Луна за жемчужной занавесью

      — Спите спокойно, господин Хэ, — прошептал Цао Сяошэ.       Он чуть отстранился от лица бессмертного мастера, пристально разглядывая его. Как трепетали веки, как хмурость сменялась покоем, как он медленно погружался в желанное забытье под действием отвара.       Едва ли не каждый в Срединном царстве слышал легенды о бессмертных, живущих в горах за облаками хотя бы раз. Цао Сяошэ исключением не был. Пускай его юность и не располагала к мечтаниям о подвигах — больше беспокоили вопросы материальные, как, например, не умереть с голоду, пока перебиваешься в пыльных ночлежках, или не быть схваченным работорговцами, охотящимися на беспризорников, — иногда он любил послушать сказителей в чайных, посмотреть на уличные представления, в которых разыгрывались сцены из тех сказаний.       И, конечно же, Цао Сяошэ знал о Бессмертном небожителе и его подвигах. Пожалуй, это была единственная легенда, которую он помнил едва ли не наизусть. Не от большой любви к ней и к образу великого спасителя трёх царств, а поневоле. Когда вынужден засыпать и просыпаться под завывания уличных артистов, то эти завывания имеют свойство чрезвычайно крепко западать в память.       Бессмертный небожитель из легенд был для Цао Сяошэ чем-то постоянным: солнце восходит на востоке, сезоны сменяют друг друга, а он существует где-то там, среди облаков Обители. Как далекая луна, чей безмятежный лик сейчас таял в рассветном пламени.       Когда Цао Сяошэ впервые услышал от учителя о новом задании, то подумал, что старик выжил из ума.       Когда Цао Сяошэ отправился в злосчастный игорный дом и увидел распластанное окровавленное тело, лицо, на котором было не сыскать живого места, то убедился в своем предположении.       Сколько старику Суну уже? Цао Сяошэ был уверен — больше сотни. Давно пора. Так долго жить — точно разума лишиться можно.       Человек, с которым он повстречался, совершенно не походил на бессмертного из легенд, но вместо разочарования Цао Сяошэ испытал любопытство. Он чувствовал, будто вот-вот дотронется до цветов в отражении.       Но вместе с любопытством приходило и раздражение. Оно расползалось по всему телу будто полчище маленьких надоедливых насекомых, зудело под кожей, заставляло сжимать зубы крепко, прятать оскал за пустыми лёгкими улыбками.       Бессмертный мастер был упрям и безрассуден, подозрителен, но до глупости наивен — он доверился Цао Сяошэ, позволил ему остаться рядом, не счел его угрозой. Очень зря.       Он изумлялся быту смертных, смотрел на город, чью бедность прикрывали пестрые украшения, будто это сияющие огни звёзд Небесной реки, видел мир вокруг так, словно бы в нём не было грязи и порока, низости человеческой природы, верил в свои идеалы, охотно верил в ложь, которую ему скармливали, ведь так было правильно. Так было верно.       Моментами смесь любопытства и раздражения сменялась жестокостью, она разжигала кровь в венах, плескалась ядовитой кислотой внутри и заставляла желать худшего. Цао Сяошэ хотелось видеть крах веры в серых, будто небо перед штормом, глазах, видеть трещину на эмали лживых убеждений.       Ему хотелось стать причиной.       Но все, что он мог, так это наблюдать со всей внимательностью и ни в коем случае не пересекать черту. Видит Небо, из испытаний, выпадавших на долю Цао Сяошэ, это было одним из самых тяжелых.       Он не знал, почему его тянет к несносному бессмертному мастеру. Вопреки злости, жестокости. Сила ли это любопытства? Отголоски песен легенд, услышанных в далекой юности? Ничто не могло описать странных чувств, клубящихся глубоко внутри.       Цао Сяошэ облизал губы и на языке вновь появилась горечь трав из гадкого противоядия, а ранка на нижней неприятно заныла. Он дотронулся до неё и надавил пальцем посильнее, пока привкус не сменился железным. И почему-то он обжигал больше, чем горячий отвар, заставлял кровь венах закипать, туманил разум… должно быть, это спертый воздух не дает мыслить ясно.       Цао Сяошэ подошел к окну и снял раму, впуская в разгоряченную комнату предрассветную прохладу. На улице медленно шел снег; красные ленты, которыми были увешаны деревья, мерно покачивались на легком ветру. Цао Сяошэ глубоко вдохнул морозный воздух, что впился в нутро будто сотня крошечных игл, но даже так…       Как мотылек летит на огонь, чтобы сгореть, так и Цао Сяошэ тянется к лунному свету, пытаясь коснуться бледного лика, скрытого жемчужной занавесью.