В западне

Женя с глухим, рокочущим смешком подобрал брошенный пистолет. Он сунул его за пояс тактических брюк, которые успел натянуть с поразительной скоростью — прямо на голое тело, наслаждаясь холодом стали у паха. Следом полетела черная обтягивающая футболка, скрывшая рельеф мышц, но не его бешеную энергетику. — «Случайно» попадешь мне в голову? — передразнил он, подходя к стене, обшитой дорогим деревом. — Ас, я знаю, что это твоя самая влажная фантазия. Не стесняйся своих желаний. Он ударил ладонью по скрытой панели. Дерево отъехало в сторону с мягким жужжанием, открывая арсенал, встроенный прямо в стену спальни: ряды винтовок, пистолетов и гранат, подсвеченные холодной диодной лентой. Женя не глядя схватил компактный, хищный HK MP7 с коллиматорным прицелом и удлиненным магазином. — Держи, левша. — Он кинул оружие Тэкчжу с расчетом, чтобы тот поймал его здоровой рукой. — Немецкая классика. Легкий, как твоя совесть, скорострельный, как мой пульс. Отдачи почти нет, так что твоя больная ручка не отвалится. Сам же Женя проигнорировал автоматы. Он потянулся к нижней полке и рывком вытащил оттуда массивную, темно-зеленую трубу ПЗРК «Игла». — Ракеты, говоришь? — Его улыбка стала похожа на оскал черепа. — Отлично. Поиграем в бадминтон. В этот момент пентхаус содрогнулся от близкого взрыва. Одно из панорамных окон в гостиной разлетелось вдребезги, впуская внутрь вихрь снега, ветра и оглушительного шума лопастей. Пол под ногами качнулся. — На крышу! Живо! — рявкнул Женя, мгновенно переходя на командный тон, не терпящий возражений. Он схватил Тэкчжу за плечо здоровой руки, толкая к неприметной двери в углу гардеробной. — Лифты сейчас отключат, это ловушка. У меня там винтовая лестница прямо на вертолетную площадку. Он толкнул дверь ногой, открывая узкий бетонный проход, ведущий вверх. — И, Ас... — Женя обернулся на секунду, в его глазах плясало безумие боя. — Если мы сдохнем, я найду тебя в аду и трахну прямо в котле. Так что постарайся выжить. Вперед! Он пропустил Тэкчжу вперед, прикрывая его спину своим телом и трубой ПЗРК, готовый встретить спецназ, который уже высаживался на его балкон. — Беги, сука, беги! Я их задержу! Тэкчжу поймал MP7 здоровой левой рукой — рефлексы сработали быстрее, чем затуманенный мозг. Оружие действительно было легким и сбалансированным. Он привычным движением большого пальца проверил предохранитель и дослал патрон в патронник, прижимая приклад к плечу. — В аду я буду чертом, который подбрасывает тебе угли, Богданов. Так что не надейся на романтику даже там! — выплюнул он, бросаясь в темный зев лестничного пролета. Бетонные ступени мелькали под ногами. Легкие горели от холодного воздуха и пыли, поднятой взрывом. Каждый шаг отдавался тупой пульсацией в поврежденной руке, которой он судорожно прижимал к боку кейс. Тэкчжу бежал, чувствуя спиной жаркое присутствие Жени и тяжесть его «Иглы». Это ощущение — что за спиной не пустота, а прикрытие — было странным, непривычным, но сейчас он ненавидел себя за то, что оно придавало сил. Он выбил плечом тяжелую металлическую дверь наверху, и их тут же накрыло ревом турбин и ледяным штормом. Крыша пентхауса представляла собой заснеженное плато, продуваемое всеми ветрами. И прямо над ними, метрах в пятидесяти, висела черная хищная туша вертолета без опознавательных знаков. Поток воздуха от винтов сбивал с ног, швыряя в лицо колючий снег. В открытом люке «вертушки» уже мелькнула фигура стрелка с пулеметом. — Ложись! — заорал Тэкчжу, перекрикивая гул винтов. Он рухнул за массивный короб вентиляции, увлекая за собой кейс, и тут же высунулся с