В западне

Тэкчжу смерил Женю тяжелым взглядом, но спорить не стал. Он подошел к углу, аккуратно пристроил кейс в зоне видимости и, стиснув зубы до скрипа, здоровой рукой расстегнул крепления бронежилета. Тяжелая плита с глухим стуком упала на пол. Боль в плече пульсировала в такт сердцу, но он лишь коротко выдохнул сквозь нос, загоняя стон обратно в глотку. Он подошел к металлическому столу и сел на край, протягивая поврежденную руку. — Режь рукав. К черту тряпки, — процедил он, глядя Жене прямо в глаза. — Но только попробуй меня привязать. Я не твой пленный и не подопытная крыса. Если я сказал, что выдержу — значит, выдержу. А насчет «тамагочи»... помни, Богданов: если питомец сдохнет, хозяин останется нищим. Так что руки не должны дрожать. Начинай. Женя хмыкнул, оценив браваду, и одним резким, точным движением скальпеля вспорол рукав тактической куртки и термобелья от манжеты до плеча. Ткань разошлась, обнажая распухшую, посиневшую конечность, которая сейчас больше напоминала кусок отбитого мяса, чем руку человека. — Нищим я не останусь, Ас. Я просто найду себе новую игрушку, но она вряд ли будет так забавно огрызаться, — пробормотал он, ощупывая отек пальцами — жестко, без лишней жалости проверяя кость. — Смещение локтевой. Плюс сильный отек мягких тканей. Красота. Он взял шприц с новокаином, выпустил каплю лекарства в воздух и, даже не сказав «сейчас укусит комарик», вонзил иглу глубоко в воспаленные ткани вокруг сустава. — Дыши. Сейчас заморожу, потом дерну. И не смотри на руку, смотри на меня. Твои расширенные от боли зрачки мне нравятся больше, чем гематомы. Тэкчжу с шумным свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы, когда игла вошла в плоть, но не отдернул руку, заставляя себя сидеть неподвижно, как статуя. Его пальцы на здоровой руке впились в край металлического стола с такой силой, что костяшки побелели. Он поднял взгляд, полный темной, лихорадочной ярости, и вперил его в лицо Жени, принимая вызов. — Смотреть на тебя — это отдельная пытка, Богданов, — прохрипел он, чувствуя, как обжигающий холод новокаина начинает расходиться по тканям, смешиваясь с пульсацией боли. — Если тебе так нравятся мои зрачки, то запоминай этот взгляд. Это взгляд человека, который планирует твое убийство, пока ты его штопаешь. Рви уже, пока я не передумал и не ударил тебя ногой. Женя лишь хищно оскалился, наклоняясь так низко, что его дыхание опалило губы Тэкчжу. В этом не было сочувствия — только чистое, неразбавленное наслаждение моментом, когда жертва полностью в его власти. — Планируй, — прошептал он, глядя прямо в черную бездну глаз агента. — Чем детальнее, тем лучше. Ненависть держит в тонусе лучше кофеина. Он перехватил руку Тэкчжу жестким, профессиональным захватом — одна ладонь на плече, другая на предплечье. Никакого отсчета, никакого предупреждения. Женя резко, с чудовищной силой дернул конечность на себя и провернул, вправляя кость в суставную сумку. Раздался сухой, тошнотворный щелчок. — Дыши! — рявкнул он, не отпуская руку, а наоборот, вдавливая пальцы в плоть, фиксируя результат. — Вот и всё. Добро пожаловать обратно в мир живых. Тэкчжу запрокинул голову, и из его горла вырвался не крик, а сдавленный, утробный рык, полный боли и ярости. Тело дугой выгнулось на холодном металле стола, мышцы свело судорогой, а перед глазами все залило ослепительно-белым светом. Казалось, что руку не вправили, а оторвали вовсе. Он тяжело, судорожно хватал ртом воздух, по лбу градом катился холодный пот. Когда первая волна агонии начала отступать, сменяясь тупой, ноющей пульсацией, Тэкчжу обмяк, бессильно уронив голову на грудь, но так и не отвел взгляда от своего мучителя. — Тварь... — выдохнул он хрипло, сплевывая на пол вязкую слюну пополам с кровью от прокушенной губы. — Ты мог бы дать мне что-то в зубы... Садист. Фиксируй давай. И только