В западне

Женя не ответил. Он лишь криво ухмыльнулся в шею агенту, чувствуя, как напряженное тело в его руках постепенно тяжелеет, превращаясь в податливую, горячую массу. Угроза выстрелить в пах его не испугала — скорее, добавила перца в эту странную, извращенную близость. Прошло около двух часов. Огонь в камине прогорел до красных, дышащих жаром углей, отбрасывая на бревенчатые стены зловещие, длинные тени. Женя так и не сомкнул глаз. Он лежал неподвижно, как крокодил на мелководье, игнорируя ноющую пульсацию в сломанном носу и запекшуюся корку крови на лице. Его рука собственнически покоилась на боку Тэкчжу, контролируя каждый вдох спящего, а лицо упиралось в чужую шею. Ему нравилось это ощущение — держать в руках самое опасное оружие корейской разведки, которое сейчас пускало пьяные слюни и вздрагивало во сне. В этом была абсолютная власть. Тишину разорвал резкий, сухой треск динамика радиостанции. Сквозь белый шум прорвалась серия ритмичных, механических звуков — морзянка. Не хаотичная, а четкая, машинная. Женя мгновенно напрягся. Его зрачки сузились. — Подъем, алкоголик, — прорычал он, и в его голосе не было ни капли сна. Не тратя времени на нежности, он резко укусил Тэкчжу за открытый участок шеи — не до крови, но достаточно больно, чтобы вырвать из алкогольного забытья в реальность за долю секунды. Одновременно с этим он сжал ребра агента, встряхивая его. — Проснись! — гаркнул он прямо в ухо. — Твои друзья прислали открытку. Тэкчжу с шипением дернулся от острой боли в шее, рефлекторно вскидывая руку к укушенному месту. Пробуждение было чудовищным: сердце колотилось где-то в горле, виски сдавило стальным обручем похмелья, а мир перед глазами плыл мутными пятнами. Женя скатился с него и, пружинисто вскочив на ноги, лишь слегка пошатываясь и метнулся к рации. Он схватил карандаш и клочок бумаги, начиная быстро записывать группы цифр, которые выплевывал динамик. — Шевелись, Квон! — бросил он через плечо, не прерывая записи. — Мне нужен ключ шифрования! Если ты сейчас скажешь, что забыл его из-за водки, я скормлю тебя этому камину по частям! 54... 12... 89... Что это значит?! — Ты... больной ублюдок! — выплюнул Тэкчжу, скатываясь с дивана на пол. Ноги запутались в сбитом одеяле, и он едва удержал равновесие, опираясь здоровой рукой о пол. — Я пристрелю тебя... как только руки перестанут трястись! Но звук морзянки, сухой и настойчивый, мгновенно прорезал туман в голове. Инстинкты, вбитые годами тренировок, сработали быстрее сознания. Тэкчжу, шатаясь, рванул к столу, где Женя уже строчил цифры. Он грубо вырвал у него из-под локтя карандаш, едва не сломав грифель, и придвинул к себе листок. — Заткнись! Не сбивай ритм! — рявкнул он, его глаза лихорадочно бегали по строчкам, а мозг, несмотря на алкогольную интоксикацию, начал автоматически перестраивать цифры в понятные образы. — Какой к черту ключ... Это вариативный код. Они сменили протокол. Тэкчжу склонился над столом, его пальцы дрожали, но он быстро черкал поверх цифр Жени свои пометки. — 54... это не начало. Это маркер квадрата. 12 — время ожидания в минутах... — бормотал он, его голос был хриплым, прокуренным, но сосредоточенным. — 89... Черт, это координаты точки эвакуации, но со смещением. Он замер на секунду, вслушиваясь в финальную серию длинных и коротких гудков. Его лицо, бледное и помятое, вдруг окаменело. Он медленно поднял взгляд на Женю. — Это не просто точка сбора, Богданов, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучал холодный ужас осознания. — Последняя группа... «Груз 200». Они не планируют эвакуацию. Они прислали координаты... зачистки. Это ловушка. Кто на том конце провода?! Ты уверен, что это не твои «друзья» перехватили канал? Женя не отшатнулся. Напротив, при словах «Груз 200» его лицо исказила страшная, плотоядная ухмылка, от которой мороз шел по коже сильнее, чем от открытого окна. — «Груз 200»? — переспросил он, и в его голосе прозвучало извращенное уважение. — Значит, цинковые гробы уже заказаны. Сервис на высоте. Он резко, грубо схватил Тэкчжу за загривок, как нашкодившего кота, и с силой впечатал его лицом обратно в листок с цифрами, едва не разбив ему нос о столешницу. — Смотри сюда, аналитик хренов! — прорычал он ему в ухо, обдавая запахом табака и перегара. — Мой канал чист, как слеза младенца. Эти частоты — «резерв судного дня». Если по ним пришел приказ на зачистку, значит, твоя контора списала тебя в утиль еще до того, как ты сел в самолет. Женя отпустил его, но тут же схватил тяжелую пепельницу и с размаху обрушил её на переднюю панель радиостанции. Посыпались стекла датчиков, хрустнул пластик, лампы погасли навсегда. — Ты — отработанный материал, Ас. Твой кейс им нужен, а ты — нет. Тебя решили закопать в русском лесу вместе со мной, чтобы не платить страховку. — Он отшвырнул разбитую пепельницу в угол. — Квадрат «89» — это овраг за старой лесопилкой. Идеальное место для братской могилы. Нас там ждут снайперы, а не вертолет с шампанским. Он повернулся к Тэкчжу, его глаза горели ледяным бешенством, в котором, однако, сквозил азарт. Адреналин действовал на него лучше любого кофе. — Одевайся. Полная боевая. У нас десять минут, пока они не поняли, что мы не ответили подтверждением. Мы не пойдем в квадрат 89. Мы зайдем им в тыл. Женя схватил со спинки стула кобуру и начал пристегивать её прямо поверх домашних штанов. — Ты хотел пострелять, Тэкчжу? Твое желание исполнено. Но