В западне

Тэкчжу перестал дышать. Ощущение чужой руки, нагло ползущей к резинке штанов, вызвало у него приступ ледяной паники, который тут же, за долю секунды, трансформировался в слепую, белую ярость. Это было уже не просто унижение — это было вторжение, пересечение последней черты, за которой заканчивался профессионал и начиналась жертва. А жертвой он быть отказывался. — Проверить... выдержку? — переспросил он шепотом, в котором звенела сталь. В тот момент, когда пальцы Жени коснулись края ткани, Тэкчжу взорвался движением. Он не стал тратить время на пальцы. Вместо этого он со всей силы, на которую был способен в этом сдавленном положении, резким, коротким, хлыстовым ударом запрокинул голову назад, метя своим твердым затылком прямо в лицо Жене — в нос, в зубы, куда попадет. Вспышка боли в собственном черепе ослепила его на мгновение, в ушах зазвенело, но он не остановился. Рассчитывая на то, что болевой шок заставит русского хоть на секунду ослабить хватку, Тэкчжу здоровой рукой вцепился в запястье Жени, которое было у его паха, и рванул его вверх и от себя, вкладывая в это движение вес всего тела и отчаяние загнанного зверя. — Я тебе не сучка из подворотни! — заорал он, срывая голос, и, извиваясь всем телом как угорь, с силой лягнул пяткой назад, целясь по чувствительной голени русского. — Хочешь секса? Трахни себя сам! Убери руки! Его грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, а лицо исказила гримаса отвращения и боли. Он был готов вцепиться зубами в глотку, если руки откажут. Удар затылком достиг цели с тошнотворным, влажным хрустом хряща. Голова Жени мотнулась назад, и из разбитого носа мгновенно хлынул горячий поток, заливая ему рот и подбородок. — Блять! — рыкнул он, но вместо того чтобы отпрянуть, как сделал бы любой нормальный человек, он, словно взбесившийся питбуль, лишь сильнее сжал челюсти. Боль от удара и пинок по голени не остановили его, а сработали как спусковой крючок. Хватка на животе Тэкчжу разжалась лишь на секунду, чтобы тут же смениться жестким, боевым захватом. Женя использовал инерцию рывка Тэкчжу против него самого. Он перехватил здоровую руку агента, которой тот пытался оттолкнуться, и с профессиональной жестокостью заломил её ему за спину, вдавливая лицом в подушку. Тяжелое тело навалилось сверху бетонной плитой, окончательно расплющивая Тэкчжу под собой. Ноги Жени оплели ноги агента, лишая возможности лягаться. — Сука... — выдохнул Женя, сплевывая густую кровь прямо на белую наволочку в сантиметре от лица Тэкчжу. Его голос был хриплым, булькающим, но в нем звенело дикое, пугающее веселье. — Нос мне сломал? Серьезно? *Кап. Кап.* Тяжелые, горячие капли крови упали с лица Жени прямо на шею Тэкчжу и на ворот свитера, мгновенно пропитывая шерсть. Женя не стал вытираться. Он наклонился ниже, прижимаясь разбитым, окровавленным лицом к виску Тэкчжу, размазывая свою кровь по его щеке, как боевую раскраску. — Ты любишь пожестче, Ас? — прошептал он, и его дыхание пахло железом. — Отлично. Я тоже ненавижу нежности. Теперь ты весь в моей крови. Мы повязаны. Он сжал заломленную руку Тэкчжу чуть выше болевого порога, заставляя сустав протестовать, а своим пахом, твердым и пульсирующим, плотно вжался в ягодицы агента, давая почувствовать, что драка только усилила возбуждение. — Еще один удар — и я возьму тебя прямо здесь, в крови и соплях. Хочешь проверить? Дернись еще раз. Ну?! Тэкчжу замер. Его тело мгновенно обмякло, превратившись из натянутой струны в безвольный груз под тяжестью Жени. Это была не капитуляция, а холодный, тактический расчет: любое движение сейчас сломает ему руку или приведет к изнасилованию. Ни то, ни другое в его планы не входило. Горячая, липкая кровь стекала по его щеке, затекая в угол рта, и металлический привкус вызвал у него тошнотворный спазм в горле. — Ты больной... конченый ублюдок, — тихо прохрипел он в подушку, стараясь не шевелить челюстью лишний раз. — Твоя кровь воняет ржавчиной и гнилью. Прямо как ты сам. Он лежал абсолютно неподвижно, позволяя Жене упиваться своей физической победой, но морально отгораживаясь от происходящего ледяной стеной презрения. — Я не дергаюсь. Видишь? — его голос был ровным, мертвым, лишенным страха, только безграничное отвращение. — Ты победил. Герой. Одолел раненого с температурой. Можешь повесить себе медаль на грудь... или на член, раз уж он у тебя сейчас вместо мозга. Тэкчжу скосил глаза, пытаясь увидеть лицо Жени, но видел лишь капли крови, падающие на простынь. — А теперь слезь с меня. Ты заливаешь мне свитер. И если кровь засохнет на коже, то она будет стягивать. Мне противно. Убери. От меня. Свою. Морду. Женя медленно, с тягучим, садистским наслаждением провел шершавым, горячим языком по щеке Тэкчжу, слизывая дорожку собственной крови, смешанную