попробуй сказать, что тебе было приятно это слышать. Женя невозмутимо стер каплю чужой крови, попавшую ему на щеку, и демонстративно слизнул её с пальца, глядя на Тэкчжу масляным, темным взглядом. Он потянулся к лотку за жестким фиксатором и эластичным бинтом, ни на секунду не теряя ритма движений. — Зачем тебе кляп, Ас? Твой рык звучит лучше, чем любой стон, который я слышал от шлюх в этом городе, — усмехнулся он, ловко накладывая шину на ноющее предплечье и туго, профессионально приматывая её бинтом. — Приятно? Нет. Это было восхитительно. А теперь сиди смирно. Я сделаю тебе красивую мумию, чтобы ты мог держать пистолет и не ронять его от дрожи. Тэкчжу наблюдал за манипуляциями Жени с брезгливой гримасой, словно перед ним был не спаситель, а падальщик. Когда Женя слизнул кровь, к горлу подступил ком, и Тэкчжу пришлось сглотнуть, чтобы подавить рвотный позыв. Он позволил закончить перевязку, чувствуя, как тугая повязка превращает руку в неподвижный, но защищенный монолит. — Ты больной ублюдок, — беззлобно, но с глубоким убеждением констатировал он, осторожно сползая с металлического стола. Ноги коснулись пола, и его слегка повело, но он устоял, тут же вцепившись здоровой рукой в ручку кейса. — Если ты еще раз попробуешь меня на вкус, я вырежу тебе язык этим же скальпелем. Считай это медицинским предупреждением. Он сделал шаг назад, разрывая дистанцию, и окинул мрачный бункер мутным взглядом. — Рука зафиксирована. Теперь выполни вторую часть обещания. Тишина. Где здесь можно сдохнуть на пару часов без риска, что ты снова начнешь ко мне лезть? Мне нужен матрас и запертая дверь. И никакой «компании». Женя вытер руки о штаны, нисколько не впечатленный угрозой, а наоборот, расплываясь в довольной, сытой улыбке. Он кивнул на тяжелую герметичную дверь в глубине основного зала, на которой красовалась полустертая звезда. — Вырезать мне язык? Какое расточительство. Ты даже не представляешь, что этот язык может делать, когда я не болтаю, — промурлыкал он, подмигивая. — Твоя спальня там. Офицерский кубрик. Нары жесткие, как твоя жизнь, матрас старый, но дверь запирается на корабельную задрайку изнутри. Даже я не открою без газового резака. Он подошел к пульту управления и нажал несколько кнопок, отключая лишний свет в зале и оставляя только дежурное, красное освещение. — Вали, Ас. Отоспись. Я пока проверю периметр и приготовлю нам что-нибудь покрепче спирта на завтрак. Но если услышишь скрежет в вентиляции... не бойся. Это просто местные крысы. Или я. Спокойной ночи. Тэкчжу подхватил кейс, смерив Женю взглядом, в котором читалось обещание медленной расправы, если тот рискнет подойти ближе. — Если я услышу шорох в вентиляции, я выпущу туда всю обойму, — холодно предупредил он, направляясь к указанной двери. — И мне плевать, крыса это будет или ты. Результат будет один — дырки в теле. Он шагнул в темный проем кубрика, но на пороге остановился, не оборачиваясь. — Не буди меня, Богданов. Даже если начнется ядерная война. Я хочу проспать её. Тэкчжу с силой захлопнул тяжелую металлическую дверь. Лязгнул засов. Он с натугой провернул штурвал запирающего механизма до упора, отрезая себя от Жени, красного света и безумия этого дня. Оказавшись в тишине и темноте, он даже не дошел до нар — просто сполз спиной по холодному металлу двери на пол, прижимая кейс к груди и мгновенно проваливаясь в черную яму сна. Женя прислушивался к скрежету металла и лязгу запорного механизма с выражением абсолютного, почти отцовского умиления. Тот факт, что Тэкчжу забаррикадировался от него как от зомби-апокалипсиса, лишь подогревал его интерес. — «Ядерная война»... — тихо хмыкнул он, подходя к запертой двери вплотную. Он приложил ладонь к холодной стали, словно гладил клетку с тигром. — Спи, параноик. Я разбужу тебя, только если мир действительно рухнет. Или если я приготовлю