Когда устанешь, приходи

— Тоже кое-кого встретил, — отвечаю я и надеюсь, что голос звучит ровно. Потому что Женька, стоящий в метре от меня, пялит с таким проницательным и насмешливым взглядом, что становится тошно. Приходится натянуть капюшон куртки поглубже, как будто прячусь от повалившей с неба снежной крошки, и поспешно добавить: — Но давай без подробностей? Пока хотя бы… Женька с его вечно тянущим ко дну грузом обязательств впервые выглядит, не знаю, счастливым, что ли. Почти счастливым. Кто бы ни был этот Стас, стараюсь отвесить ему мысленный респект за то, что делает его таким. — Ты сваливаешь. — Он сразу догадывается, что я вышел не только для того, чтобы накинуть на этого идиота куртку, но и затем, чтобы тихо, без объявлений срулить из гаража. Кивает, будто сам подтверждает свою мысль, и добавляет то, от чего мне начинает противно колоть под ребрами: — Ты же знаешь, что можешь прийти ко мне с чем угодно или позвонить в любое время? Знаю, Женек, знаю. Кому, если не тебе. Только вот для того, чтобы это сделать, нужно самому хотя бы примерно понимать, во что вляпался. А я пока ровным счетом ни хуя не понимаю. Сам не думал, что так скоро сломаюсь, что не высижу в гараже с пацанами дольше нескольких часов. Что ноги аж сводить будет от желания пойти по привычному маршруту. — Ой, завались, — прошу искренне, потому что не выдержу этого разговора дольше, чем он уже идет, и обнимаю его на прощание. — Не проеби все, — добавляю зачем-то. Будто Женька такой непутевый, а я хоть что-то понимаю в отношениях. Ни хуя я не понимаю. Снег под ногами хрустит и мерцает в свете фонарей, и это почти красиво, если бы я любил зиму. Но честно — зима отстой. Холодно, даже если надеть под куртку тяжелый и колючий батин свитер. А с начала декабря все вокруг превращаются в ошалевших маньяков, бесконечно подводящих итоги года и думающих только о том, как провести праздники. У меня раньше был только один вариант — в Ромкином гараже, где мы начали кучковаться лет с четырнадцати, но в этот раз все было как-то не так. Пьяный Вовка, какие-то левые девчонки, Ромка, бесконечно сохнущий по своей стерве Ольке, влюбленный, не отлипающий от телефона Женек. Прячу нос в ворот куртки, проходя мимо очередной шумно отмечающей компании. Надо было все же захватить шапку, но я же не планировал шляться по улицам среди ночи. За Женька, конечно, радостно. А еще — тошнит от зависти, будто проглотил что-то кислое и липкое. Вот ведь ублюдок, а? Другу завидую. Потому что тоже хочется вот так переписываться с кем-то и светиться, как начищенная монетка. Знать, что где-то там есть придурок, которому ты небезразличен. Или девчонка. Девчонка тоже подошла бы. Но мысли застревают на уровне окон девятого этажа, когда останавливаюсь перед нужным домом. Все-таки придурок. Закуривая, пялюсь на дверь, которую с силой захлопывал неделю назад, обещая себе, что это последний раз. Как подъездных бабок инфаркт не хватил от моих выкрутасов — не знаю. Глупо так. Нормальные люди в это время либо еще пьют, либо уже спят. А мы даже поздравлениями не обменялись. Ни одного сраного сообщения. На что надеюсь — непонятно, но бычкую сигарету и двигаю к домофону, набирая номер квартиры и выслушивая недолгую трель, после которой наконец раздается знакомое хриплое: — Кто? Приплыли. А что, вариантов до хуя, Вань? — Я, — почти огрызаюсь, потому что сам бешусь с того, что выбесился. Благо этого достаточно, чтобы домофон снова запиликал, оповещая о том, что дверь открыта. Вот все у нас так. Не словами через рот, а ректально. В подъезде воняет серой и куревом, на полу перед лифтом свежие окурки и прогоревшие спицы бенгальских огней. Как будто сами не знают, кто у них соседушка. Потом за бардак спросят с каждого. Пинаю носком кроссовки один из окурков и понимаю, что еще