если у тебя дрогнет рука, когда в прицеле будет твой бывший коллега... я пристрелю тебя сам. Ты сможешь нажать на курок, зная, что стреляешь в своих? Отвечай! Тэкчжу медленно выпрямился, утирая тыльной стороной ладони ушибленную о столешницу скулу. Удар по лицу отрезвил его лучше, чем ледяная вода. Внутри, где еще секунду назад царил хаос от похмелья и шока, теперь разливалась ледяная, мертвая пустота. Это было профессиональное выгорание эмоций — защитный механизм, который включался, когда мозг понимал: сантименты равны смерти. Он посмотрел на дымящиеся останки рации, затем перевел взгляд на Женю. В глазах Тэкчжу больше не было ни страха, ни растерянности. Только холодная, темная решимость загнанного хищника. — Своих? — переспросил он тихо, и его губы скривились в злой, кривой усмешке. — Те, кто подписал этот приказ, перестали быть «своими» ровно в ту минуту, когда отправили этот код. Для меня они теперь просто движущиеся мишени в форме. Тэкчжу резким движением смахнул со стола остатки еды, освобождая место, и потянулся за своим пистолетом. Руки больше не дрожали. Ненависть оказалась отличным стабилизатором. Он с пугающим спокойствием передернул затвор, проверяя патрон в патроннике, и сунул оружие за пояс, прямо под свитер. — Не учи меня делать мою работу, Богданов. Я убивал за страну, которая меня предала. Думаешь, у меня дрогнет рука убить за собственную шкуру? Он схватил со стула тяжелый тулуп, но на этот раз натягивал его не как спасательный круг, а как броню. Каждое движение было скупым и точным, несмотря на боль в плече. — Тыл так тыл, — бросил он, поворачиваясь к Жене и глядя ему прямо в глаза. В этом взгляде была сталь. — Но запомни: кейс я не брошу. Если придется ползти с ним по трупам твоих снайперов — я поползу. Веди. И если ты ошибаешься насчет засады... я потрачу последнюю пулю на тебя. За ложную тревогу. Тэкчжу шагнул к двери, на ходу подбирая с пола валенки. — Что с транспортом? Мы идем пешком или у тебя есть еще какой-то металлолом, кроме «Урала», который не слышно за километр? Женя смотрел на преображение Тэкчжу с нескрываемым, почти наркотическим удовольствием. В его глазах, где еще минуту назад плескалось лишь безумие, теперь загорелся холодный огонь профессионального признания. Ему нравилось это — видеть, как из побитого, дрожащего тела снова проступает стальной каркас убийцы. — «Последнюю пулю»? — переспросил он, и его губы растянулись в широкой, хищной улыбке, от которой треснула корочка крови на подбородке. — Сбереги её для себя, Ас. Если нас возьмут живыми, ты будешь молить меня, чтобы я тебя пристрелил, прежде чем они начнут задавать вопросы. Он подошел к дивану и одним рывком откинул сиденье, извлекая из тайника длинный брезентовый чехол. Молния взвизгнула, обнажая хищный профиль СВД — снайперской винтовки Драгунова с потертым деревянным прикладом. Женя проверил оптику, щелкнул затвором и повесил винтовку на плечо стволом вниз. — «Урал» ревет как раненый мамонт. Мы не поедем на парад, — бросил он, распихивая по карманам запасные магазины. — Лесопилка в двух километрах через распадок. Пойдем пешком. Снег глубокий, но наст уже схватился, если идти след в след — не провалимся. Женя подошел к Тэкчжу вплотную, игнорируя наставленный пистолет, и грубо, но со знанием дела поправил воротник его тулупа, застегивая самую верхнюю пуговицу, которую Тэкчжу пропустил. — И насчет кейса... — он наклонился к самому лицу агента, его голос стал тихим и жестким. — Если эта железяка замедлит нас хоть на секунду, я выкину её в сугроб. И тебя следом. Мы идем охотиться на охотников, а не работать носильщиками. Он распахнул дверь, впуская внутрь вой метели. — Не отставай. И смотри под ноги. Растяжки они поставить не успели, но капканы на волков никто не снимал. Женя шагнул в белую мглу первым, его силуэт мгновенно начал размываться в вихрях снега. Он двигался быстро, размашисто, словно сама буря была его стихией. — Ну, что ты застыл? — донеслось из пелены снега, голос звучал приглушенно ветром. — Или ты ждешь, пока я подам тебе руку, принцесса? Двигай задницей! Тэкчжу молча перекинул ремень кейса через голову, пропуская его под тулупом так, чтобы дипломат оказался прижат к боку, защищенный слоями овчины и его собственным телом. Это было неудобно, металл давил на ушибленные ребра, но так он был уверен: чтобы отобрать кейс, придется сначала снять кейс с его трупа. — Принцессы сидят в замках и ждут принцев. А я иду убивать своих бывших работодателей в компании психопата в валенках, — огрызнулся он, натягивая капюшон глубоко на глаза. — Разница фундаментальная. Он шагнул за порог, и дыхание мгновенно перехватило. Ветер ударил в грудь с силой товарного поезда, бросив в лицо горсть ледяной крупы. Тэкчжу сощурился, инстинктивно прикрывая нос варежкой, чтобы не вдохнуть этот ледяной вакуум слишком резко. Мир вокруг превратился в белое, ревущее ничто. Единственным ориентиром была широкая спина Жени впереди. Тэкчжу двинулся следом, стараясь попадать в глубокие следы, оставленные русским. Это было унизительно трудно: тяжелые валенки цеплялись за наст, тулуп сковывал движения, превращая каждый шаг в силовую тренировку. Больное плечо ныло тупой, грызущей болью при каждом резком движении, но адреналин, смешанный с остатками алкоголя, гнал кровь по венам, не давая замерзнуть. — Не торопись... Сусанин, — прохрипел он, когда Женя слишком резко ушел вперед, растворяясь в метели. — Если я