пельмени. Он постоял так секунду, чувствуя вибрацию тишины, а затем резко развернулся на каблуках. Улыбка исчезла, сменившись хищной сосредоточенностью. Женя направился к центральному пульту, где зеленым светом мерцали мониторы внешнего наблюдения. Ему нужно было убедиться, что за ними действительно нет «хвоста», прежде чем он сам позволит себе отключиться хотя бы на час. Тэкчжу провалился в небытие мгновенно, едва его голова коснулась коленей. Сон был тяжелым, лихорадочным, похожим на бред: ему снился огонь, скрежет металла и бесконечный, лающий смех Жени, который звучал громче взрывов. Он вынырнул из забытья рывком, как от удара током, судорожно хватая воздух ртом. Сердце колотилось в ребра, рука ныла тяжелой, пульсирующей болью. В кубрике было холодно и темно, горела лишь тусклая аварийная лампочка над входом. Тэкчжу с трудом разлепил глаза, чувствуя, как затекло все тело от сна на полу. Сколько он спал? Час? Пять? Он с кряхтением поднялся, опираясь здоровым плечом о ледяной металл, и прижался ухом к двери. Из основного зала не доносилось ни звука стрельбы, ни криков. Только тишина и... странный, совершенно неуместный здесь запах чего-то съедобного. — Эй? — хрипло позвал он через дверь, не спеша отпирать замок. — Ты там жив, Богданов? Или тебя сожрали твои же крысы? С той стороны раздался звонкий, ритмичный стук чем-то металлическим — скорее всего, ложкой — по броне двери. — Крысы попробовали, но решили, что я слишком токсичен даже для них, — проглушил голос Жени сквозь толстую сталь, веселый и бодрый, словно он только что вернулся с курорта. — Жив, цел, орел. Открывай, Ас. Я нашел здесь стратегический запас тушенки и спирт. Запах такой, что мертвые встанут. Послышался звук, будто он прислонился к двери всем телом. — Если не выйдешь через минуту, я съем твою порцию. И да, я нашел кофе. Растворимый, как твои надежды на спасение, но горячий. Отдраивай люк, пока я не начал петь серенады. Тэкчжу поморщился, представив вокал Жени в этом бетонном эхе. Угроза пения оказалась страшнее, чем перспектива голода. — Только попробуй открыть рот для пения, и я заварю эту дверь изнутри. Вместе с собой, — прохрипел он, хватаясь здоровой рукой за холодное колесо штурвала. Механизм, не смазанный десятилетиями, поддался с трудом. Тэкчжу пришлось навалиться плечом и использовать вес тела, чтобы провернуть тяжелый засов. Металл заскрежетал, и дверь со стоном отворилась, выпуская его из темницы. В нос ударил густой, примитивный запах разогретой тушенки и жженого кофе, который сейчас казался ароматом амброзии. Тэкчжу шагнул в зал, щурясь от света, по-прежнему прижимая кейс к боку. Он выглядел как восставший мертвец: помятый, бледный, с растрепанными волосами. — Растворимый? — переспросил он, скептически глядя на Женю. — Подходит к ситуации. Дешево, горько и вызывает тахикардию. Наливай, пока я не передумал и не вернулся в кому. Женя сидел на ящике из-под боеприпасов, устроив импровизированный стол на катушке из-под кабеля. Перед ним синела пламенем походная горелка, на которой булькало варево в банке. Вид у него был возмутительно свежий, словно он спал не в бетонном склепе, а в спа-салоне. — Тахикардия — это напоминание о том, что у тебя все еще есть сердце, Ас, — усмехнулся он, протягивая Тэкчжу помятую жестяную кружку с черной, как нефть, жижей. — Пей. Это ракетное топливо. Если не убьет, то сделает бессмертным. Он кивнул на открытую банку тушенки, в которой торчала одинокая армейская ложка. — И положи уже свой чемодан, ради бога. Ты похож на школьника, который боится, что хулиганы отберут у него портфель с завтраком. Никто здесь не покушается на твой «мир в коробке». Ешь, пока горячее. Это, между прочим, винтаж. Говядина девяносто пятого года. Деликатес. Тэкчжу принял дымящуюся кружку здоровой рукой, с опаской втянув носом запах. Пахло жженым пластиком