с чужим потом. Это было не поцелуй, а акт каннибализма, проба на вкус. Тэкчжу под ним напрягся, как камень, но сдержал слово — не шелохнулся. — «Ржавчина и гниль»? — переспросил Женя, отстраняясь и глядя на результат своей «работы» — размазанные кровавые разводы на бледной коже агента. — Это запах железа, Ас. Запах войны. Тебе он идет. Ты сейчас выглядишь... живописно. Как жертва ацтекского ритуала. Он наконец разжал пальцы, освобождая выкрученную руку Тэкчжу, но не спешил слезать. Вместо этого он вытер свой окровавленный подбородок о плечо свитера Тэкчжу, намеренно оставляя на светлой шерсти густое багровое пятно, словно ставя печать собственности. — Ладно, убедил. Насилие над бревном — это не мой профиль. Мне нравится, когда добыча кусается, а не притворяется мертвой, — хмыкнул он, наконец, убирая свой вес. Женя скатился с Тэкчжу и сел на краю кровати, спиной к нему. Он запрокинул голову, зажимая переносицу пальцами. Кровь продолжала капать на его голую грудь, рисуя причудливые узоры на мышцах. — Вставай, «герой». — бросил он через плечо, его голос звучал гнусаво из-за сломанного хряща. — Ищи аптечку. Ты сломал мне нос, тебе его и вправлять. И только попробуй сказать, что не умеешь. Если сделаешь криво — я сломаю тебе вторую руку. Для симметрии. Тэкчжу с остервенением вытер щеку рукавом свитера, размазывая кровавый след, но фантомное ощущение языка на коже никуда не делось. Его передернуло от брезгливости, граничащей с тошнотой. — Жаль, что я не проломил тебе череп. Мир стал бы чище, — бросил он, сползая с кровати с грацией побитой собаки. Голова кружилась, пол под ногами качнулся, но он устоял, опираясь о стену. Тэкчжу добрел до стола, где осталась «Столичная» и бинты. Он плеснул немного водки на ватный диск, поморщившись от запаха, который теперь ассоциировался только с болью и унижением, и вернулся к кровати. Он встал между разведенных ног Жени — позиция, которая еще минуту назад казалась опасной, теперь была чисто медицинской необходимостью. Тэкчжу грубо, без тени сочувствия, схватил Женю за волосы на затылке здоровой рукой, рывком запрокидывая его голову назад, чтобы свет из окна падал на разбитое лицо. — Не дергайся, — холодно предупредил он, глядя на опухший, свернутый набок нос. Вид чужой боли приносил мрачное удовлетворение. — Анестезии не будет. Ты её выпил. Он положил пальцы на переносицу — скользкую от крови и горячую. — На счет три, — солгал он так же, как Женя десять минут назад. И на «раз» он резким, жестоким движением больших пальцев вправил хрящ на место. Раздался тошнотворный, сухой хруст, эхом отдавшийся в тишине комнаты. Тэкчжу тут же прижал к носу пропитанную водкой вату, не заботясь о том, что спирт попадет на слизистую и вызовет новую вспышку боли. — Дыши ртом, ублюдок. И держи сам. Я тебе не медсестра. Женя глухо зарычал, когда кости встали на место — звук был звериным, утробным, и все его тело дернулось, как от удара током. Резкая боль от спирта, попавшего на разорванную слизистую, вышибла из него слезы, но вместо крика он разразился хриплым, булькающим смехом. Его руки, до этого безвольно лежавшие на коленях, метнулись вперед и стальными тисками сомкнулись на бедрах Тэкчжу, удерживая его на месте и не давая отстраниться. — Один... один, — просипел он, поднимая на агента взгляд покрасневших, влажных глаз, в которых плескалось безумное, наркотическое веселье. — Ты быстро учишься, Ас. Мстительная, злопамятная сука... Я в восторге. Он перехватил руку Тэкчжу, державшую вату, но не оттолкнул её, а наоборот, с силой прижал к своему лицу, вдыхая пары спирта и запах собственной крови. Его грудная клетка ходила ходуном, касаясь живота Тэкчжу при каждом вдохе. — У тебя твердая рука. Для калеки, — пробормотал он в мокрую вату, и его пальцы на бедрах Тэкчжу сжались сильнее, почти до синяков, прощупывая кости таза через ткань штанов. — Боль бодрит, правда? Теперь мы квиты. Ты испортил мне лицо, я испортил тебе психику. Идеальный баланс. Женя наконец отнял вату от лица, швырнув окровавленный комок на пол. Его нос распух и налился синевой, придавая лицу вид уличного бойца после неудачного раунда, но ухмылка осталась прежней — наглой и пугающей. — А теперь отойди, пока я не решил проверить, насколько глубоко ты сможешь заглотить... мои извинения. — Он хлопнул Тэкчжу по заднице — звонко, унизительно, как провинившуюся подружку. — Одевайся теплее. Мы идем на улицу. Надо проверить периметр и спрятать «Урал». Или ты хочешь, чтобы нас накрыли здесь в одних трусах? От унизительного шлепка Тэкчжу отшатнулся так резко, что едва не потерял равновесие. Его пятка зацепилась за край ковра, и он вынужден был взмахнуть здоровой рукой, чтобы устоять. Ярость вспыхнула в нем белым пламенем, выжигая остатки сонливости. — Еще раз распустишь руки — я их тебе ампутирую. И всё это без наркоза, — процедил он, брезгливо отряхивая штаны в том месте, куда пришелся удар, словно счищая грязь. — Твои «извинения» оставь для своих портовых шлюх. Мне от тебя нужно только расстояние. Метра три. Он окинул взглядом распухшее, синеющее лицо Жени с мстительным удовлетворением. — Тебе идет, — холодно заметил он. — Наконец-то внешность соответствует содержанию. Уродство снаружи, уродство внутри. Гармония. Тэкчжу повернулся к нему спиной, не желая больше видеть эту самодовольную кровавую ухмылку, и начал оглядываться в поисках обуви. Его собственные ботинки, судя по всему, все еще были мокрыми насквозь и стояли где-то у двери. — Я не пойду в снег босиком, и мои ботинки мокрые, — бросил он через плечо, его голос стал деловым и жестким. — Если хочешь, чтобы я прикрывал твою спину, дай мне сухую обувь. Или я останусь здесь сторожить камин, пока ты будешь играть в прятки с «Уралом». Где здесь валенки, или что там носят русские медведи? Женя встал, и его тень накрыла Тэкчжу. Он вытер тыльной стороной ладони свежую струйку крови из ноздри и размазал её по голой груди, словно это был боевой грим. Вид у него был действительно жутковатый: лицо отекло, глаза блестели безумным азартом, а тело напряглось, готовое к новому раунду насилия. — Дистанция? — фыркнул он, шагая к огромному деревянному сундуку в углу. — Ас, ты только что держал меня за волосы и ковырялся в моем лице. Мы уже ближе, чем сиамские близнецы. Смирись. Твоя брезгливость — это просто форма флирта. Он с грохотом откинул крышку сундука и выудил оттуда пару огромных, черных валенок с резиновыми галошами. — Лови, Золушка. — Женя швырнул тяжелую обувь к ногам Тэкчжу. Глухой стук войлока об пол прозвучал как приговор. — Валенки. Советская нанотехнология. В них можно ходить по Луне или по сибирской тайге — разницы никакой. На два размера больше, чем надо, но с твоими носками сойдет. Следом из сундука вылетел тяжелый овчинный тулуп, который Женя, не глядя, кинул прямо в лицо Тэкчжу, накрывая его с головой тяжелой, пахнущей овчиной и табаком шерстью. — Надевай. На улице минус двадцать с ветром. Если отморозишь себе пальцы, ты не сможешь держать пистолет. А мне нужен стрелок, а не сосулька. — Женя схватил со стола свой пистолет, проверил обойму и сунул его за пояс спортивных штанов. — Выходим через две минуты. Если запутаешься в рукавах — я вытащу тебя на улицу как куль с мукой. И да, Тэкчжу... не пытайся бежать. В валенках по сугробам ты далеко не уйдешь, а я бегаю быстро. Даже с разбитым носом. Тэкчжу с глухим рычанием сдернул с головы тяжелую, вонючую овчину, которая весила, казалось, тонну. Запах старого, прокуренного меха и пыли забил ноздри, вызывая новый приступ тошноты, который он с трудом подавил. — Если это твой феромон, Богданов, то неудивительно, что ты живешь в лесу. От этого запаха дохнут даже мухи, — проворчал он, с трудом просовывая здоровую руку в жесткий рукав тулупа. С больной рукой пришлось повозиться: он осторожно, скрипя зубами от боли в суставе, втиснул ее в широкий рукав, стараясь не тревожить повязку. Тулуп повис на нем бесформенным мешком, доходя почти до пят. Выглядел он теперь не как элитный агент, а как пленный партизан времен Второй мировой, но тепло мгновенно окутало тело, и спорить с эффективностью этой «нанотехнологии» было глупо. Он сунул ноги в огромные валенки. Те болтались на ногах, как ведра, лишая походку хоть какой-то твердости, но толстый войлок обещал спасение от обморожения. — Бежать? — Тэкчжу криво усмехнулся, проверяя свой пистолет и пряча его в глубокий карман тулупа, поближе к руке. — В этих валенках я могу только шаркать в сторону дома престарелых. Расслабься. Я не сбегу без кейса. Он подошел к двери, чувствуя себя неуклюжим медведем, и посмотрел на Женю тяжелым, немигающим взглядом. — А насчет флирта... — Тэкчжу кивнул на распухший нос русского. — Считай это моим способом сказать «нет». Если продолжишь настаивать, в следующий раз я буду флиртовать пулей в колено. Открывай дверь. И если ты заставишь меня толкать этот чертов мотоцикл, я выстрелю тебе в спину. Случайно. От холода палец соскользнет. Женя фыркнул, и этот звук тут же отозвался гримасой боли на его лице — сломанный нос протестовал против мимики. Он окинул Тэкчжу оценивающим взглядом, в котором сквозило извращенное умиление: грозный агент разведки сейчас напоминал нахохлившегося воробья, утонувшего в горе овчины. — Ты выглядишь как злой домовой, которого выгнали из избы за пьянство, — прогундосил он, натягивая на себя простую черную шапку, которая едва прикрывала уши. — «Случайно» палец соскальзывает только у девственников, Ас. У профессионалов это называется «сведение счетов». Но я польщен, что ты уже планируешь наше общее будущее, пусть и с