другой стороны. MP7 в его левой руке задергался, выплевывая короткие, злые очереди в сторону вертолета. Пули 4.6 мм были бесполезны против брони машины, но они заставили пулеметчика в люке дернуться и на секунду укрыться внутри. Это была отвлекающая атака. Самоубийство. Тэкчжу знал, что сейчас станет главной мишенью, чтобы дать Жене эти драгоценные секунды на захват цели. — Стреляй! — заорал он, глядя, как нос вертолета начинает медленно поворачиваться в их сторону, наводя блоки неуправляемых ракет. — Сбивай эту тварь, Женя, или мы станем фейерверком! Давай! Женя не стал прятаться. Для него это был момент истины, высшая точка экстаза. Он вышел из-за укрытия, широко расставив ноги, словно титан, бросающий вызов Зевсу. Тяжелая труба ПЗРК легла на его плечо, становясь продолжением его тела. Визг головки самонаведения в наушнике смешался с ревом турбин и стрекотом автомата Тэкчжу. Вертолет, заметив угрозу, попытался резко уйти в сторону, отстреливая тепловые ловушки — в небе расцвели яркие, слепящие вспышки, но было поздно. Женя уже поймал тепловой след двигателей в перекрестие. — Громче, Ас! Я хочу слышать, как ты болеешь за меня! — заорал он, и его лицо исказила гримаса чистого, дистиллированного безумия. — Получай, сука! С Новым годом! *ПИ-И-И-ИП!* Он нажал на спуск. С шипением, от которого заложило уши, ракета вырвалась из трубы, оставляя за собой шлейф едкого белого дыма. Доля секунды — ракета, игнорируя ловушки, впилась прямо в основание несущего винта черной машины. Взрыв был ослепительным. Огненный шар расцвел в сером небе, как второе солнце, мгновенно поглощая вертолет. Лопасти разлетелись смертоносной шрапнелью, и многотонная машина, объятая пламенем, с жутким, утробным воем накренилась и камнем пошла вниз, проносясь мимо края крыши в бездну улицы. Женя отшвырнул дымящуюся трубу и, не дожидаясь, пока ударная волна сшибет их с ног, рванул к Тэкчжу. — Вниз! Он с разбегу рухнул на агента, сбивая его с ног и вжимая всем своим весом в грязный снег за вентиляционным коробом. Женя закрыл Тэкчжу собой, накрывая его голову руками, пока сверху сыпался град из горящих обломков, стекла и металла. Где-то далеко внизу грохнуло так, что здание содрогнулось до самого фундамента — авиакеросин детонировал при ударе о землю. На крыше повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском пламени на обломках обшивки и их собственным хриплым дыханием. Женя медленно приподнялся на локтях, нависая над Тэкчжу. Его лицо было в саже, волосы растрепаны ветром, а из носа текла тонкая струйка крови — видимо, лопнул сосуд от перепада давления, — но глаза сияли дьявольским, нечеловеческим восторгом. — Бум, — прошептал он, слизывая кровь с губы и глядя в расширенные зрачки Тэкчжу, прижатого им к бетону. — Мы только что сбили военный вертолет над центром Москвы. Теперь мы официально террористы номер один. Он вдруг рассмеялся, уткнувшись лбом в плечо Тэкчжу, его трясло от адреналинового отката. — Скажи честно, Ас... у тебя встал? Потому что у меня — определенно да. Это было лучше любого секса. А теперь... — он резко поднял голову, его взгляд снова стал цепким. — Валим отсюда. Через минуту здесь будет спецназ, полиция и, возможно, моя бабушка. Пожарная лестница с другой стороны. Ты жив? Кейс цел? Тэкчжу лежал неподвижно пару секунд, оглушенный взрывом и тяжестью чужого тела. В ушах стоял тонкий, пронзительный звон, перекрывающий треск пламени. Он чувствовал, как грудная клетка Жени ходит ходуном, вбивая в него бешеный ритм чужого сердца, и этот ритм странным образом успокаивал его собственный пульс. Тепло. Жаркое, живое тело