и горечью, но выбора не было. Он сделал осторожный глоток, и лицо его исказила гримаса отвращения — напиток был настолько крепким, что сводило скулы. — Девяносто пятого? — переспросил он, глядя на банку с тушенкой как на биологическое оружие. — Если я сдохну от ботулизма, Богданов, я буду приходить к тебе в кошмарах и портить тебе эрекцию каждую ночь. Считай это моим посмертным проклятием. Кейс он все-таки выпустил из рук, но поставил его не в угол, а плашмя прямо на катушку, бесцеремонно отодвинув горелку. Холодный металл дипломата занял половину их обеденного стола. — Кейс остается здесь. Вместо салфетки, — отрезал он, садясь на соседний ящик напротив Жени. — Давай сюда эту ложку. Я настолько голоден, что готов съесть даже твои кулинарные эксперименты. Только не говори, что мы будем есть одной ложкой по очереди. Это слишком... по-семейному. Женя громко фыркнул в кружку, едва не поперхнувшись от смеха. Угроза про испорченную эрекцию явно пришлась ему по душе. — Ты умеешь мотивировать, Ас. Ради стояка я готов даже дегустировать эту дрянь первым, — ухмыльнулся он, выуживая из ножен на бедре свой черный боевой нож. — А насчет ложки... у нас суровый мужской быт. Ложка одна, и она у гостя. Я буду есть с ножа. Он вытер лезвие о штанину и ловко подцепил им кусок волокнистого мяса из банки, отправляя его в рот. Затем он вытащил ложку, демонстративно, медленно облизал её, не сводя с Тэкчжу насмешливого взгляда, и воткнул её обратно в центр банки. — Твоя очередь. И не кроши на кейс. Если на него капнет жир, он потеряет товарный вид, и мы не сможем продать его китайцам. Ешь. Тэкчжу посмотрел на обслюнявленную ложку с выражением глубочайшего, почти физического омерзения. Голод скручивал желудок спазмами, но брезгливость была его второй натурой, которую не вытравить даже в бункере. — Ты отвратителен, — констатировал он ровным, ледяным тоном. Здоровой рукой он брезгливо выдернул ложку из банки и, не разрывая тяжелого зрительного контакта с Женей, поднес металл к синему язычку пламени горелки. Раздалось тихое, злое шипение сгорающей слюны. Тэкчжу продержал ложку в огне несколько секунд, проводя экспресс-стерилизацию, и только потом, подув на металл, зачерпнул мясо. — Китайцы получат этот кейс только через мой труп. Или твой, что более вероятно, — он прожевал жесткое, пересоленное мясо, которое сейчас показалось ему вкуснее любого ресторанного блюда, и мрачно добавил: — Еще раз оближешь общий инвентарь — будешь есть пальцами. Как дикая обезьяна, которой ты и являешься. Женя наблюдал за процессом огненной стерилизации с видом антрополога, изучающего забавный ритуал туземца. Его плечи подрагивали от беззвучного смеха, а в глазах плясали бесята. — Ты так боишься моих микробов? — хмыкнул он, ловко подцепляя ножом следующий кусок мяса и отправляя его в рот, опасно балансируя острием у своих губ. — Зря. Моя слюна целебная. А насчет обезьяны... — он подмигнул, пережевывая жесткие волокна. — У приматов, между прочим, отличная хватка и звериная выносливость. Тебе ли не знать, ты сегодня спал в моих лапах. Ешь давай, принцесса. Силы понадобятся. Нам еще выбираться из этой могилы, когда наверху утихнет шухер. Женя слизал остатки жира с лезвия ножа — медленно, провокационно, глядя прямо в глаза Тэкчжу — и лениво потянулся до хруста в суставах. — Инфузория с ПЗРК — это, согласись, новый виток эволюции. Дарвин был бы в восторге, — усмехнулся он, подходя к пыльной схеме коммуникаций на стене и тыкая острием ножа в едва заметную линию. — Через парадную мы не пойдем, там сейчас дискотека с дронами. Есть дренажный коллектор. Три километра по колено в ледяной воде, зато выйдем к заброшенной ветке метро. Там спрятан мотоцикл. Он обернулся, оценивающе глядя на забинтованную руку Тэкчжу. — Тебе понравится: темно, сыро и узко. Доедай. Выходим через двадцать минут, пока