отстану, ты останешься без прикрытия. Через десять минут ходьбы легкие горели огнем. Тэкчжу сплюнул вязкую слюну на снег и ускорил шаг, нагоняя Женю у поваленного дерева. Он был зол, сосредоточен и смертельно опасен, несмотря на нелепый вид. Предательство Центра выжгло в нем все сомнения. — Стой, — он дернул Женю за рукав здоровой рукой, заставляя остановиться. — Ветер дует оттуда. Если они выставили дозорных с собаками, нас учуют раньше, чем мы увидим их тепловизоры. Тэкчжу посмотрел в ту сторону, где предполагался распадок, его взгляд был цепким и профессиональным. — Овраг глубокий? Есть возможность обойти по гребню и стрелять сверху вниз? Я не собираюсь лезть в лобовую атаку по пояс в снегу, имея один пистолет против автоматов. Какой у тебя план подхода, кроме «идти и убивать»? Женя остановился не сразу. Он сделал еще два широких шага, прежде чем затормозить, и обернулся медленно, с тягучей, раздражающей грацией крупного хищника. Ветер рвал полы его куртки, но он стоял скалой, возвышаясь над ссутулившимся в тулупе Тэкчжу. Он посмотрел на варежку агента, вцепившуюся в его рукав, потом перевел взгляд на лицо Тэкчжу, почти скрытое капюшоном. — Собаки? — фыркнул он, и звук потонул в вое ветра. — Ас, при таком ветре запах срывает за пять метров и уносит к чертям. Любая псина здесь сейчас скулит и жмет хвост, мечтая о теплой будке. Единственные звери, которые достаточно безумны, чтобы охотиться в эту погоду — это мы. Женя резким движением стряхнул руку Тэкчжу со своего рукава, словно смахивал снежинку. — Овраг глубокий, склоны — голый лед под снегом. Если полезем по гребню, будем как мишени в тире на фоне неба. — Он указал рукой в толстой перчатке чуть левее, где сквозь пелену метели угадывались очертания черного, мертвого леса. — Там старая узкоколейка. Насыпь высокая, идет дугой вокруг лесопилки. С неё простреливается весь двор, как на ладони. Там и ляжем. Он шагнул к Тэкчжу, нависая над ним, загораживая собой ветер. Его лицо, с фиолетовым, распухшим носом и запекшейся кровью, в этом белом мареве казалось маской демона. — У меня СВД. Я сниму дозорных и тех, кто выйдет встречать. Твоя задача — прикрывать мне спину с фланга, пока я работаю оптикой. У тебя пистолет, дистанция — ближний бой. Если кто-то полезет на насыпь — это твои клиенты. Женя наклонился к самому лицу Тэкчжу, его глаза сверкнули холодной, жесткой решимостью. — И насчет плана... Мой план прост: мы устраиваем им кровавую баню до того, как они успеют понять, что дичь превратилась в охотника. А теперь заткнись и экономь дыхание. Твой пар изо рта — это демаскировка. Дыши в варежку. Он развернулся и снова двинулся вперед, но теперь его шаг стал чуть осторожнее, тише, переходя в стелющийся шаг разведчика. — Двести метров до насыпи. Снимай предохранитель, но палец на спуск не клади. Если выстрелишь мне в задницу — я начну охоту на твою. Вперед. Тэкчжу натянул грубый, колючий шарф на самый нос, оставляя лишь узкую щель для глаз. Вонь мокрой шерсти и старого табака ударила в ноздри, смешиваясь с запахом собственной злости, но он послушно выполнил приказ. Спорить с тактикой сейчас было глупо — пар изо рта действительно мог выдать их позицию раньше времени. — Если я выстрелю тебе в задницу, Богданов, это будет не ошибка, а тактический расчет. Чтобы ты бежал быстрее, — глухо пробурчал он сквозь плотную ткань, ступая след в след за русским. — За мою маскировку не переживай. Лучше протри оптику, если запотела. Я не собираюсь лезть под пули, исправляя твои промахи. Он двигался с максимально возможной осторожностью, на которую был способен в этом нелепом наряде. Валенки глушили шаги, ветер скрывал скрип снега, а тяжелый тулуп, хоть и сковывал движения, превращал его в бесформенный сугроб, сливающийся с ландшафтом. Адреналин окончательно вытеснил остатки алкогольного тумана, оставив в голове лишь холодную, кристальную ясность. «Груз 200». Эта мысль пульсировала в висках, задавая ритм движения. Они списали его. Они даже не сомневались, что он сдохнет. Когда впереди показалась темная громада железнодорожной насыпи, Тэкчжу пригнулся, переходя почти на гусиный шаг. Подъем был скользким, обледенелым, но корни деревьев и шпалы давали опору. Он рухнул животом на мерзлую землю рядом с Женей, прячась за ржавым рельсом, и осторожно выглянул вниз. Двор лесопилки лежал как на ладони. Серый, занесенный снегом квадрат, окруженный полуразрушенными бараками. В центре стояли два черных внедорожника с работающими двигателями — выхлопные трубы плевались белым паром. — Вижу цели, — шепнул Тэкчжу, едва слышно даже для себя. — Двое у машин. Еще один ходит по периметру у входа в цех. Курят. Расслабились. Думают, труп сам приедет к ним в упаковке. Он перекатился на спину, прижимаясь к насыпи и разворачиваясь лицом к лесу, откуда они пришли, чтобы контролировать тыл. Пистолет в его руке, несмотря на варежку, лежал уверенно. Он снял предохранитель большим пальцем. Щелчок потонул в вое ветра. — Начинай концерт, маэстро, — бросил он Жене, не глядя на него, весь превратившись в слух. — Я держу фланг. Бей наверняка. Если они успеют вызвать подкрепление или, хуже того, сядут в бронированные джипы — нам конец. Надеюсь, у тебя бронебойные. Женя не ответил сразу. Он медленно, с почти любовной тщательностью прижался щекой к деревянному прикладу, который хранил холод чердака. Его дыхание стало ровным, почти незаметным, синхронизируясь с порывами ветра. Через