перестрелкой. Он ударом ноги распахнул дверь. Ледяной ветер тут же ударил в лицо, выбивая слезы и мгновенно замораживая влагу на губах. Снаружи мир был черно-белым и враждебным. Метель утихла, но мороз стоял такой, что воздух звенел. Женя шагнул в сугроб первым, протаптывая дорожку. Он двигался легко, привычно, даже в глубоком снегу, в то время как Тэкчжу за спиной должен был бороться с каждым шагом в огромных валенках. — Не отставай, гриб-боровичок! — крикнул он, перекрикивая свист ветра в соснах. — «Урал» нужно загнать в сарай за домом. Толкать не придется, если масло не загустело в камень. Он подошел к мотоциклу, который за ночь превратился в сугроб. Смахнув снег с сиденья рукавом, Женя ловко запрыгнул на него и с силой, всем весом налег на кикстартер. С третьей попытки мотор отозвался натужным ревом, выплюнув клуб черного дыма, который тут же рассеялся на морозе. — Живой! — Женя похлопал бак как круп лошади и обернулся к Тэкчжу, который ковылял следом. — Иди открывай ворота сарая! Вон там, за углом! И смотри под ноги, там лед под снегом. Если упадешь — поднимать не буду, примерзнешь к земле как памятник собственной неуклюжести! Тэкчжу двигался сквозь сугробы с грацией подбитого танка. Огромные валенки вязли в снегу, а тяжелый тулуп давил на плечи, словно свинцовый панцирь, заставляя каждое движение отдаваться тупой болью в поврежденном суставе. Ветер сек лицо, мгновенно выстужая остатки тепла, полученного в доме. — Памятник... — прошипел он сквозь зубы, чувствуя, как мороз схватывает влагу в носу. — Я тебе памятник поставлю. Посмертный. Из грязного снега. Он добрался до угла дома, скользя резиновыми подошвами галош по скрытому льду. Удержать равновесие удалось лишь чудом и упрямством — Тэкчжу раскинул руки, напоминая пугало на ветру, но устоял, лишь злобно сплюнув в снег. Ворота сарая выглядели так, словно их не открывали со времен распада СССР. Массивный засов покрылся коркой инея. Тэкчжу пнул нижнюю часть створки валенком, сбивая наледь, а затем здоровой рукой схватился за ледяной металл задвижки. Железо обожгло пальцы даже сквозь перчатку. — Давай же, черт бы тебя побрал... — прорычал он, наваливаясь всем весом. Засов поддался с пронзительным скрежетом, от которого свело зубы. Тэкчжу распахнул тяжелые деревянные створки, которые сопротивлялись ветру и петлям, и едва успел отскочить в сторону, чтобы его не ударило дверью. Внутри сарая пахло сыростью, старым сеном и бензином. Темнота зевала черным провалом. Тэкчжу встал у входа, придерживая одну створку здоровым плечом, и махнул Жене рукой, приглашая внутрь. Его лицо, наполовину скрытое воротником тулупа, выражало крайнюю степень нетерпения. — Загоняй свое корыто! — крикнул он, перекрывая шум мотора. — И не смей врезаться в стену! Если я буду чинить этот сарай — ты будешь спать в нем до весны! Давай резче, у меня сейчас нос отвалится, как у тебя! Женя ответил на угрозу лишь коротким, злым рыком двигателя. Он врубил передачу и, намеренно газанув так, что из-под колес вылетел веер грязного снега, направил тяжелую машину в черный проем ворот. Фара «Урала» на секунду ослепила Тэкчжу, выхватив его фигуру в нелепом тулупе из полумрака, а затем мотоцикл с грохотом влетел внутрь, едва не задев плечо агента коляской — расстояние было рассчитано до миллиметра, чистое пижонство. Внутри сарая Женя резко заглушил мотор. Внезапная тишина ударила по ушам, нарушаемая лишь треском остывающего металла и тяжелым дыханием. Запах выхлопных газов смешался с запахом прелого сена, создавая удушливую, густую атмосферу. Женя слез с сиденья, его сапоги глухо ударились о земляной пол. В темноте сарая светился лишь кончик его сигареты, которую он успел прикурить с ловкостью фокусника, пока двигатель еще не остыл. — Если у меня отвалится нос, Ас, я отрежу твой и пришью себе. Буду как Франкенштейн, только красивее, — его голос прозвучал из темноты глухо и насмешливо. Он подошел к выходу, где стоял Тэкчжу, и, не говоря ни слова, протянул руку, с силой захлопывая створку ворот прямо перед носом агента, погружая их в почти полную тьму. Щели в стенах пропускали лишь тонкие, серые лучи света, в которых танцевала пыль. Женя оказался совсем рядом. Тэкчжу почувствовал его присутствие кожей — жар, исходящий от тела, и запах табака. Рука в кожаной перчатке легла на плечо тулупа, сжимая тяжелую овчину. — Закрыто. Теперь мы в домике, — прошептал он, и в темноте блеснули белки его глаз. — Идем в тепло. Но предупреждаю: если ты еще раз назовешь меня уродом, я заставлю тебя целовать этот сломанный нос, пока он не заживет. Понял меня? Он толкнул Тэкчжу к боковой, маленькой двери, ведущей наружу, но хватку на плече не ослабил, используя агента как опору и как щит от ветра одновременно. — Шевели валенками. У нас есть дела поважнее, чем