они меняют оцепление. Готов к водным процедурам, или мне понести тебя на руках, чтобы не замочил ножки? Тэкчжу с грохотом бросил ложку в пустую банку, словно ставя точку в этом обеде. Перспектива лезть в ледяную воду с больной рукой вызывала дрожь, но унижение от того, что его потащат на руках, пугало куда больше. — Если ты попытаешься взять меня на руки, Богданов, я прострелю тебе вторую ногу, и мы поползем наперегонки, — мрачно пообещал он, вставая и проверяя крепление кейса к своему поясу, чтобы освободить здоровую руку. — Я пойду сам. Лучше пневмония, чем твое «рыцарство». Он накинул куртку, морщась от боли в плече, когда ткань задела шину, и с подозрением посмотрел на схему. — Мотоцикл... — Тэкчжу скривился, осознав всю глубину своего падения. — Я буду сидеть сзади. Но предупреждаю сразу: если ты думаешь, что я буду обнимать тебя за талию, как твоя подружка, ты ошибаешься. Я буду держаться за ручки или за воздух. Веди к своей канализации. И молись, чтобы этот твой мотоцикл завелся. Женя лишь снисходительно хмыкнул, проверяя заряд тактического фонаря и вешая его на пояс. Вид взъерошенного, злого Тэкчжу, который пытался сохранить достоинство с пристегнутым к заднице чемоданом, вызывал у него прилив садистского умиления. — Физика — бессердечная сука, Ас. Когда я выжму двести на льду, ты будешь держаться за меня как за спасательный круг. Или улетишь в кювет вместе со своими принципами, — бросил он, направляясь к ржавому люку в полу дальнего отсека. — А простреленная нога... это было бы даже романтично. Ползти вместе к свету, оставляя кровавый след. Я почти прослезился. Он нагнулся, с натугой откручивая вентиль. Люк поддался с тяжелым вздохом, выпустив облако ледяного пара и смрад застоявшейся воды и гнили. Внизу плескалась черная жижа. — Ну, прошу. Твоя карета подана, — Женя галантно указал рукой в зияющую дыру, откуда веяло могильным холодом. — Спускайся. Я буду сзади, любоваться видом. И светить, чтобы ты не свернул шею раньше времени. Тэкчжу заглянул в черный зев люка, и от запаха гнили у него перехватило дыхание. Это было похоже на спуск в желудок мертвого кита. — Если ты будешь пялиться на мой зад, Богданов, я скину тебя вниз головой. И поверь, в этой жиже ты захлебнешься быстрее, чем успеешь пошутить, — бросил он через плечо, поправляя ремень автомата, чтобы тот не болтался. Спускаться с одной рабочей рукой и тяжелым кейсом на поясе было сущим адом. Тэкчжу схватился здоровой рукой за ледяную, скользкую от сырости скобу и начал неуклюжий спуск. Каждый шаг отдавался вспышкой боли в плече, тело протестовало, мышцы дрожали от напряжения. Когда его ботинки коснулись дна, ледяная вода мгновенно пропитала тактические штаны до колен, обжигая кожу холодом, от которого сводило зубы. — Твою мать... — прошипел он, чувствуя, как ноги начинают неметь. — Спускайся, извращенец. И свети под ноги, а не мне на спину. Если я споткнусь и утоплю кейс, я убью тебя этим же фонарем. Женя спустился следом с грацией тяжелой кошки, спрыгнув с последних ступеней прямо в воду, намеренно подняв фонтан грязных ледяных брызг, которые окатили спину Тэкчжу. — Упс, — без тени раскаяния бросил он, включая мощный тактический фонарь. Луч прорезал густую тьму, высвечивая арочный свод тоннеля, покрытый вековой слизью и плесенью. — Не кипятись, Ас. В этой воде столько таблицы Менделеева, что твои ботинки скоро начнут светиться в темноте. Экономия на фонариках. Он шагнул вплотную к Тэкчжу, почти наваливаясь грудью на его спину, и направил луч света вперед, но перед этим на долю секунды нагло скользнул пятном света по обтянутым мокрой тканью ягодицам агента. — Вид на миллион, даже в канализации, — прошептал он прямо в ухо, ощутимо подталкивая Тэкчжу стволом своего автомата в поясницу, побуждая к движению. — Шевелись. Холод полезен для тонуса, но вреден для простаты. Три