оптику мир сузился до перекрестия прицела, наложенного на голову того, кто курил у капота джипа. — Бронебойные? — хмыкнул он, и палец плавно лег на спусковой крючок. — Обижаешь, начальник. У меня 7Н14. Они прошивают этих ребят вместе с их бронежилетами и дешевыми понтами. Он на секунду замер. Ветер стих — идеальное окно. — Не моргай, Ас. Сейчас будет грязно. БАХ! Выстрел СВД разорвал тишину леса, как удар хлыста, мгновенно заглушая вой метели. Отдача привычно толкнула Женю в плечо. Внизу, во дворе лесопилки, голова курильщика дернулась назад в неестественном рывке. Кровавое облако, розовое в морозном воздухе, брызнуло на лобовое стекло черного внедорожника. Тело еще не успело упасть, а Женя уже перевел прицел. — Минус один, — пропел он с ледяным спокойствием. Второй у машины среагировал профессионально — он не стал пялиться на труп, а метнулся за открытую дверь джипа. Но он был на секунду медленнее пули. БАХ! Вторая пуля прошила металл двери и вошла в бедро боевика, вырывая кусок мяса. Тот рухнул в снег, воя и пытаясь отползти за колесо. Двор мгновенно превратился в хаос. Третий, патрульный, уже вскидывал автомат, поливая насыпь длинной, неприцельной очередью. Пули свистели над их головами, сбивая ветки и взрывая снег фонтанчиками. — А вот и ответка! — Женя, не прекращая скалиться, прижался плотнее к земле, передергивая затвор. — Твой выход, Ас! Смотри фланг! Они сейчас пойдут в обход по руслу ручья справа! Не дай им зайти нам в задницу, пока я добиваю этих клоунов! Он выстрелил снова, добивая раненого у машины, и гильза, дымящаяся и горячая, отлетела прямо в валенок Тэкчжу. — Работай, Тэкчжу! Или ты ждешь письменного приглашения?! Горячая гильза, отскочившая от винтовки Жени, упала на войлок валенка, но Тэкчжу даже не вздрогнул. Свист пуль над головой переключил его сознание в режим ледяного спокойствия. Боль в плече, холод, тяжесть тулупа — все это отошло на второй план, став просто фоновым шумом. Осталась только цель. — Заткнись и не сбей прицел! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Если пропустишь хоть одного — я запихну этот приклад тебе в глотку! Тэкчжу перекатился на живот, игнорируя протест ушибленных ребер и раненое плечо, по-пластунски, утопая в снегу, пополз корчась от боли к правому краю насыпи. Его взгляд сканировал заснеженный склон, спускающийся к ручью. Метель здесь закручивала вихри, создавая идеальную завесу для штурмовой группы. И он их увидел. Серые тени, едва различимые на фоне грязного снега. Двое. Они двигались быстро, профессионально, перебежками от дерева к дереву, поднимаясь вверх по склону. Они шли тихо, рассчитывая, что снайпер занят фронтальной перестрелкой. — Двое справа! Поднимаются! — крикнул Тэкчжу, но знал, что Женя не успеет развернуть длинный ствол СВД. Это была его работа. Тэкчжу сорвал зубами варежку с правой руки, выплевывая шерсть в снег. Ледяной ветер тут же вцепился в голые пальцы, но это было необходимо для контроля спускового крючка. Дистанция — двадцать метров. Пистолет против автоматов. Шанс только один. Первый боевик высунулся из-за ствола сосны, вскидывая автомат, чтобы снять снайпера. Тэкчжу выдохнул, ловя ритм между ударами сердца. Бах-бах. Сухой, хлесткий звук пистолетного выстрела потонул в грохоте очереди, которую успел выпустить наемник. Пули взрыли землю в полуметре от лица Тэкчжу, засыпав глаза землей и ледяной крошкой. Но «двойка» Аса нашла цель. Первая пуля ударила в бронежилет, сбив дыхание, вторая вошла точно в незащищенное горло над воротником. Наемник захрипел, роняя оружие, и покатился кубарем вниз по склону, сбивая с ног своего напарника, идущего следом. Второй замешкался, пытаясь оттолкнуть тело товарища. Этой секунды Тэкчжу хватило. — Лежать! — прорычал он сквозь зубы, корректируя прицел. Бах. Выстрел в голову. Темная фигура дернулась и затихла в сугробе. Тэкчжу резко отпрянул от края насыпи, меняя позицию, и прижался спиной к рельсу, тяжело дыша. Пальцы на рукояти пистолета уже начали неметь от мороза. — Правый фланг чист! — заорал он, натягивая варежку обратно дрожащей рукой. — Еще гости есть, или мы уже победили?! Добивай того, кто у цеха, он прижал нас огнем! Женя не обернулся, но уголок его рта дернулся в кривой, одобрительной ухмылке. Он слышал эти два выстрела — сухие, точные, с минимальным интервалом. Работа профессионала. — Два трупа с двадцати метров из пистолета? — промурлыкал он, не отрывая глаза от прицела. — Ас, ты меня возбуждаешь. Напомни мне потом подарить тебе нормальную пушку, ты заслужил повышение. Внизу, у цеха, автоматчик, поняв, что остался один, запаниковал. Очереди стали рваными, истеричными. Он попытался перебежать от угла здания к спасительному джипу, чтобы укрыться за броней двигателя. Это была ошибка. Женя вел его стволом плавно, как на утиной охоте. Он сделал выдох, ловя момент между ударами сердца. — А теперь... спать, — шепнул он. БАХ! Пуля СВД ударила бегущего в бок, прямо под руку, пробивая легкое и сердце. Наемника швырнуло на снег лицом вперед, он проскользил по инерции еще метр и затих, окрашивая белый наст в багровый. Тишина рухнула на лесопилку мгновенно, тяжелая и звонкая, нарушаемая лишь свистом ветра и треском остывающих двигателей джипов. Женя выждал еще десять секунд, сканируя периметр через оптику. Ни движения. Ни тепла. — Чисто, — констатировал он, наконец опуская винтовку. Он перекатился на спину и сел, стряхивая снег с шапки. Его лицо сияло