнило, но она только стиснула зубы, проглотив это чувство. Подняла голову, давая глазам привыкнуть к темноте. Она оказалась в комнате, где воздух казался неподвижным, тяжёлым, словно в нём не было кислорода. Здесь не было ни окон, ни щелей. Единственный источник света - густое, колеблющееся пламя в камине. Оно бросало на стены красно-оранжевые отблески, из-за которых создавалось впечатление, что камень дышит огнём. Воздух был затхлым, горячим, пахнущим горелой пылью и чем-то ещё - змеиным, влажным, холодным. Перед камином стояло кресло. Оно было слишком большим, слишком тяжёлым, словно сделано из чёрного дерева, которое пило кровь. Она подняла взгляд. И увидела ЕГО. Лорд Волан-де-Морт изменился - стал хуже. Его кожа, лишённая пигмента, теперь напоминала пергамент, натянутый на череп. Лицо - без носа, с плоскими, узкими прорезями ноздрей. Губы отсутствовали - только бледная линия рта, похожая на разрез. Глаза… впалые, тёмные, горящие злой, вязкой пустотой. Они были такими же, как прежде - только глубже. Страшнее. Мертвее. Ноздри - прорези, тянущие из воздуха страх. Губ не было - только линия, рождённая холодом. Его глаза - змеиного, мертвенного оттенка, были впалыми, но отталкивающе живыми. В его длинной, тонкой руке лежала Бузинная палочка - Гермиона узнала её мгновенно. Она казалось, пульсировала, впитывая дыхание комнаты. У ног извивалась Нагайна. Огромная. Массивная. Её чешуя вспыхивала металлическими отблесками, а язык, раздвоенный, касался воздуха в едва слышном шипении. Мирта, всё это время державшая цепь, выскользнула вперёд. Она дёрнула так резко, что ошейник впился в кожу Гермионы, и та, не удержавшись, упала почти у самых ног темного мага. - Ваше превосходительство, - протянула Мирта сладким, тягучим, почти жалобным голосом, в котором звенела дрожь восторга. - Для меня огромная честь лично привести вам скверну. - Спасибо за ваши услуги, миссис Флетли. Можете убираться, - раздался шипящий голос из кресла. Гермиона поднялась. Тело трясло. Каждая мышца протестовала. Но она заставила себя выпрямиться. Она не будет плакать. Не будет умолять. Не будет склонять голову. Она подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза - яростно, вызывающе. Волан-де-Морт шипяще рассмеялся, звук был похож на скрежет по стеклу. - Ты всегда была глупо храброй, как Поттер. Только с мозгами, - прошипел он. - Посмотрим, что в них. Боль ударила в голову, как раскалённая кувалда. Череп точно - треснул. Волан-де-Морт ворвался в её сознание, и Гермиона почувствовала, как её мысли вспыхивают и гаснут. Он не искал информацию - он ломал, рушил, давил. Его присутствие было холодным, вязким, скользким. Он давил на её защиту, крошил барьеры, и она понимала - долго не выдержит. Месяц пыток, месяц ежедневных вторжений легилиментов, до потери сознания. Они вытащили всё, что могли. Увидели всё, что хотели. Сейчас он делал это не ради информации. Он делал это ради боли. Но она держалась. Она делала боль своим оружием. Когда он прорвал последний барьер, боль стала физической, реальной, как удар плетью по черепу. В глазах вспыхнули искры, черные, обжигающие. Виски разорвались пульсацией. Но она не упала. Она позволила коленям согнуться только тогда, когда он вышел из ее сознания, как если выдернул из неё жилу - резким, ядовитым движением. Она тяжело дышала, воздух входил в лёгкие обжигающе, но это было дыхание живой. - Ты сильнее Поттера в легилименции… но ты такая же грязь, недостойная моего внимания, - прошипел он. - Гарри не грязь, - процедила Гермиона, поднимаясь. Голос был низким, глухим, но в нём звучал