поверх него было единственным щитом от летящих осколков и холода. На долю секунды, всего на мгновение, Тэкчжу позволил себе слабость — не оттолкнуть сразу, а просто выдохнуть в чужое плечо, признавая, что без этого сумасшедшего он был бы уже мертв. Но слова про эрекцию подействовали как ведро ледяной воды. — У меня встал только один вопрос: как тебя еще не усыпили при рождении? — прохрипел он, с силой упираясь здоровой рукой в грудь Жени и спихивая его с себя. Тэкчжу сел, отплевываясь от снега и гари. Его взгляд упал на окровавленное лицо Жени, на этот безумный оскал, и внутри что-то дрогнуло — смесь отвращения и невольного, пугающего восхищения. Этот человек был стихией. Разрушительной, смертельной, но завораживающей. Он тут же переключился на кейс. Пальцы быстро пробежались по замкам, проверяя целостность. Вмятина на уголке, царапины, но корпус цел. — Кейс в норме, — бросил он, поднимаясь на ноги. Мир качнулся, но Тэкчжу устоял. — Я жив. К сожалению, ты тоже. Он оглянулся на край крыши, откуда валил черный дым, и поежился. Сирены внизу уже начали выть, сливаясь в единый хор паники. — Пожарная лестница, — Тэкчжу перехватил MP7 поудобнее, прижимая кейс к боку. — Веди, Сусанин. И если мы выберемся... с тебя новая машина. И новые документы. И, черт возьми, объяснение, почему у тебя на крыше валяются ПЗРК, как у нормальных людей — лыжи. Он пнул Женю по ноге, призывая встать. — Вставай! Хватит кайфовать от разрушений. Движение — жизнь. Остановка — смерть. Вперед! Женя поднялся с грацией восстающего из мертвых демона, стряхивая с плеч горячий пепел и снег. Пинок Тэкчжу он воспринял не как агрессию, а как игривое похлопывание. Его ухмылка стала шире, обнажая зубы, белые на фоне перепачканного сажей лица. — Лыжи — это для туристов и пенсионеров, Ас. А в Москве, — он широким жестом обвел горящий горизонт, — иногда нужно почистить небо от мух. Считай это моим хобби. Кто-то марки собирает, а я — сбитую авиацию. Он схватил Тэкчжу за плечо здоровой руки, не давая времени на препирательства, и буквально потащил его к краю крыши, где чернел пролет пожарной лестницы. Металл ступеней был покрыт коркой льда, скользкой, как масло. Ветер здесь завывал с утробной силой, пытаясь сбросить их вниз. — Я первый, — безапелляционно заявил Женя, перекидывая ногу через перила. — Если сорвешься — падай на меня. Я мягкий. И постарайся не выронить свою «половину мира», иначе нам придется спускаться за ней в ад. Спуск был кошмаром. Лестница шаталась и скрипела под их весом, ледяной ветер жег лицо, а сирены внизу выли уже совсем рядом, разрывая перепонки. Женя двигался быстро, но постоянно оглядывался, контролируя каждый шаг Тэкчжу. Пару раз, когда нога агента соскальзывала на обледенелом металле, Женя жестко хватал его за пояс или бедро, рывком возвращая равновесие. Они скатились в темный, заваленный мусором переулок на задворках элитного комплекса. Здесь пахло гнилью, кошачьей мочой и теперь — гарью. Женя спрыгнул с последней ступени в сугроб и тут же поймал спрыгнувшего следом Тэкчжу, прижимая его к кирпичной стене, чтобы отдышаться. — Живой? — он тяжело дышал, и пар из его рта смешивался с паром Тэкчжу. Женя быстро ощупал его — плечи, бока, бедра — проверяя на наличие новых дырок. Его руки задержались на талии агента чуть дольше необходимого, пальцы сжались на тактическом ремне. — Ты смотришь на меня так, будто хочешь съесть. Адреналин — лучшая приправа, правда? Он отстранился прежде, чем Тэкчжу успел ударить, и кивнул на неприметные гаражные ворота в паре метров от них, на которых мелом было написано «Не парковаться — убью». — Новая