диким, адреналиновым торжеством. Он посмотрел на Тэкчжу, который растирал замерзшую руку, и хмыкнул. — Ну что, «победитель»? Живой? — Женя ловко спрыгнул с насыпи, скользя по склону вниз, к машинам. — Не расслабляй булки. Надо проверить «клиентов». Вдруг у кого-то есть спутниковый телефон или документы. Он подошел к ближайшему трупу у джипа, пнул его носком ботинка, переворачивая на спину, и быстро, по-мародерски обшарил карманы. — Иди к тем двоим, которых ты уложил, — скомандовал он, вытаскивая у мертвеца рацию. — Забери оружие и проверь карманы. И кейс... не потеряй свой драгоценный кейс в сугробе. Женя поднял голову, глядя на Тэкчжу снизу вверх, с подножия насыпи. — Кстати... спасибо за спину, Ас. Я почти начал верить, что мы сработаемся. Если ты не сдохнешь от обморожения в ближайшие пять минут. Тэкчжу с трудом натянул варежку на онемевшую, побелевшую руку. Пальцы не гнулись, и каждое движение отдавалось в кисти тупой, ломящей болью — кровообращение возвращалось мучительно медленно. — Держи свои эрекции при себе, Богданов, — прохрипел он, скатываясь с насыпи на заднице, потому что спускаться на ногах в этих чертовых валенках по ледяному склону было равносильно самоубийству. — Если тебя возбуждают трупы, то тебе место не в постели, а в психушке строгого режима. Оказавшись внизу, он, прихрамывая и утопая в снегу, направился к своим «клиентам». Тела лежали темными, бесформенными кучами, от которых в морозный воздух поднимался легкий пар — жизнь покидала их вместе с теплом. Тэкчжу перевернул первого ногой. Лицо наемника застыло в гримасе удивления, дыра в горле уже перестала кровоточить, схваченная морозом. — Профессионалы... — фыркнул Тэкчжу с презрением. — Пришли на зимнюю охоту в летних берцах. Идиоты. Он присел на корточки, морщась от боли в ушибленных ребрах, и начал обыск. Движения были быстрыми, хищными. Он выдернул из разгрузки мертвеца два полных магазина для АК — калибр подходил, лишним не будет. Затем похлопал по карманам. Пачка сигарет, зажигалка, складной нож... и связка ключей с брелоком сигнализации. Тэкчжу сжал ключи в руке, чувствуя мстительное удовлетворение. Забрав автомат у второго трупа (СВД Жени хороша на дистанции, но в ближнем бою бесполезна), Тэкчжу повесил его на плечо поверх кейса, который, к счастью, не пострадал. Теперь он походил на навьюченного мула: тулуп, кейс, чужой автомат и собственный пистолет. Он побрел к Жене, оставляя за собой борозду в глубоком снегу. — Сработаемся мы или нет — решит трибунал, если выживем, — бросил он, подходя к джипам. Тэкчжу швырнул найденные ключи Жене в грудь. — Лови. Это от того, что слева. Надеюсь, печка там работает лучше, чем твоя совесть. Проверь багажники. Мне нужно что-то, во что можно переодеться. Если я проведу в этом тулупе еще час, я задохнусь от вони твоей овчины. Он подошел к машине, дернул ручку двери и буквально ввалился на пассажирское сиденье, сразу же включая двигатель на полную мощность, чтобы прогреть салон. — И Богданов... — он высунулся из открытой двери, глядя на русского тяжелым, усталым взглядом. — Не благодари. Я прикрывал свою задницу. Твоя просто оказалась по пути. Залезай в тачку, пока нас не накрыло второй волной. Мы уезжаем. Сейчас же. Женя перехватил летящую связку ключей в воздухе с ленивой, кошачьей грацией, даже не глядя на нее. Металл звякнул в его кулаке, скрываясь в кожаной перчатке. — Моя задница — это национальное достояние, Ас. То, что ты её прикрыл — твой гражданский долг перед Россией, — скалясь, бросил он, обходя машину сзади. Он рванул крышку багажника вверх. Внутри действительно нашелся какой-то хлам: ящик с инструментами, канистра с бензином и, к счастью для Тэкчжу, спортивная сумка. Женя расстегнул молнию, бегло оценил содержимое — сменная одежда, сухпайки, пара гранат — и, не церемонясь, швырнул сумку через открытую дверь прямо на колени Тэкчжу. — Переодевайся, модница. Там камуфляж. Будешь выглядеть как человек, а не как жертва моли. Сам он захлопнул багажник и плюхнулся на водительское сиденье, впуская внутрь немного холода, прежде чем захлопнуть дверь. Салон джипа показался тесным из-за их габаритов и верхней одежды. Женя сразу же сдвинул сиденье назад до упора, упираясь коленями в приборную панель, и бросил СВД на заднее сиденье. — Печка работает, — констатировал он, кладя руки на руль и чувствуя вибрацию мощного мотора. — А вот насчет «уезжаем»... Он повернул голову к Тэкчжу. В тепле салона запах крови, пота и мокрой овчины стал густым, почти осязаемым. Женя выглядел жутко: запекшаяся кровь на лице начала трескаться от тепла, но глаза сияли бешеным, неугасающим огнем. — Мы не просто уезжаем. Мы исчезаем. Если они прислали сюда группу зачистки, значит, основные трассы перекрыты постами. Мы пойдем лесовозами. Трясти будет так, что у тебя зубы высыплются в трусы. Женя врубил передачу, и тяжелый внедорожник рыкнул, срываясь с места. Колеса прокрутились в снегу, цепляя грунт, и машина, вильнув задом, рванула прочь от лесопилки, оставляя позади трупы и дымящиеся гильзы. — Снимай этот ковер, — кивнул он на тулуп, не отрывая взгляда от заснеженной дороги, по которой они неслись со скоростью, граничащей с безумием. — И достань из сумки аптечку. Там должен быть промедол. Вколи себе. Если ты вырубишься от болевого шока на кочке, мне придется делать тебе искусственное дыхание. А я недавно ел чеснок. Тэкчжу с отвращением стянул с себя тяжелую, воняющую псиной шкуру, чувствуя, как