мерзнуть. Надо проверить оружие и решить, кого мы убьем первым, если гости вернутся. Ты готов стрелять, или руки слишком дрожат от страха... и похмелья? Тэкчжу резко дернул плечом, пытаясь сбросить тяжелую руку Жени, но толстая овчина гасила любые попытки физического воздействия. Он чувствовал себя черепахой, которую перевернули на панцирь — защищенной, но абсолютно беспомощной. — Если я поцелую твой нос, ты захлебнешься моей рвотой, Богданов. Это единственная жидкость, которой я готов с тобой поделиться, — процедил он, щурясь в темноте. Дым от чужой сигареты ели глаза, вызывая слезы. — И поверь, для этого мне не нужно особое приглашение. Меня уже мутит от твоего присутствия. Он нащупал ручку боковой двери, толкая её здоровым плечом. Скрип петель прозвучал как стон умирающего. Свет с улицы резанул по глазам, заставляя зажмуриться. Тэкчжу выбрался наружу, жадно глотая ледяной воздух, чтобы прочистить легкие от бензинового смрада. — Дрожат руки? — он вытащил пистолет из кармана тулупа, проверяя предохранитель одним плавным, отработанным движением, несмотря на громоздкую варежку. — Мои руки дрожат только от желания вышибить тебе мозги и закончить эту миссию досрочно. Но я сдерживаюсь. Пока что. Он спрятал оружие обратно и повернулся к Жене, который возвышался над ним темной глыбой. — Идем в дом. Мне нужно проверить кейс. И если ты сожрал всю картошку, пока мы ходили... я зажарю твою печень. Кто у нас на очереди? Говоришь, «дикие гуси»? Откуда у частников доступ к спутниковому слежению? Ты сказал, они знали маршрут. Значит, у них есть глаза в небе. Тэкчжу зашаркал к крыльцу, оставляя в снегу глубокие, бесформенные следы. Холод пробирался даже сквозь тулуп, кусая за нос и щеки. — Нам нужно проверить связь. У тебя здесь есть что-то мощнее голубиной почты? Или мы отрезаны от мира, пока не сойдет снег? Женя шел следом, и его тяжелые шаги скрипели по снегу в унисон с шарканьем Тэкчжу. — Моя печень замаринована в спирте лучше, чем музейный экспонат. Траванешься, — хмыкнул он, подталкивая Тэкчжу в спину, чтобы тот двигался быстрее. — А спутники... У них есть глаза, но сейчас они ослепли. Этот циклон накрыл нас колпаком из свинцовых туч на сотни километров. Для тепловизоров мы — просто пятна на фоне ледяного ада. Они ввалились в дом, принеся с собой клуб морозного пара. Женя захлопнул дверь и привалился к ней спиной, блокируя выход и отсекая внешний мир. Он стянул шапку, и его растрепанные волосы упали на лоб, частично скрывая синяки под глазами. Разбитый нос пульсировал, наливаясь пугающей фиолетовой тяжестью, но глаза горели ясным, холодным расчетом. — Картошка на месте. Холодная, как сердце твоей бывшей, но съедобная, — он кивнул на сковороду. — А насчет связи... Женя прошел в угол комнаты, к массивному книжному шкафу, забитому пыльными томами Ленина и техническими справочниками. Одним рывком он сдвинул ряд книг, открывая нишу, где стояла армейская коротковолновая радиостанция — громоздкая, советская, цвета хаки, с кучей тумблеров и аналоговых датчиков. — Спутниковый телефон они запеленгуют за секунду. А эта старушка работает на частотах, которые забыли еще в девяностых. — Он щелкнул тумблером, и станция отозвалась низким, электрическим гудением, оживая. Лампочки тускло мигнули. Женя повернулся к Тэкчжу, скрестив руки на груди. — Но прежде чем ты кинешься звонить мамочке в Сеул, у нас есть проблема. Чтобы пробить сигнал через эту бурю, нужно поднять антенну на крыше. Механизм заклинило от льда. Кто-то должен вылезти через чердак и сбить наледь с мачты вручную. Он криво, кроваво улыбнулся, глядя на дрожащего в тулупе агента. — Угадай, кто из нас легче и у кого одна рука все равно бесполезна для настройки частот? Полезешь ты, Ас. Или сидим без связи. Твой выбор. Тэкчжу смерил взглядом громоздкую груду советского железа, а затем перевел взгляд на потолок, словно мог видеть сквозь доски ту самую обледеневшую мачту. — Конечно... — выдохнул он, и облачко пара вырвалось изо рта. — Зачем убивать меня своими руками, если можно просто скинуть с крышы? Это называется «несчастный случай на производстве». Очень удобно. Он с остервенением начал расстегивать пуговицы на тулупе. В этой горе шерсти лезть на обледеневшую крышу было равносильно самоубийству — он был неповоротлив, как беременный тюлень. Тэкчжу сбросил тяжелую овчину на пол, оставаясь в одном свитере и штанах. Холод тут же вцепился в тело, пробирая до костей, но свобода движений сейчас стоила дороже тепла. — Я вешу меньше, потому что у меня нет столько дерьма в голове, как у тебя, Богданов, — огрызнулся он, подходя к Жене вплотную и выжидающе протягивая здоровую руку ладонью вверх. — Дай мне что-нибудь тяжелое. Монтировку, молоток... или свой пистолет, чтобы я мог отстрелить лед. Зубами я его грызть не буду. Тэкчжу