машина там. И документы там. Я же говорил, у меня везде «норы». — Женя подошел к воротам, сбивая замок выстрелом из украденного пистолета, потому что ключи искать было некогда. — Залезай. У нас есть три минуты, пока оцепление не замкнуло квартал. На этот раз выберем что-то более... классическое. Ворота со скрежетом поползли вверх, открывая вид на пыльную, но хищную морду старой черной «Волги» с явно модифицированным движком. — Советский автопром. Броня толще, чем у танка, в багажнике места на три трупа. Тебе понравится. — Женя обернулся к Тэкчжу, его глаза сверкали в полумраке гаража. — Ты все еще хочешь вести? Или доверишь руль тому, кто только что сбил вертолет и не поморщился? Тэкчжу грубо оттолкнул Женю от себя, ударив здоровой рукой в грудь. Его дыхание было сбивчивым, хриплым, каждый вдох обжигал легкие холодом и гарью. — Убери руки, — прошипел он, вжимаясь спиной в кирпичную кладку, чтобы не упасть. — Если я и смотрю на тебя с аппетитом, то только потому, что представляю, как скармливаю тебя этим самым крысам. Он бросил быстрый взгляд на «Волгу». Машина выглядела как гроб на колесах — черная, угловатая, зловещая. Но в ситуации, когда за ними охотится половина Москвы, выбирать не приходилось. — «Классика»? — Тэкчжу криво усмехнулся, шатаясь к пассажирской двери. — Это катафалк, Богданов. Очень символично. Надеюсь, ты не забыл положить в багажник святую воду, чтобы отпугивать гаишников? Когда Женя спросил про руль, Тэкчжу замер у открытой двери. Его левая рука судорожно сжимала MP7, а правая, прижатая к груди, пульсировала такой болью, что в глазах темнело. Вести механику с одной рукой, да еще и в состоянии, когда мир периодически уходит из-под ног, было бы самоубийством. Профессионализм перевесил гордость. — Ты, — коротко бросил он, падая на жесткое сиденье «Волги». — Моя правая рука сейчас годится только для того, чтобы держать стакан с водой. И то с трудом. Он захлопнул дверь, отсекая шум сирен, который становился оглушительным. В салоне пахло старой кожей, бензином и дешевым ароматизатором — запах прошлого века. — Заводи этот антиквариат, — скомандовал Тэкчжу, пристраивая кейс в ногах и направляя дуло автомата на лобовое стекло. — И если ты снова устроишь «бадминтон» на дороге... я прострелю тебе колено. Мне нужно тихое место. Безопасное. Где нет вертолетов, спецназа и твоих бывших. У тебя есть такое, или вся Москва — это твой личный тир? Он откинул голову назад, прикрывая глаза на секунду, пока стартер натужно визжал. — Поехали. И постарайся не убить нас в первые пять минут. У меня на сегодня лимит по смертельным трюкам исчерпан. Двигатель «Волги» отозвался не натужным визгом, как ожидал Тэкчжу, а низким, утробным рыком зверя, которого слишком долго держали в клетке. Под капотом этого «катафалка» явно стояло что-то мощное, восьмицилиндровое, совершенно чужеродное для советского кузова. Вибрация от мотора прошла по сиденьям, отдаваясь в позвоночнике. Женя довольно оскалился, погладив руль, обтянутый потертой кожей. — Святая вода? — хмыкнул он, резко включая передачу. Рычаг коробки клацнул, как затвор винтовки. — Ас, я тебя умоляю. Если здесь появится святая вода, я задымлюсь и исчезну. Я же нечисть, забыл? А гаишники... они боятся меня больше, чем креста. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на дуло MP7, смотрящее в лобовое стекло, а затем скосил глаза на Тэкчжу, распластанного на сиденье. — Колено? — Женя рассмеялся, и этот смех утонул в реве двигателя, когда он вдавил педаль газа в пол. — Если ты прострелишь мне колено, сладкий, эта баржа станет неуправляемым снарядом весом в две тонны. Мы не просто врежемся — мы пройдем сквозь здания. Так что береги мои ноги. Они нам еще пригодятся. В разных позах. Машина рванула с места с такой силой, что Тэкчжу вжало в жесткую спинку сиденья. Женя не стал ждать, пока ворота откроются до конца — он просто снес нижнюю секцию бампером, вырываясь из гаражного плена в переулок. «Волга» вильнула задом на льду, выравниваясь под уверенной рукой Жени, и понеслась по узкому проезду, сбивая мусорные баки. Подвеска глотала ямы с жесткостью танка. — Тихое место... — протянул Женя, резко выкручивая руль и уводя машину в темную арку, избегая улицы, где уже мигали синие маячки кордона. — Есть у меня одна берлога. Старый советский бункер связи. Три этажа под землей, стены метр бетона, вентиляция автономная. Там так тихо, что ты услышишь, как циркулирует кровь в моих венах. Тебе понравится. Это как склеп, только с мини-баром. Он вел машину агрессивно, но пугающе точно. «Волга» ныряла в проходные дворы, срезала углы по тротуарам, проскакивала на мигающий желтый, растворяясь в лабиринте московских окраин. Женя знал этот город кожей — каждый тупик, каждую дыру в заборе. Через десять минут бешеной гонки, когда вой сирен остался далеко позади, сменившись гулом кольцевой дороги, Женя немного сбавил темп. Он потянулся к бардачку, открыл его и, не глядя, достал оттуда плоскую флягу и пачку старых сигарет «Прима». — Выдохни, Ас, — он кинул флягу на колени Тэкчжу, прямо поверх кейса. — Там спирт. Чистый, медицинский. Гадость редкостная, но боль снимает лучше, чем поцелуй матери. Женя закурил, приоткрыв форточку, и посмотрел на профиль Тэкчжу, подсвеченный уличными фонарями. Взгляд русского стал серьезнее, тяжелее. — Ты бледный, как смерть. Рука сильно дергает? — спросил он без обычной насмешки, выпуская дым в щель окна. — Потерпи полчаса. В бункере есть операционная. Я сам тебя зашью, если придется. Или ты снова будешь угрожать мне пистолетом, пока я буду тебя спасать? Тэкчжу поднес флягу к носу, и резкий, химический запах спирта ударил в ноздри, заставляя глаза слезиться. Это было топливо, а не напиток, но сейчас выбирать не приходилось. Он открутил крышку зубами, сплюнул её на колени и сделал большой, жадный глоток. Жидкость обожгла горло, словно он проглотил раскаленный свинец. Тэкчжу закашлялся, согнувшись пополам, его лицо исказила гримаса боли и отвращения, но по желудку тут же разлилось спасительное тепло, немного притупляя озноб. — Ты пьешь это, чтобы забыться, или чтобы продезинфицировать свою гнилую душу? — прохрипел он, вытирая губы тыльной стороной здоровой руки. — На вкус как жидкость для розжига. Он закрутил флягу и бросил её обратно на приборную панель, подальше от себя. Его взгляд скользнул по профилю Жени, по его рукам, уверенно держащим руль. — Свои ноги побереги для педалей, Богданов, — холодно отрезал он, реагируя на грязный намек. — Если ты попытаешься использовать их для чего-то другого в моем присутствии, я воспользуюсь скальпелем в твоей операционной, чтобы подкорректировать твою анатомию. Сделаю тебя менее... функциональным. При упоминании бункера Тэкчжу лишь устало прикрыл глаза. Склеп. Идеально. Именно там ему и место после всего этого безумия. — Рука... — он посмотрел на свою правую кисть, которая теперь покоилась на кейсе. Повязка пропиталась сукровицей и грязью, пальцы онемели, но выше, в предплечье, боль пульсировала с ритмичностью молота. — Рука в дерьме. Твоя «Игла» добавила отдачи. Кажется, там что-то сместилось. Тэкчжу повернул голову к Жене, и в его взгляде смешались вызов и вынужденное доверие. — Ты будешь меня