каждое движение отдает вспышкой боли в плече и ребрах. Машину тряхнуло на первой же ухабе так, что его голова мотнулась, ударившись о подголовник, но он лишь глухо зарычал, отпихивая тулуп на заднее сиденье ногой. — Чеснок — это наименьшая из моих проблем, связанных с твоим ртом, Богданов, — процедил он, тяжело дыша. Жар от печки в сочетании с адреналиновым отходняком вызывал легкую тошноту. — И не надейся. Если я вырублюсь, просто брось меня в сугроб. Искусственное дыхание от тебя я восприму как контрольный в голову. Он расстегнул сумку, выуживая оттуда шприц-тюбик с промедолом. Пластиковый колпачок слетел с сухим щелчком. Тэкчжу не стал закатывать штанину — в тесноте салона это было лишней возней. Он с размаху, профессионально и жестко вогнал иглу прямо через ткань брюк, надеясь что попал в мышцу бедра и выдавил содержимое до последней капли. Облегчение пришло не сразу, но предвкушение химического забвения боли заставило мышцы расслабиться. Он откинул пустой тюбик на пол под ноги. — Лесовозы... — повторил он, вытаскивая из сумки флисовую куртку цвета оливы. — Ты тащишь нас в глушь, где нет камер и связи. Это разумно, если мы хотим исчезнуть. Но это самоубийство, если у нас кончится топливо или мы застрянем. Тэкчжу стянул свитер, оставшись на секунду голым по пояс. Холодный воздух от окна лизнул влажную от пота кожу, покрытую синяками и старыми шрамами. Он быстро натянул флиску, чувствуя, как синтетика приятно греет тело, не сковывая движений. Это была одежда для войны, а не для выживания в избе. В ней он снова почувствовал себя в своей шкуре. — У тебя есть конкретная точка, или мы просто играем в «Безумного Макса» на льду? — он повернулся к Жене, его взгляд стал мутным от начинающего действовать обезболивающего, но сохранил жесткость. — Мне нужно знать конечный пункт. И сколько у нас времени, прежде чем они поднимут вертолеты. В такую погоду они не летают, но циклон не вечен. Когда небо прояснится, мы станем отличными мишенями на белом снегу. Женя даже не сбавил скорость, когда машину швырнуло в глубокую ледяную колею так, что подвеска отозвалась жалобным лязгом. Его взгляд на долю секунды оторвался от дороги, хищно скользнув по обнаженному торсу Тэкчжу перед тем, как тот скрылся под флисом. В тусклом свете приборной панели старые шрамы и свежие гематомы на теле агента выглядели как карта боевых действий. Это зрелище вызвало у Жени кривую, почти одобрительную ухмылку — он читал эти отметины как летопись выживания, и то, что он видел, ему нравилось. — Вертолеты? — фыркнул он, резко выкручивая руль и заставляя тяжелый джип с заносом войти в поворот, едва не стесав бок о вековую сосну. — Пока этот циклон крутит карусель, пилоты будут сидеть на земле и глушить спирт, как нормальные люди. У нас есть фора часов двенадцать, пока небо не станет прозрачным. Мы идем на «Точку Зеро». Старый геологоразведочный бункер в сорока километрах на север, в скалах. Там есть дизель, консервы и, если повезет, подземный кабель, до которого не добрались мародеры. Заметив, как зрачки Тэкчжу расширились, поглощая радужку — верный признак того, что химия начала брать верх над болью, — Женя протянул руку и грубовато, по-хозяйски похлопал его по щеке, проверяя реакцию. Кожа агента была влажной и горячей. — Не уплывай, наркоман. Мне нужно, чтобы ты смотрел на дорогу, а не ловил галлюцинации. В бардачке карта. Настоящая, бумажная, для тех, кто еще помнит, как выглядит мир без GPS. Доставай. Ищи квадрат 44. Там должен быть мост через Черную речку. Если его смыло весенним паводком еще в прошлом году... нам придется учить эту машину плавать. Нашел? Тэкчжу вяло, словно отмахиваясь от назойливой мухи, ударил по руке Жени, которая похлопала его по щеке. Удар получился смазанным, лишенным силы — промедол начал свою работу, заворачивая сознание в плотную, ватную пелену. Боль в плече отступила, превратившись в далекое, глухое эхо, но вместе с ней ушла и острота реакции. — Руки... на руль, — язык заплетался, слова выходили тягучими, как патока. — Если мы разобьемся... я буду преследовать тебя как призрак. И выть по ночам. Он с трудом сфокусировал взгляд на бардачке, который в его глазах двоился и плясал. Пальцы, ставшие вдруг чужими и толстыми, сорвали защелку. Внутри действительно лежала карта — старая, потертая на сгибах «генштабовская» простыня, пахнущая сыростью и пылью. Тэкчжу развернул её на коленях, щурясь в тусклом свете салонной лампочки. Линии высот и рек сливались в единую вибрирующую сетку. — Квадрат 44... — пробормотал он, водя пальцем по бумаге. Ему казалось, что он ведет пальцем по змеиной коже. — Вижу реку. Мост... Он приблизил карту к глазам, пытаясь разобрать мелкие пометки, сделанные карандашом поверх типографской краски. — Тут стоит крест, Богданов. И дата... девяносто восьмой год. — Тэкчжу поднял на Женю взгляд, в котором наркотический туман боролся с профессиональной тревогой. — Если его смыло двадцать лет назад, то мы едем в тупик. Это не мост, это... пунктир надежды. Машину снова подбросило, и Тэкчжу, не удержавшись, ударился плечом о дверь. Боли не было, только тупой толчок. Он вдруг тихо, хрипло рассмеялся — смех был нездоровым, химическим. — Учить машину плавать? — переспросил он, откидывая голову на подголовник и глядя на профиль Жени сквозь полуприкрытые веки. — Отлично. Я как раз хотел принять ледяную ванну. Сразу после того, как ты зажарил меня у камина. Ты мастер... контрастных