поморщился, осторожно поводя больным плечом. Лезть с одной рабочей рукой было безумием, но выбора не было. Он знал это, и Женя знал это. Это бесило больше всего. — И если я сорвусь... — он поднял на русского злой, колючий взгляд, в котором, однако, мелькнул мрачный азарт. — Я постараюсь упасть прямо на твой «Урал». Или на твою голову. Так что молись, чтобы я удержался. Где вход на этот чертов чердак? Женя хмыкнул, наблюдая, как Тэкчжу избавляется от спасительной овчины. Его взгляд скользнул по фигуре агента, затянутой в свитер — тонкой, дрожащей от холода, но натянутой, как тетива. — Если ты упадешь на «Урал», я тебя воскрешу, чтобы убить снова. Медленно. С помощью паяльника и ржавой пилы, — пообещал он без тени улыбки, его голос был серьезным, как приговор. Он шагнул к куче хлама в углу, с грохотом отшвырнул пару пустых канистр и выудил оттуда короткую, увесистую монтировку-гвоздодер. Железо было темным, шершавым от времени и, казалось, впитало в себя холод веков. Женя вложил тяжелый инструмент в здоровую ладонь Тэкчжу, накрыв его пальцы своими и сжав их до боли, проверяя хват. — Не урони. Это любимая игрушка моего деда. Ей он вскрывал сейфы... и черепа, когда кончались патроны. Вещь с историей. Затем он подошел к малозаметному люку в потолке над шкафом. Одним ударом кулака он выбил примерзшую крышку наверх. Оттуда сразу сыпанула снежная пыль и потянуло могильным сквозняком, от которого пламя в камине припало к углям. — Лестницы нет. Сгнила еще при Ельцине, — Женя присел, сплетая пальцы в «замок», предлагая живую ступеньку. — Давай ногу. Я подсажу. Как только Тэкчжу поставил ногу в его ладони, Женя резко, с пугающей силой выпрямился, подбрасывая взрослого мужчину вверх, к черному зеву чердака, как пушинку. В самый последний момент, когда Тэкчжу уже хватался за край лаза, рука Жени — большая, горячая — нагло шлепнула его по бедру, подталкивая выше. — И не задерживайся там, Карлсон, — крикнул он снизу, глядя в темноту люка, где исчезли ноги агента. — У тебя пять минут, прежде чем твои пальцы отвалятся. Если поскользнешься — ори. Я поймаю. Или хотя бы успею отогнать мотоцикл. Тэкчжу ввалился на пыльный пол чердака, ободрав колени о шершавые доски, и тут же перекатился на спину, тяжело дыша. Унизительный шлепок по бедру жег кожу даже сквозь ткань штанов, вызывая желание спуститься обратно и воткнуть монтировку Жене между глаз. — Псих ненормальный... — просипел он, сплевывая пыль, попавшую в рот. На чердаке было холоднее, чем в могиле. Сквозь щели в крыше свистел ветер, наметая маленькие сугробы прямо на балки. Тэкчжу, прижимая больную руку к груди, по-пластунски пополз к слуховому окну, створка которого билась о раму с грохотом пулеметной очереди. Он ударил монтировкой по шпингалету, сбивая лед, и высунулся наружу. Ветер ударил в лицо как физическое тело — тяжелый, ледяной молот, вышибающий воздух из легких. Тэкчжу зажмурился, чувствуя, как ресницы мгновенно склеиваются инеем. Крыша была покатой, покрытой предательской коркой наста. Антенная мачта торчала в двух метрах от окна, превратившись в толстый, бесформенный ледяной столб. — Черт... — выругался он, понимая, что просто дотянуться не выйдет. Тэкчжу, рискуя жизнью с каждым движением, выполз на скользкий шифер. Он цеплялся здоровой рукой и ногами за любые неровности, молясь всем богам, в которых не верил, чтобы не съехать вниз. Валенки скользили, но резиновые галоши каким-то чудом находили сцепление. Добравшись до мачты, он замахнулся монтировкой. Удар. Вибрация от металла отдалась в поврежденном плече вспышкой ослепляющей боли, словно в сустав снова вогнали пулю. Тэкчжу вскрикнул, но звук унес ветер. — Сдохни, лед... Сдохни, Богданов... — шипел он как мантру, нанося удар за ударом. Осколки льда летели в лицо, царапая кожу. Наконец, толстая корка треснула и с грохотом обрушилась вниз, освобождая металл антенны. Тэкчжу, шатаясь от ветра и боли, прижался лбом к ледяной мачте, пытаясь отдышаться. — Проверяй! — заорал он вниз, в темноту слухового окна, срывая голос в попытке перекричать бурю. — Я сбил все дерьмо! Лови сигнал, пока я не превратился в сосульку и не свалился тебе на голову! Внизу, в полумраке комнаты, радиостанция отозвалась на варварские действия Тэкчжу неожиданно чистым, пронзительным свистом, который сквозь треск помех сменился ритмичным писком морзянки. Стрелка индикатора дернулась и замерла в зеленой зоне. — Есть контакт! — рявкнул Женя, даже не оборачиваясь, его пальцы быстро подкручивали верньер точной настройки, вылавливая сигнал из эфирного хаоса. — Работает, шайтан-машина! Он вслушивался в эфир ровно три секунды, убеждаясь, что канал устойчив, а затем сорвал с себя наушники и метнулся обратно под люк чердака. — Спускайся! Живее! — заорал он, глядя в черный квадрат