шить? — переспросил он с мрачным скепсисом. — Если у тебя руки трясутся так же, как твоя психика, то я лучше истеку кровью. Но если ты облажаешься или решишь вышить крестиком свои инициалы на моей коже... я пристрелю тебя этой левой рукой. Это не угроза, Женя. Это пункт контракта. Машину тряхнуло на колдобине, и Тэкчжу зашипел сквозь зубы, прижимая больную руку к груди. — Просто вези. И дай еще одну сигарету. Этот спирт нужно чем-то закусить, иначе я прожгу сиденье желудочным соком. Женя хрипло рассмеялся, выпуская дым в сторону лобового стекла. Смех был темным, густым, как и дым его дешевых сигарет. — Гнилую душу спиртом не отмоешь, Ас. Тут нужна кислота, — философски заметил он. — А это — чтобы кровь не замерзала. В России это вместо антифриза для людей. Он выудил из пачки еще одну «Приму» — кривую, без фильтра, с крепким, горлодерным табаком. Женя не стал протягивать её Тэкчжу в руки. Он сунул сигарету себе в рот, прикурил от огонька собственной, сделал глубокую затяжку, разжигая табак до ярко-оранжевого тления, а затем, не отрывая взгляда от дороги, наклонился и грубовато, но точно вставил дымящуюся сигарету между губ Тэкчжу. — Кури. Прямая поставка, — ухмыльнулся он, возвращаясь в свое кресло. — И не болтай про скальпель. Мои руки дрожат только от возбуждения, а сейчас я спокоен как удав, который только что сожрал кролика. Или вертолет. «Волга» свернула с асфальта на грунтовку, пробивая колесами снежную целину. Лес вокруг сомкнулся плотной стеной, скрывая городские огни. — Если там смещение, придется ломать заново, чтобы вправить, — буднично сообщил Женя, словно говорил о ремонте карбюратора. — И да, это будет больно. Но я сделаю всё чисто. Никаких инициалов... если ты сам не попросишь автограф. Машина резко затормозила перед неприметным холмом, заросшим кустарником. Среди веток едва угадывались очертания массивных бетонных гермоворот, наполовину ушедших в землю. — Приехали. «Могила», — торжественно объявил Женя, глуша мотор. Тишина леса после рева двигателя оглушала. Он повернулся к Тэкчжу, и его взгляд скользнул по окровавленной повязке, становясь профессионально-целей. — Спирт оставь, он пригодится для ран. Кейс бери, автомат тоже. — Женя вышел из машины, вдохнув морозный лесной воздух, и обошел капот, открывая дверь со стороны Тэкчжу. — Вылезай, террорист. Добро пожаловать в СССР. Здесь нет связи, нет интернета и нет Бога. Только бетон и вентиляция. Он протянул руку, чтобы помочь Тэкчжу выбраться — жест был почти галантным, если не считать того, что второй рукой он уже доставал из багажника тяжелый армейский ящик с медикаментами. — Иди вперед. Код на панели — 1991. Если ошибешься, нас расстреляют автоматические турели. Шучу. Или нет? Проверь. Тэкчжу принял сигарету губами, чувствуя на фильтре влагу и тепло чужого рта. Это был очередной мерзкий, собственнический жест, от которого внутри поднималась волна глухого раздражения, но никотиновый голод был сильнее гордости. Он глубоко затянулся, и едкий дым «Примы» обжег легкие, прочищая мозги лучше любого нашатыря. — В следующий раз просто дай мне пачку, — выдохнул он дым в морозный воздух, игнорируя протянутую руку помощи. Он выбрался из машины сам, опираясь здоровым плечом на дверной косяк и стискивая зубы, чтобы не застонать от резкой смены положения. Холод леса мгновенно пробрался под тактическую одежду, но это даже бодрило. Тэкчжу поправил ремень автомата на плече, перехватил кейс поудобнее и посмотрел на бетонную громаду ворот. — 1991? — переспросил он с кривой ухмылкой, ковыляя по снегу к панели управления. — Год распада Союза. Очень символично для места, где ты живешь. Сплошные руины и ностальгия по величию. Он подошел к ржавой панели, на которой едва угадывались цифры. Пальцы левой руки зависли над кнопками. — Если тут есть турели, Богданов, и они меня пристрелят, — он обернулся через плечо, сверля Женю тяжелым взглядом, — то кейс останется здесь навсегда. Код доступа знаю только я. Биометрия завязана на мой пульс. Так что молись, чтобы твоя шутка осталась шуткой. Тэкчжу набрал комбинацию. *Один. Девять. Девять. Один.