километра ада, и мы свободны. Вперед, левая, правая... не перепутай. Тэкчжу сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Ледяная вода, затекающая в ботинки, казалась кипятком из-за температурного шока, но тычок стволом в спину взбесил его куда сильнее холода. Он резко, насколько позволяла вода, дернул плечом, сбрасывая контакт. — Ткнешь в меня еще раз — я засуну этот ствол тебе в глотку. Поперек, — процедил он, не оборачиваясь, чтобы не тратить силы. — И молись за свою простату сам. Мне сейчас больше грозит гангрена от твоей компании. Он двинулся вперед, преодолевая сопротивление вязкой воды. Каждый шаг давался с трудом: дно коллектора было неровным, скользким, усеянным мусором. Тэкчжу шел, высоко поднимая ноги, стараясь держать ритм, чтобы не замерзнуть окончательно. Кейс он подтянул выше, почти под мышку, защищая его от грязных брызг собственным телом. — Три километра... — выдохнул он, видя перед собой лишь луч фонаря, выхватывающий из темноты бетонные стены и крысиные глаза. — Если мотоцикл не заведется, Богданов, ты повезешь меня на себе. И это не обсуждается. Сколько нам еще хлюпать до этой твоей «ветки»? Женя хмыкнул, луч фонаря выхватил кусок ржавой арматуры, торчащей из стены в сантиметре от головы Тэкчжу. — Мы прошли метров пятьсот. Расслабься, у нас впереди вечность в компании крыс и фекалий, — отозвался он, шагая след в след, словно привязанный. — А мотоцикл заведется. Это военный «Урал» с коляской, он пережил развал Союза, переживет и твою задницу. Заметив, что плечи Тэкчжу начали мелко, против воли подрагивать от пронизывающего холода, Женя ускорил шаг, сокращая дистанцию до минимума. Его свободная рука легла на шею агента сзади, пальцы жестко сжали влажную кожу над воротником куртки, проверяя температуру. Хватка была собственнической, на грани болевого приема. — Ты ледяной, Ас. И стучишь зубами так, что распугиваешь местную фауну. — Он наклонился, его горячее дыхание коснулось замерзшего уха Тэкчжу. — Не смей отключаться. Злись. Ненависть греет. Или мне прижаться теснее, чтобы мы занялись... трением? Тэкчжу дернулся от прикосновения к шее, словно его ошпарили. Горячие пальцы Жени на ледяной коже ощущались не как поддержка, а как ошейник. Он резко повел плечами, сбрасывая руку, и зло посмотрел на русского через плечо. — Убери лапы, — прошипел он, и зубы предательски выбили дробь, выдавая, насколько сильно его колотит озноб. — Твоя «забота» хуже пытки. Если ты прижмешься ко мне, я решу, что ты пытаешься меня утопить, и выстрелю тебе в колено рефлекторно. Он ускорил шаг, взбивая черную жижу ногами, пытаясь согреться яростью, раз уж тепло тела было недоступно. Новость про «Урал» с коляской вызвала у него приступ нервного смеха, который застрял в горле комом. — С коляской? Серьезно? — выплюнул он. — Ты хочешь посадить меня в эту люльку для смертников, как мешок с картошкой? Мечтай. Я сяду сзади. И только потому, что с одной рукой я не удержусь в этой твоей консервной банке на поворотах. Впереди, в пятне света фонаря, показался массивный бетонный выступ и ржавая лестница, ведущая куда-то вверх, в сухую тьму бокового ответвления. — Это оно? — Тэкчжу остановился, тяжело дыша и опираясь здоровой рукой о скользкую стену. — Скажи, что нам не нужно лезть еще три километра вверх. Иначе я останусь жить здесь, с крысами. Они хотя бы молчат. Женя подтолкнул его к лестнице властным, не терпящим возражений жестом, упираясь ладонью прямо между лопаток. — В коляске поедет твой драгоценный кейс. Ему там будет комфортнее, чем тебе. А ты, раз уж такой гордый, будешь держаться за меня, — хмыкнул он, направляя луч фонаря вверх, в пыльную темноту шахты. — И поверь, Ас, на льду ты будешь обнимать меня крепче, чем любимую мамочку. Инстинкт самосохранения — забавная штука. Он хлопнул Тэкчжу по мокрому бедру, побуждая к действию. — Всего двадцать