процедур. Он заставил себя снова посмотреть на карту, борясь с желанием закрыть глаза и провалиться в черноту. — Если моста нет... там есть брод? Три километра выше по течению обозначена отмель. Но если река не встала... мы утопим мотор. Решай, капитан Немо. Рискуем с мостом-призраком или делаем крюк? Женя оскалился, и в тусклом свете приборной панели его зубы блеснули хищным, волчьим оскалом. Вид обмякшего, одурманенного агента, который еще пять минут назад стрелял на поражение с хирургической точностью, а теперь боролся с гравитацией, вызывал у него смешанное чувство презрения и странного, темного веселья. — Крест там стоит не потому, что моста нет, — хмыкнул он, резко переключая передачу, когда двигатель взвыл на затяжном подъеме. — Это место, где лесовоз с зэками улетел в реку в девяносто восьмом. Местные считают это место проклятым. Но советский железобетон плевать хотел на проклятия и призраков. Он ударил по кнопке стеклоподъемника со стороны Тэкчжу. Стекло поползло вниз с натужным жужжанием, и в нагретый салон с воем ворвался ледяной вихрь, мгновенно выдувая остатки уюта и бросая горсть колючего снега прямо в разгоряченное, влажное лицо агента. — Контрастные процедуры? Заказано — получено, — рявкнул Женя, перекрикивая шум ветра. — Не смей отключаться, Ас! Крюк в три километра по такому снегу — это могила. Мы сожжем топливо и сядем на брюхо в первом же сугробе. Мы идем ва-банк. Прямо через мост. Джип вылетел из леса на открытое пространство, где ветер гулял свободно, раскачивая тяжелую машину из стороны в сторону, как шлюпку. Впереди, в белой, непроглядной мгле фар, угадывались черные, ржавые фермы старой переправы, выглядящие как ребра гигантского скелета. Женя сбавил скорость, но не остановился. Машина медленно вползла на начало моста. Под колесами глухо, угрожающе загрохотали доски. — А теперь собери свои зрачки в кучу и смотри под колеса! — скомандовал он, вцепившись в руль до побелевших костяшек, его голос звенел от напряжения. — Настил там деревянный, местами сгнил к чертям. Если я промахнусь мимо балки — мы полетим купаться к тем самым зэкам. Ты штурман или мешок с дерьмом? Направляй! Есть там дыры впереди?! Левее или правее?! Ледяной ветер ударил в лицо наотмашь, как мокрое полотенце, вышибая дыхание и мгновенно замораживая капли пота на лбу. Тэкчжу захлебнулся воздухом, и наркотическая эйфория, в которой он плавал последние пять минут, на секунду отступила перед животным, первобытным инстинктом самосохранения. Мир перестал быть мягким и ватным — он снова стал острым, холодным и смертельно опасным. — Закрой... окно... маньяк! — прохрипел он, но вместо того, чтобы спрятаться в салон, пересилил себя и высунулся наружу, навстречу ревущей мгле. Глаза слезились от ветра, но он заставил себя смотреть вниз, под огромное, хищное колесо джипа. В свете фар мост выглядел как скелет доисторического чудовища, обглоданный временем. Доски были черными от влаги, местами их не было вовсе — зияющие дыры скалились пустотой, сквозь которую виднелась бурлящая, черная вода внизу. — Левее! — заорал Тэкчжу, перекрикивая шум ветра и грохот досок, которые плясали под весом бронированной машины. — Там дыра размером с твое эго! Прими левее, на балку! Джип послушно вильнул, и Тэкчжу увидел, как заднее колесо прошло в сантиметре от пролома, край гнилой доски с хрустом отломился и улетел в бездну. От этого звука желудок сжался в комок. Промедол притуплял страх, превращая происходящее в сюрреалистичный аттракцион, и Тэкчжу вдруг поймал себя на том, что скалится в темноту безумной, химической улыбкой. — Прямо! Теперь прямо! — командовал он, вцепившись здоровой рукой в ручку над дверью так, что побелели костяшки. — Не гони! Впереди настил вздыбился! Машина подпрыгнула на ледяном бугре, подвеска лязгнула, и джип опасно накренился в сторону ограждения, которого, по сути, не было — лишь ржавые тросы. Тэкчжу повис на ремне безопасности, глядя прямо в черное, ревущее нутро реки. — Тормози! — рявкнул он, когда фары выхватили впереди поперечную балку, заваленную снегом и мусором. — Мы сядем на брюхо! Газ сбрось, придурок, надо переползти! Женя не нажал на тормоз. Напротив, он убрал ногу с педали газа, позволяя тяжелой машине двигаться по инерции, но сохраняя крутящий момент, чтобы колеса не заблокировались на льду. — Тормозить?! — рыкнул он, и его голос был полон злого веселья, граничащего с безумием. — Если я коснусь тормоза на этом льду, нас развернет и выкинет за борт, как мешок с дерьмом! Держись, Ас! Мы будем ползти! Он переключился на пониженную передачу. Двигатель взревел, сдерживая инерцию машины лучше любых колодок. Огромные колеса джипа медленно, сантиметр за сантиметром, начали взбираться на ледяной горб. Мост под ними застонал. Это был не скрип, а низкий, утробный гул напряжения металла и дерева, готового сдаться. Где-то внизу, в темноте, с громким щелчком лопнул трос, и вибрация от этого удара прошла через кузов прямо в позвоночник. Машина на секунду зависла на вершине завала, балансируя. Днище с тошнотворным скрежетом проехалось по мусору и льду. Тэкчжу, висящий в окне, видел, как под весом переднего колеса прогнулась гнилая доска, но шипованная резина вгрызлась в мерзлое дерево, вырывая щепки. — Ну же, сука... давай... — шептал Женя, вцепившись в руль так, что кожа перчаток натянулась. Резкий рывок — и джип перевалил через препятствие, с грохотом рухнув передними колесами на