потолка, откуда сыпалась ледяная крошка. — Если ты там околеешь, я не полезу за твоим трупом! Прыгай, я ловлю! Женя расставил ноги шире, упираясь в пол, и поднял руки, готовясь принять вес падающего тела. Он слышал, как Тэкчжу возится наверху, слышал скрежет галош о доски и тяжелое, сиплое дыхание. Когда ноги в огромных валенках показались в проеме, Женя не стал ждать, пока агент начнет нащупывать опору. Он просто схватил Тэкчжу за бедра — жестко, властно — и рванул вниз на себя, не заботясь о том, насколько грубо это выглядит. Тяжелое, промерзшее тело рухнуло прямо в его объятия. Женя пошатнулся, принимая вес на грудь, и тут же сжал руки вокруг Тэкчжу, блокируя инерцию падения. От агента веяло таким могильным холодом, что Жене показалось, будто он обнимает снеговика. — Блять, ты ледяной... — прорычал он, не отпуская Тэкчжу, а наоборот, прижимая его к себе сильнее, пытаясь своим жаром пробить слой холода, налипший на свитер. Он уткнулся носом в ледяную шею агента, вдыхая запах мороза и его собственный запах. — Твои губы синие. Если отморозил пальцы — я оторву тебе уши. Он потащил Тэкчжу к камину волоком, не размыкая рук, словно тот был его добычей, которую нужно срочно разморозить перед употреблением. — К огню. Быстро. Давай сюда руки, показывай. Пальцы шевелятся? Или мне их отогревать во рту? Тэкчжу рухнул на шкуру у камина, как мешок с промороженными костями. Его трясло так сильно, что зубы выбивали дробь, похожую на пулеметную очередь — тело потеряло контроль над терморегуляцией. Резкий перепад от арктического холода крыши к удушающему жару огня и горячих рук Жени вызвал приступ дурноты. Он с силой, преодолевая онемение, выдернул свои руки из хватки русского и прижал их к груди, пряча под свитер, словно защищая самое дорогое. Пальцы были восково-белыми, скрюченными, и не гнулись. — Только посмей... — простучал он зубами, его голос дрожал, срываясь на сип. — Если ты засунешь мои пальцы в свою пасть... я выдавлю тебе глаза. Тем, что от них осталось. Держи свои слюни... при себе. Он скорчился у огня, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри, от самого позвоночника. Боль от возвращающегося кровообращения начала простреливать кисти тысячами раскаленных игл, заставляя его глухо стонать сквозь стиснутые челюсти. Это было хуже, чем обморожение — это была агония оживания нервов. Тэкчжу поднял на Женю взгляд, полный муки и мрачного упрямства. — Плевать на пальцы... — выдохнул он, с трудом фокусируясь на лице русского. — Что... с сигналом? Ты сказал «есть контакт». Кто на частоте? Это Центр? Или мы просто послушали прогноз погоды перед смертью? Говори. Я не для того умирал там наверху, чтобы ты играл в молчанку. Женя проигнорировал очередной выпад, молниеносно перехватывая запястья Тэкчжу и с силой выдергивая его руки из-под свитера. Его хватка была жесткой, не терпящей возражений. — Глаза мне выдавишь потом, когда отогреешься. А сейчас заткнись и терпи, — рыкнул он, начиная растирать побелевшие, ледяные кисти Тэкчжу своими горячими, шершавыми ладонями. Он делал это грубо, быстро, создавая трение, граничащее с ожогом. Женя знал, что сейчас, когда кровь хлынет в суженные капилляры, боль будет адской, но жалость сейчас означала гангрену. — Смотри на свои пальцы, Ас. Они как восковые свечи. Еще пять минут на крыше — и я бы отламывал их как сухие ветки, — приговаривал он, не глядя в лицо Тэкчжу, полностью сосредоточенный на реанимации конечностей. — Дыши глубже. Сейчас начнется «фейерверк» в нервных окончаниях. Не сдерживайся, можешь выть. Я люблю твой голос. Когда кожа на руках Тэкчжу начала приобретать пугающий багровый оттенок, а дрожь тела стала конвульсивной, Женя резко прижал его ладони к своей шее, под челюсть, где пульсировала горячая сонная артерия, заставляя чувствовать этот контраст живого жара и мертвенного холода. — А по поводу сигнала... — он наконец поднял глаза, в которых плясали отсветы огня. — Это был не Центр. Голосовой связи нет, слишком сильные помехи. Но прошел цифровой «пакет». Короткий импульс. Это «рукопожатие», Ас. Подтверждение, что на той стороне приемник включен и ждет передачу данных. Женя криво усмехнулся разбитыми губами, его лицо в пятнах крови выглядело демоническим в свете пламени. — Нас слышат. Но кто именно — свои или те, кто хочет нас убить — мы узнаем только тогда, когда они ответят координатами. А пока... — он наклонился ближе, почти касаясь носом щёки Тэкчжу. — У тебя есть час, пока они дешифруют наш «привет». Пей водку. Всю бутылку, если надо. Ты должен пропотеть, иначе пневмония добьет тебя раньше, чем пуля. Ты меня понял? Тэкчжу судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы, когда его ладони прижались к горячей шее Жени. Контраст температур был настолько чудовищным, что перед глазами