метров вверх, и мы в техническом туннеле метро. Лезь первым. Я подстрахую снизу. Если твоя рука откажет и ты сорвешься — упадешь на меня. Мне будет больно, тебе — мягко. Идеальный симбиоз. Вперед, пока твои яйца окончательно не превратились в кубики льда. Ну?! Тэкчжу скривился от шлепка по бедру, но сил на то, чтобы огрызнуться физически, уже не осталось. Холод сковал мышцы, превращая тело в ледяную статую. — Если я сорвусь, Богданов, я постараюсь упасть так, чтобы сломать тебе шею. Считай это моим последним подарком, — прохрипел он, закидывая автомат за спину. Подъем по скользкой, вертикальной лестнице с одной рабочей рукой был чистой, дистиллированной пыткой. Тэкчжу цеплялся здоровой рукой за ржавые скобы до побеления костяшек, подтягивая свое тело вверх рывками, пока ноги искали опору. Поврежденная рука, прижатая к груди, пульсировала при каждом движении, словно внутри билось второе сердце. Кейс, висящий на локте здоровой руки, тянул вниз, как камень на шее утопленника, и гулко ударялся о металлические перекладины. Преодолев эти двадцать метров на чистом упрямстве и злости, он добрался до верхней площадки. Тэкчжу уперся здоровым плечом в тяжелую решетку люка над головой и толкнул ее вверх, молясь, чтобы она не была заварена. Решетка со скрежетом поддалась. Он буквально вывалился на сухой бетонный пол технического туннеля, тяжело дыша и чувствуя, как перед глазами пляшут черные круги. — Я наверху... — выдохнул он в темноту, не в силах сразу встать. — Поднимай свою задницу. И если этот мотоцикл не здесь, я застрелю тебя прямо на этом бетоне. Женя выбрался из люка следом, лязгнув тяжелыми ботинками по бетону. Он даже не сбил дыхание. Возвышаясь над распластанным на полу Тэкчжу, он направил слепящий луч фонаря ему прямо в лицо. — Вставай, Ас. Не время валяться, как использованный презерватив, — гаркнул он, хватая Тэкчжу за шкирку здоровой рукой и рывком, грубо вздергивая на ноги. — Бетон ледяной. Застудишь почки — я лечить не буду, я не уролог. Он резко перевел луч света вглубь туннеля. Там, в пыльной темноте, стоял массивный, темно-зеленый «Урал» с коляской. Он выглядел как танк на двух колесах — грубый, угловатый и несокрушимый. — Вуаля. Советская мощь, — с гордостью объявил Женя, подталкивая Тэкчжу к мотоциклу. — Ключи в замке. Кидай свой чемодан в «люльку» и садись назад. И держись крепче. Если слетишь на повороте, я останавливаться не буду. Я просто помашу тебе ручкой. Тэкчжу, пошатнувшись от грубого рывка, лишь зло сощурился на свет фонаря, но сил на то, чтобы вырваться, уже не было. Он молча доковылял до коляски. Бережно, словно укладывал младенца, он поместил кейс внутрь, заклинив его между стенкой и сиденьем куском старого брезента, валявшегося на дне люльки. — Если кейс выпадет, Богданов, я прострелю тебе шины на ходу, — предупредил он, проверяя надежность фиксации здоровой рукой. Затем он с трудом перекинул ногу через высокое сиденье мотоцикла, устраиваясь позади Жени. Места было мало. Ему пришлось прижаться пахом к широкой спине русского, и это вынужденное, тесное соприкосновение заставило его скрипнуть зубами. От тела Жени исходил жар, как от печи, и промерзшее до костей тело Тэкчжу предательски потянулось к этому теплу вопреки воле разума. Он здоровой рукой жестко ухватился не за талию, а за ремень тактических брюк Жени, с силой натягивая его на себя. — Только попробуй специально вилять задом, — прошипел он в затылок водителю, утыкаясь лбом в его плечо, чтобы спрятать лицо от ветра. — Заводи эту груду металлолома. И вези меня в тепло, пока я не околел окончательно. Женя ощутил рывок на поясе и то, как ледяное тело Тэкчжу прижалось к его спине. Эта вынужденная близость, продиктованная холодом и страхом падения, вызвала у него низкий, вибрирующий смешок, который потонул в лязге кикстартера. — За ремень? Как собаку на