огонь. - Он был лучшим другом. А ты не достоин, произносить его имя. Если бы у неё была палочка, она метнула бы «Аваду» без секунды колебаний, так сильно она его ненавидела. Он убил Гарри. Он извратил мир. Он сломал страну. Волан-де-Морт не разозлился, он откинул свой лысый череп, и шипяще рассмеялся. Нагайна у его ног задвигалась. - С твоим характером тебе придётся несладко, - прошипел он. - Тарэс, можешь забирать её и делать, что тебе вздумается. Она твоя. По коже Гермионы прошёл холодный рой мурашек. Тишина в дальнем углу комнаты дрогнула. И она услышала шаги, тихие, размеренные, приближающиеся к ней из тьмы. Она поняла, что в комнате они были не вдвоём. Звук был мягким, но уверенным, неторопливым - шаги того, кто не прячется и не боится быть услышанным. Гермиона почувствовала, как мышцы её спины рефлекторно напряглись. Она знала о Тарэс немногое, но этого хватало, чтобы страх разлился под кожей. Дочь Беллатриссы и Волан-де-Морта - неожиданно появившаяся сразу после падения Хогвартса, выросшая от союза двух самых жестоких магов, каких знала магическая история. Она стала правой рукой Темного Лорда быстрее, чем кто-либо мог ожидать, и за несколько лет заслужила репутацию безжалостного убийцы. Имя Тарэс произносили с таким же ужасом, как имя её матери - Беллатриссы, и с тем же напряжённым почтением, с каким говорили о её отце - Волан-де-Морте. Она охотилась на оставшихся мракоборцев и тех, кто посмел сопротивляться. Она убила Грюма. Затем - Магконогалл, наставницу Гермионы, человека, который был для неё опорой, той на кого она ровнялась. Позже - Билла Уизли. Имя Тарэс стояло за десятками смертей, за живыми руинами тех, кто не выжил после встречи с ней. И если Гермиона желала кому-то искренне смерти не меньше чем самому Волан-де-Морту, то именно ей. Она никогда не видела Тарэс раньше и не могла представить, какое лицо у монстра, порождённого двумя чудовищами. И теперь, когда стало ясно, что она – её новая «хозяйка», Гермиона не знала, хуже это или лучше. Здесь не было хорошего варианта. В этом доме не существовало тех, кто оставлял своих игрушек целыми. Рано или поздно ей придётся пережить каждого из них, пока они не решат, что она больше не интересна, или пока она не сломается окончательно. Шаги становились ближе. Глухие, неторопливые, таящие угрозу. Гермиона обернулась, и невольно задержала дыхание. Она увидела высокую, гибкую фигуру, двигающуюся плавно, почти по-змеиному. В каждом движении скользила безмолвная уверенность, от которой холод расползался под кожей. Когда девушка подошла ближе, свет огня из камина прорезал тьму, и лицо проявилось - резкое, чёткое, пугающе красивое. Гермиона почувствовала, что ей не хватает воздуха. Тарэс была почти её ровесницей - может, на пару лет старше. Она унаследовала лучшее от Беллатриссы и Тома Реддла в те годы, когда они ещё были красивы - до того, как чёрная магия изуродовала их. Чёрные волосы падали тяжелой волной на плечи, отражая огонь синеватым оттенком, как у всех Блэков. Глаза - тёмные, почти черные, такие же, холодные, лишённые человеческого тепла как у её отца. Но в глубине этих глаз мигал металлический серебристый блеск - отголосок крови Блэков, что делал взгляд не пустым, а обжигающим, как сталь, которая ждёт команды разрезать. Скулы острые, резкие как грани рунного клинка, создавали лицо, на которое хотелось смотреть, но невозможно было выдержать. Губы - чёткие, полные, выразительные, нижняя чуть тяжелее, придавая выражению наглую чувственность. Нос прямой, с едва заметной горбинкой, дарующей хищную линию и еще один намёк на