потемнело. Боль в оттаивающих пальцах была такой, словно с них срывали ногти, один за другим. — А-а-агх... тварь... — простонал он, не в силах сдержать этот звук, полный чистой физической муки. — Жжется... Его пальцы рефлекторно, в спазме агонии, сжались на горле Жени. Это была жалкая попытка удушения — у него не было сил даже пережать вену, — но жест был красноречивым. Он чувствовал бешеный ритм пульса под своими ладонями, ту самую «горячую артерию», и это биение жизни раздражало его своей неумолимой мощью. — Цифровой пакет... — прохрипел Тэкчжу, глядя на Женю снизу вверх мутным, расфокусированным взглядом; слезы боли невольно выступили в уголках глаз. — Если это ловушка... если они вычислят квадрат передачи... мы трупы. Ты понимаешь это, безумец? Мы только что крикнули «мы здесь» в темном лесу, полном волков. Он бессильно уронил руки с шеи Жени на свою грудь, сворачиваясь в комок на шкуре, пытаясь унять дрожь, которая выкручивала суставы. — Дай водку, — потребовал он глухо, не открывая глаз. — И не смей говорить «я же говорил». Просто дай бутылку. Если я должен сдохнуть от пневмонии или пули... я хочу быть пьяным в этот момент. Женя перехватил бутылку со стола, но не отдал ее Тэкчжу. Вместо этого он сделал огромный глоток сам, прополоскал рот, дезинфицируя раны, и с шумом проглотил, даже не поморщившись. — Волки в этом лесу ходят под мной, Ас. И если кто-то и должен здесь бояться быть съеденным, то только не мы. А точнее — не я, — усмехнулся он, и капля крови с его носа упала на стекло бутылки, смешиваясь с конденсатом. Он жестко схватил Тэкчжу за подбородок, фиксируя его дрожащую голову, и прижал горлышко к его посиневшим губам. — Пей. Но если поперхнешься — я не буду стучать тебе по спинке. Я протолкну водку языком прямо в твою глотку. Открывай рот. Женя наклонил бутылку, вливая огненную жидкость в Тэкчжу насильно, контролируя каждый глоток. Водка текла по подбородку агента, смешиваясь с потом и грязью, капала на свитер, но Женя не позволял ему отстраниться, пока не убедился, что добрая четверть бутылки оказалась внутри. Тэкчжу закашлялся, когда огненная лава ударила в желудок, выжигая холод изнутри. Горло спазмировало, на глазах выступили слезы, но тепло действительно начало растекаться по венам, дурманящее и тяжелое. Оно смешивалось с мучительной, пульсирующей болью в пальцах, которые, будучи прижатыми к горячему животу Жени, казалось, горели в костре. Когда Тэкчжу зашелся кашлем, Женя отшвырнул поставил бутылку на ковер и начал раздеваться, снимая вверх одежды. Он не стал отсаживаться. Вместо этого он повалил Тэкчжу на бок, спиной к огню, а сам лег напротив него, обхватуя его поперёк туловища мощным захватом. — Твоя дрожь раздражает, — прорычал он в самое ухо, закидывая тяжелую ногу на бедра Тэкчжу и прижимаясь своим горячим телом к нему сквозь свитер. — Ты вибрируешь, как дешевый вибратор. Он сгреб руки Тэкчжу в свои ладони, переплетая пальцы и насильно прижимая их к своему животу, делясь жаром своего тела без остатка. — Спи. Или отключись. Мне плевать. Мой пульс будет твоей колыбельной. А если сигнал придет... — он провел носом по замёрзшей щеке Тэкчжу, оставляя влажный, кровавый след. — Я разбужу тебя так, что ты забудешь про боль в пальцах. Чувствуешь, как водка начинает греть кишки? — Ты... садист... — прохрипел Тэкчжу, когда смог вдохнуть. Голова закружилась, мир сузился до пятна света от камина и тяжести чужого тела спереди. — Твоя «забота» хуже пыток в Гуантанамо. Он попытался выдернуть руки, потому что жар чужой кожи делал боль в пальцах невыносимо острой, но Женя держал крепко, и Тэкчжу лишь бессильно царапнул ногтями по его прессу сквозь свитер. — Не пачкай меня... — пробормотал он, дернув головой, когда мокрый, кровавый нос коснулся щеки. — Твоя кровь липкая. Меня сейчас вырвет на тебя, Богданов. Я не шучу. Несмотря на слова, его тело предательски обмякло. Водка, ударившая в голову на голодный желудок, и звериный жар, исходящий от Жени, сломали сопротивление быстрее, чем любая угроза. Тело Тэкчжу, против воли, расслабилась, вжимаясь в широкую грудь русского, принимая это спасительное тепло. Это было унизительно — греться об врага, обмазанного кровью, но инстинкт выживания был сильнее гордости. — Твой пульс... — язык Тэкчжу заплетался, веки налились свинцом. — Он не как колыбельная. Он стучит как у бешеной собаки... перед припадком. Он глубоко, рвано вздохнул, чувствуя, как сознание уплывает в темноту, убаюканное ритмичным стуком чужого сердца и жаром печи, в которую превратил себя этот психопат. — Разбуди меня... только если это важно... Иначе я выстрелю тебе в пах... клянусь... Слова превратились в неразборчивое бормотание, и Тэкчжу провалился в тяжелый, пьяный сон, так и не разжав пальцев, вцепившихся в чужой горячий живот.