относительно ровный участок настила. Удар был жестким, зубодробительным, но спасительным. Еще десять метров — и гулкий грохот досок сменился мягким, глухим хрустом снега. Они были на твердой земле. Женя тут же вдарил по кнопке стеклоподъемника, отсекая ледяной ад. Он резко затормозил, машину слегка повело, но она встала. В наступившей тишине было слышно только бешеное дыхание обоих и работу печки. — Живые... — выдохнул Женя, откидываясь на спинку и проводя ладонью по мокрому от пота лицу, размазывая кровь. Он повернулся к Тэкчжу, который полулежал на двери, и грубо, рывком затащил его обратно в центр сиденья, хватая за флиску. — Ты видел это, штурман? — его глаза горели диким огнем, он встряхнул агента, проверяя, не отключился ли тот. — Мы поимели смерть на гнилых досках! Ты как? Зрачки покажи! Он схватил Тэкчжу за подбородок, поворачивая его лицо к свету приборной панели. Промедол теперь, без адреналиновой подпитки, должен был накрыть его с головой. — Не спать! — приказал он жестко. — Мы еще не доехали. Если ты сейчас блеванешь мне в салоне от передоза эмоций — пойдешь пешком! Тэкчжу попытался сфокусировать взгляд на лице Жени, но тот расплывался, превращаясь в кровавое, скалящееся пятно Роршаха. Рывок за флиску отозвался в теле не болью, а странным, тягучим эхом, словно он находился под водой. Промедол, получив карт-бланш после спада адреналина, накрыл его сознание тяжелым, химическим одеялом. — Убери... лапы, — язык был ватным и непослушным, но интонация осталась прежней — ледяной и отстраненной. Он вяло, без реальной силы, ударил по запястью Жени, пытаясь освободить свой подбородок. Голова кружилась так сильно, что казалось, будто машина все еще падает в реку, кувыркаясь в черной пустоте. — Я видел... бездну, — пробормотал он, и уголок его рта дернулся в пьяной, заторможенной усмешке. — Она посмотрела на нас... и решила, что мы слишком дерьмовая закуска. Даже для нее. Тэкчжу с трудом сглотнул вязкую слюну, борясь с подступающей тошнотой. Желудок скрутило спазмом, но он глубоко вдохнул горячий воздух салона, подавляя рефлекс усилием воли. — За салон не переживай... — выдохнул он, откидывая голову на подголовник и прикрывая глаза, потому что смотреть на пляшущий мир было невыносимо. — Если меня вырвет... я сделаю это в твою шапку. А теперь... заткнись и вези меня в свой бетонный гроб. Мне нужно... выключиться. Его рука, сжимавшая карту, разжалась, и бесполезный теперь лист бумаги соскользнул на пол. Тэкчжу обмяк, балансируя на тонкой грани между сном и комой, удерживаемый лишь голосом русского, который якорем цеплял его за реальность. — И Богданов... — прошептал он, уже проваливаясь в темноту. — Если я проснусь и обнаружу, что ты меня лапаешь... я выколю тебе второй глаз. Вилкой. Женя хрипло, лающе рассмеялся, и этот звук в тишине салона показался таким же неуместным, как и его веселье на мосту. — Вилкой? — переспросил он, выруливая на заснеженную просеку. — Ты сейчас даже ложку в руках не удержишь, гурман. Спи, принцесса на горошине. Если повезет, проснешься все еще мужчиной. Остаток пути прошел в молчании, нарушаемом лишь гулом мотора и тяжелым, сиплым дыханием спящего агента. «Точка Зеро» возникла из темноты внезапно — бетонный зев в скале, прикрытый ржавыми, но все еще мощными гермоворотами, наполовину занесенными снегом. Женя заглушил машину. Тишина, навалившаяся на уши, была оглушительной. Он посидел минуту неподвижно, чувствуя, как адреналин уходит, оставляя после себя свинцовую усталость и тупую боль в сломанном носу. Затем он тряхнул головой, отгоняя слабость, и вышел на мороз. Открыть малую техническую дверь бункера стоило ему последних сил и пары новых ссадин. Внутри пахло застоявшимся воздухом, мазутом и сырым камнем — запахом безопасности. Вернувшись к машине, он открыл пассажирскую дверь. Тэкчжу висел на ремне безопасности безвольной куклой. Женя отстегнул его, перехватил поудобнее и взвалил себе на плечо «пожарным хватом». Тело агента было тяжелым, горячим, но эта ноша была Жене странно приятна. Своя ноша не тянет. — Входи, не разувайся, — прокряхтел он, вваливаясь в тамбур бункера и пинком захлопывая за собой тяжелую стальную дверь. Лязг металла и скрежет засова отрезали их от внешнего мира окончательно. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Женя на ощупь, по памяти, прошел вглубь, ориентируясь по эху шагов, и сбросил Тэкчжу на что-то, напоминающее армейскую койку с панцирной сеткой. — Лежи смирно, — буркнул он в темноту, хотя Тэкчжу вряд ли его слышал. Щелчок зажигалки осветил пространство дрожащим огоньком. Женя нашел рубильник аварийного освещения. Тусклые, затянутые паутиной лампы под потолком мигнули и неохотно загорелись, заливая бункер мертвенно-желтым светом. Женя устало опустился на ящик напротив койки, закуривая и глядя на спящего Тэкчжу. Агент лежал в неестественной позе, одна рука свисала до пола, лицо было бледным, с темными кругами под глазами. — Живучий же ты гад, — выдохнул Женя вместе с дымом. Он встал, подошел к Тэкчжу и стянул с него ботинки, а затем накрыл его найденным тут же пыльным брезентом. — Спи. Завтра будет больно. Завтра мы будем решать, как жить дальше, когда мы оба — мертвецы. Он затушил сигарету о бетонный пол и начал расстегивать свою куртку. Ему нужно было обработать свои раны, проверить оружие и... решить, что делать с этим корейским подарком судьбы, который теперь полностью, безраздельно принадлежал ему.