* Механизм внутри бетона тяжело, натужно загудел, и створки ворот дрогнули, начиная медленно, со скрежетом расползаться в стороны, открывая зияющую черноту тоннеля, пахнущего сыростью и мазутом. Тэкчжу шагнул в темноту первым, не дожидаясь приглашения. — И насчет руки... — его голос эхом отразился от бетонных стен, звуча глухо и обреченно. — Если придется ломать... делай это быстро. Без прелюдий и твоих больных комментариев. Я не намерен становиться героем твоих эротических кошмаров на операционном столе. Где свет в этом склепе? Женя шагнул в темноту следом за Тэкчжу, и как только он пересек порог, тяжелые створки за их спинами начали сходиться с грохотом падающих камней, отрезая их от внешнего мира, снега и погони. Звук захлопнувшегося шлюза был похож на финальный аккорд. Они остались в абсолютной, густой темноте. — Биометрия на пульс? — голос Жени прозвучал совсем рядом, вкрадчиво и с явной насмешкой. — Отлично. Значит, я обязан поддерживать в тебе жизнь. Теперь ты не просто партнер, ты — мой тамагочи. Если ты сдохнешь, я потеряю свои миллиарды. Какая мотивация... Раздался щелчок тяжелого рубильника. Сначала помещение наполнилось натужным гудением просыпающегося генератора, а затем под потолком, моргнув пару раз, вспыхнули ряды старых люминесцентных ламп. Свет был мертвенно-бледным, больничным, он безжалостно высветил бетонные стены, покрытые сетью трещин, пучки кабелей и пыль, которая, казалось, лежала здесь с того самого девяносто первого года. Бункер был огромным. Это был не просто подвал, а полноценный командный пункт: ржавые гермодвери, стеллажи с оборудованием, ящики с маркировкой «Опасно» и запах застоявшегося воздуха, машинного масла и озона. — Свет дали, — констатировал Женя, проходя мимо Тэкчжу и пинком открывая дверь в боковой отсек. — Моя операционная там. И не надейся на стерильность, Ас. Здесь чище, чем в общественном туалете, но грязнее, чем в раю. Он вошел в небольшую комнату, выложенную грязно-зеленой плиткой. Посредине стоял массивный металлический стол — то ли хирургический, то ли для допросов. Над ним висела мощная лампа. В углу блестел металлический шкаф с инструментами и раковина. Женя с грохотом поставил ящик с медикаментами на соседний столик и повернулся к Тэкчжу, который застыл в дверях. — Клади кейс в угол. Он никуда не денется, отсюда выхода нет, — скомандовал он, и в его голосе исчезла игривость, уступив место жесткой деловитости. — И ложись на стол. Я не буду бегать вокруг тебя. Он подошел к шкафу, достал оттуда стерильный скальпель и флакон с чем-то прозрачным, похожим на новокаин. — Без прелюдий? Как скажешь. — Женя обернулся, вертя скальпель в пальцах. — Но одежду придется попортить. Снимать с тебя куртку и броню через сломанную руку — это лишняя пытка. Я разрежу рукав. Он подошел вплотную к Тэкчжу, его глаза сузились, сканируя бледное лицо агента. — Залезай на стол, Ас. И дай мне руку. Если будешь дергаться — привяжу. И это не эротическая угроза, а медицинская необходимость. У меня здесь нет анестезиолога, так что твоя выдержка — это все, что у нас есть. Готов орать? Бетон хорошо глушит звук.