характерное наследие рода Блэков. И хотя её внешность была завораживающей, она лишь усиливала страх. На Тарэс была темно-зелёная рубашка, идеально подчеркивающая теплый тон кожи, и строгие чёрные брюки. В кармане - одна рука, жест небрежный, почти оскорбительно расслабленный, будто она не перед пленницей, а перед мебелью. От неё исходила лениво-тягучая власть, плотная, ощутимая. Гермиона почувствовала магию сразу - не вспышкой, а тяжёлой волной, расстилающейся по полу. Густую, тёмную, опасную насыщенную чем-то древним, чем-то, что пахло тлеющей древесиной, холодным металлом и смертью. Эта сила была природной, врождённой, необузданной, как у дикого зверя, который не нуждается в угрозах, чтобы все понимали, что он хищник. Тарэс не сказала ни слова. Она просто подняла руку - медленно, точно - и цепь, лежавшая на полу, рванулась к ней, подчиняясь, скользя, обвивая воздух, как змея, нашедшая своего хозяина. Гермиона сглотнула - коротко, болезненно, понимая: это сделано без палочки. Без слов. Без усилия. Она не ошиблась: сила магии в этой девушке не просто была - она била из неё пульсом. Она могла только надеяться: Тарэс унаследовала от родителей силу и внешность, но не их безумие. Не их садизм. Тарэс была выше Гермионы почти на голову. Она вдруг подняла взгляд и встретилась с её глазами. В тот миг внутри Гермионы что-то сорвалось - сердце застучало так мощно, что она почти услышала его. Девушка не моргала. Глаза Тарэс потемнели как трещина, уходящая вглубь камня, или это просто свет камина исказил их глубину. Выражение на её лице изменилось - незаметно, но ощутимо, пробегающим по коже током. Она резко отвернулась, как если оторвала взгляд силой, и потянула цепь. Рывок по шее был резким, режущим, и Гермиона вынужденно пошла следом, каждый шаг отдавался болью в затылке и яростью в груди. Свет ударил в глаза неожиданно - ярко, ослепляюще, так, что Гермиона на миг зажмурилась. Когда зрение прояснилось, она поняла, что больше нет тесной каменной комнаты, пропитанной змеиной тенью Волан-де-Морта. Они были в коридоре - длинном, зеркально холодном, с высокими стенами настолько гладкими, что по ним отражалось пламя факелов. Казалось, сама магия тут дышала, скользила по коже, изучала, решала, стоит ли дать ей жить ещё минуту. Тарэс шла перед ней не оглядываясь - шаг уверенный, чуть пружинистый, как у хищника, которому не нужно скрывать силу. Гермиона едва поспевала за широкими шагами, чувствуя, как холодный пол обжигает ступни. Она старалась держать голову высоко, но цепь на шее постоянно напоминала об унижении, дергая кожу в месте, где металл уже впивался в неё. Каждый шаг отзывался болью в позвоночнике, но это было лучше, чем позволить страху поселиться в голосе или взгляде. Вскоре они вышли в огромный зал. Гермиона замедлилась, пытаясь рассмотреть всё вокруг - в прошлый раз, в те страшные дни плена у Беллатриссы, её держали только в подвале, в грязной клетке, так что верхний этаж был для неё новым. Высокие колонны из полированного камня поднимались так, что их вершины терялись в полумраке потолка. На полу - мрамор, гладкий и холодный, узоры переплетались в древние символы, как если темное проклятие было выгравировано прямо под ногами. Небольшие всполохи огня в нишах танцевали на блестящей поверхности, оставляя живые тени, что двигались сами собой. Всё здесь говорило о власти - тяжёлой, удушливой, той, что ломает людей без заклятий. Она смотрела по сторонам, пыталась запомнить дорогу - каждую мелочь, колонну, узор на обоях, ковер, изгиб лестницы - возможно, однажды это позволит ей выбраться. Даже