поводке? — крикнул он, с силой давя ногой на рычаг. — Мне нравится. Тяни сильнее, если станет страшно. Двигатель «Урала» чихнул, выплюнул облако сизого дыма и заревел с грохотом камнепада, мгновенно наполняя туннель вибрацией, от которой зудели зубы. Женя не стал прогревать мотор. Он жестко выжал сцепление, врубил передачу и резко отпустил ручку. Мотоцикл рванул с места, как снаряд. Инерция с чудовищной силой вдавила Тэкчжу в спину Жени, буквально расплющивая его грудную клетку о широкие мышцы водителя. — Полетели! — заорал Женя, наклоняя корпус вперед и разгоняя тяжелую машину в темноту туннеля. Ветер ударил в лицо ледяной стеной. — Не закрывай глаза, Ас! Смотри, как мы обгоняем смерть! Он намеренно вильнул рулем, объезжая кучу мусора, заставляя мотоцикл опасно накрениться, чтобы проверить, насколько крепко Тэкчжу в него вцепится. Когда мотоцикл вильнул, Тэкчжу сдавленно выматерился на корейском, инстинктивно вжимаясь в спину Жени всем телом, чтобы не вылететь из седла. Вибрация старого двигателя отдавалась в поврежденной руке острой, зубодробительной болью, но холодный ветер был еще хуже — он пронизывал мокрую одежду насквозь, превращая кожу в лед. — Прямо! Едь прямо, сумасшедший! — заорал он, перекрикивая рев мотора, и уткнулся лицом в ложбинку между лопаток Жени, прячась от ледяного потока воздуха. От куртки русского пахло порохом, потом и тем самым дешевым табаком, но главное — от него шло живое, пульсирующее тепло. Тэкчжу ненавидел себя за это, но его здоровая рука еще сильнее натянула ремень на поясе Жени, притирая их тела друг к другу вплотную, до боли в паху. — Куда мы едем?! — прокричал он в спину водителю, стуча зубами. — Скажи, что у тебя есть конспиративная квартира с горячей водой, а не очередной подвал с крысами! Если там не будет душа, я сожгу твою берлогу! Женя расхохотался, и этот звук, подхваченный ветром, был полон дикого, животного торжества. Он чувствовал, как Тэкчжу вжимается в него, и это вынужденное объятие было для него слаще любой победы. — Душ — это для офисного планктона! — проорал он, резко закладывая мотоцикл в поворот, вылетая из тоннеля в заснеженный, черный лес. — Мы едем на дачу! Там русская баня! Дрова, огонь, сто градусов жары! Ты не просто согреешься, ты сваришься заживо, как грешник в котле! Мотоцикл пронесся по лесной просеке, поднимая вихрь снега, и с юзом затормозил у высокого забора, за которым виднелся добротный бревенчатый дом, из трубы которого, к счастью, уже валил дым — автоматика поддерживала тепло. Женя заглушил мотор. Тишина леса навалилась на них мгновенно, звенящая и оглушительная. — Приехали, — он хлопнул Тэкчжу по руке, которая все еще мертвой хваткой сжимала его ремень. — Разжимай когти, Ас. Или ты решил прирасти ко мне навсегда? Баня уже топится. Если поторопишься, через пять минут будешь голым и горячим. Пальцы здоровой руки, сведенные судорогой от холода и напряжения, разжались не сразу. Тэкчжу пришлось сделать усилие воли, чтобы отпустить ремень Жени, и когда он это сделал, его тут же накрыло новой волной пронизывающего холода, словно с него содрали кожу. Он неуклюже сполз с мотоцикла, ноги подогнулись, ударившись о землю, как деревянные протезы. Тэкчжу покачнулся, но устоял, опираясь о борт коляски. — Если ты будешь трепаться еще хоть минуту, я околею прямо здесь, у твоего забора, — простучал он зубами, не глядя на Женю. Первым делом он выдернул из коляски кейс, прижимая его к груди как единственный источник смысла в этом кошмаре. Ледяной металл дипломата обжег даже через мокрую куртку. — Открывай. Быстро, — скомандовал он, ковыляя к воротам и чувствуя, как мокрые штаны замерзают коркой на ветру. — Мне плевать, баня это, сауна или котел с серой. Главное, чтобы там было больше нуля градусов. И если ты заставишь меня париться вениками... я засуну их тебе туда, где солнце не светит.