если это бесполезно. Даже если вокруг стояла древняя магия Малфоев, непробиваемая, как камень, а на руках были браслеты. Это было лучше, чем думать о том, куда именно её ведут и что собираются с ней сделать. Но мысли перегорели, когда она услышала: - Грейнджер. Голос знакомый, но теперь насыщенный чужой взрослостью, в которой не осталось ни мальчишеской неуверенности, ни сомнений. Она повернула голову, и увидела Драко Малфоя. Он изменился. Вырос, вытянулся, обрел ту аристократическую осанку, которую, казалось, впитали стены этого поместья. Но кожа - всё такая же болезненно белая, волосы - гладкие, зачёсаны назад, как глянцевая маска серебра. Глаза… такие же серые выцветшие но в них больше не было ни света, ни искры, только ледяная пустота. Он стоял в центре сияющего зала, но выглядел так, словно сам был тенью. Заметив её, он быстро пошёл вперёд, но Гермиона смотрела не на него. Рядом. На ту, кто стояла возле него. Полумна Лавгуд. Дыхание Гермионы сорвалось, точно её ударили в грудь. Полумна стояла на привязи, цепь впивалась в её шею, а тело - обнажённое, дрожащее - было покрыто синяками свежими и застывшими, как старая акварель, полосами, следами, которые оставляют не заклятия, а руки. Она была здесь. Она жила. Но её взгляд - мутный, отсутствующий, расфокусированный - говорил: часть её умерла. Мир внутри Гермионы вспыхнул. В груди поднялась горячая, вязкая ярость - та, что не нуждается в магии, чтобы убивать. Её пальцы сами сжались в кулаки до хруста суставов, лёгкие выбросили тяжёлый, дрожащий вдох, а сердце рванулось вперёд, стремясь сорвать цепь и выпустить гнев наружу. Когда Драко подошёл, Гермиона всё ещё смотрела на Полумну. На её мутные, пустые глаза. На то, что сделали с ней. На то, что сделал он. - Полумна! - позвала она, голос сорвался, как если ей прожгли горло, но девушка не отозвалась, она даже не посмотрела в ее сторону. - Что ты с ней сделал, ублюдок?! Гермиона рванулась вперёд, так резко, что воздух свистнул в ушах. Она хотела ударить его, вцепиться в лицо, сорвать ухмылку, сделать что-то... любое что-то - но цепь дернулась, стальная петля больно впилась в горло, и она остановилась, захлебнувшись яростным рывком. На миг перед глазами потемнело. Она в гневе забыла о собственном положении - о том, что сама была на цепи. Драко улыбнулся, широко, почти торжествующе, как если она преподнесла ему подарок. - Ты не изменилась, - он произнёс это с тем сладким удовольствием, которым наслаждаются люди, получившие своё. Его взгляд скользил по её телу жадно, неприкрыто, так что Гермиона едва не вскинула руки, чтобы закрыться. - Я так долго тебя ждал. Ты будешь моей. Он медленно, смакуя момент, провёл языком по губам, и её передёрнуло: от тошноты, от ярости, от желания разорвать его прямо здесь, без палочки, голыми руками. - Я лучше умру, чем это случится - выплюнула она. Драко рассмеялся - высоким, мерзким, довольным смехом. - Ты умрёшь, когда я захочу этого, - произнес Драко тоном, в котором вязкая гордыня смешивалась с болезненным удовольствием. Его голос эхом разрезал воздух зала, и это эхо отзывалось внутри черепа Гермионы мерзким, холодным звоном. - А пока тобой развлекается моя кузина, я займусь твоей подружкой. Он потянул Полумну к себе за ошейник - рывок был таким резким, что у девушки хрустнули позвонки. Полумна дернулась, не в силах даже поднять взгляд, и в ту же секунду Драко наклонился и вцепился зубами в её плечо. Это был не поцелуй, не дразнящий укус - это было нападение зверя. Хищное, осмысленное, голодное. Раздался влажный звук кожи, рвущейся под его зубами, и Полумна издала тонкий, сдавленный писк - такой, что воздух в груди Гермионы стал ледяным. Когда он резко отстранился на его губах была кровь, а на тонкой коже Полумны остался алый след, в котором отпечатался каждый его зуб - кровавый, гротескный автограф. - Не смей трогать её! - голос Гермионы сорвался, задрожал, но не от страха, от бешенства, настолько яростного, что в глазах заплясали тёмные пятна. Она дернулась вперёд, но металл цепи болезненно впился в шею заставляя стоять на месте, и кожа зазудела от пореза. - А то что? - Драко расхохотался; смех был тонким, противным, как стекло, которое режет кожу, прежде чем ты это осознаешь. - Что ты можешь без палочки и в ошейнике? - Может, ты забыл, как получил кулаком в лицо на четвёртом курсе? - прорычала Гермиона, и голос её, хриплый от боли и ненависти, разошелся по залу, как удар плети. Она сделала шаг - короткий, лишённый силы, но полный угрозы. И Драко… отпрянул. Он отступил. Его спина дернулась назад, глаза расширились, и Гермиону неожиданно пронзила горькая, почти ядовитая усмешка. Вот он - наследник чистой крови, уверенный в себе палач, хозяин чужих жизней - и всё ещё боится ее. Её. Полубессознательной, шатающейся, босой. В сорочке, которая с трудом прикрывала тело. С браслетами, что лишали магии, и ошейником, превращавшим её в собаку на цепи. Но он всё равно помнил её кулак - тот, что однажды врезался в его челюсть и оставил след. Она ухмыльнулась. Чертов трус. - Хватит, мы уходим, - голос за её спиной был низким, глухим, но в нём было железо. Приказ. И в тот же миг цепь натянулась, как удавка, металл впился в кожу, полоснул по горлу, оставив огненный след. Тарэс дёрнула её к себе, и у Гермионы перед глазами на миг вспыхнули тёмные круги, но она не дрогнула. Боль была ничем, ничтожной мелочью, по сравнению с тем, что сделали с Полумной. Она не хотела оставлять её одну. Не сейчас, не так. Но она знала - её ждёт та, же судьба… или хуже. Гермиона могла дышать только через ярость, согревавшую её изнутри. Она ненавидела этот дом, этот пол, этот воздух, их всех. Но её рот был полон горечи, и она лишь глотала её, чувствуя, как язык становится сухим, словно на нём пепел. Она шла, ноги сами двигались за Тарэс, но сознание всё ещё оставалось там - возле Полумны. Её взгляд, пустой, как небо без звёзд. Её кожа, покрытая следами. Её дыхание, которое казалось, вырывали из тела силой. На выходе она оглянулась в последний раз. Драко смотрел ей вслед. Он ждал этого взгляда. Наслаждался тем, что она увидит. Ухмыльнулся - мерзко, вызывающе - и сжал ладонью ошейник на шее Полумны. Она дернулась, пальцы её дрогнули, и она сжалась, прикрыв глаза. Гермиону накрыло отчаяние, густое, как смола, и слепая, горячая ненависть. Если бы у неё была палочка - она бы прыгнула, убила, умерла, но сделала хоть что-то. Но у неё были только кулаки, металл на коже и горький вкус бессилия во рту. Она отвернулась, иначе бы закричала. Она больше не смотрела на стены, на картины, на двери - всё вокруг превратилось в размытые тени. Она видела лишь собственные ноги, ступающие по мрамору. Камень переливался - от белого к серому, к чёрному - как будто пол жил, менялся и наблюдал за каждым шагом. Мысли в голове путались, становились рваными. Она знала Драко школьником - высокомерным, язвительным, подлым, но человеком. И пусть он был хулиганом, трусом, предателем, орудием своих родителей, он был тем, кого она как ей казалось, знала в детстве, на что он способен. Но то, что стояло перед ней сейчас, не могло быть тем мальчиком. Это было чудовище, которому нравилось ломать людей.