можно уйти. Просто развернуться и уйти, потому что никаких вопросов, как обычно, не последует. Че приходил? Зачем? Даже холод уже не кажется таким страшным, как эта ебучая тянущая неопределенность внутри. Но вместо этого захожу в прибывший лифт. Пока еду, смотрю на себя в мутное зеркало, пытаясь понять, когда все стало таким. Не запутанным, а как будто не на своих местах. Словно я вечно не на своем месте, пока не окажусь в квартире на девятом этаже. Выруливаю из лифта слишком резко и торможу, потому что дверь уже открыта и Ванька стоит на пороге, сложив руки на широкой груди. Смотрит будто на провинившегося щенка, который сбежал от хозяина и вновь пришел просить миску каши, потому что оголодал. От правды он недалеко ушел, в общем-то. А мог бы хотя бы удивиться для разнообразия. Или, не знаю, обрадоваться в виде исключения. — Ну чего. — Это не вопрос даже. Ванька окидывает меня взглядом с ног до головы. — Замерз? — Замерз, — соглашаюсь, пропуская «блядь, конечно», потому что это было бы как минимум невежливо. А меня мама учила быть вежливым с представителями закона. — С Новым годом или типа того. — Протискиваюсь в квартиру после того, как Ванька отходит, и плотно прикрываю за собой дверь, привалившись к ней спиной. Он так и стоит, не шелохнувшись, будто я каждый Новый год вот так заваливаюсь, не спросив разрешения. И смотрит своим строгим ментовским взглядом, от которого у меня мурашки, как обычно, ползут по загривку. — Раздевайся. — Ванька вздыхает и, развернувшись, уходит на кухню, а я немедля стягиваю куртку и вешаю ее на крючок рядом с его форменной. Примерял ее как-то. Тяжеленная. На кухонном столе — миска с не очень аккуратно покрошенным оливье, початая бутылка коньяка и пакет мандаринов, рядом с которым валяется горка ароматных кожурок. Тоскливо, пиздец. Споласкиваю руки и падаю на табуретку, пялясь на Ванькину спину, пока он ставит чайник. Он делает все так неторопливо и размеренно, будто это случалось уже миллион раз: достает кружки, ставит на столешницу, открывает шкаф и, помедлив, достает нераспакованную коробку рафинада, выуживает пару кубиков и кидает в одну из чашек. Это мне. Сдержать смешок не получается. В тот раз, еще до того, как я опять сбежал, минут пять шкрябал ложкой по присохшим кускам сахара в сахарнице, чтобы всыпать в свой чай. Сам Ванька обычно пьет чернющую чифирную заварку из двух или трех пакетов, и сахар в его доме существует по остаточному принципу. И все это, эта коробка ебучего рафинада, выглядит так, будто ее купили специально для меня. — Что? — Ванька оборачивается и хмурит брови. — Ничего, — пожимаю плечами, не сдерживая рвущегося наружу довольства. — Просто ты раньше сахар не покупал. — Он раньше и не заканчивался, — фыркает Ваня, отворачиваясь и выключая загудевший чайник. — Я вообще не знал, что его надо покупать. — Нет, он же это не серьезно? — Ты шутишь. — Понимаю, когда замечаю легкую улыбку. Мне показалось? Ванька обычно, ну… такой, слишком серьезный. Вечно за какой-то непроницаемой маской спокойствия и сосредоточенности. — Иногда. — Когда он ставит передо мной чай и садится за стол, от улыбки нет и следа. Поколупав сколотый край ручки, обхватываю кружку ладонями и тут же обжигаюсь. Приходится натянуть рукава свитера, чтобы попробовать снова. — Так я тебе не помешал? — спрашиваю, шумно отхлебывая. Во рту все начинает гореть, но это отвлекает от того, чтобы пялиться на Ваньку, начавшего чистить мандарин. — Может, у тебя планы были… — Какие планы, Лев? — Он спрашивает с такой усталостью, будто я ребенок, задающий этот вопрос в сотый раз. От того, как он легко укорачивает мое имя, почти передергивает. Все еще непривычно. — Не знаю. — И зачем спросил тоже, потому что очевидно: Ванька, сидящей передо мной в домашних трениках и футболке с рыжим застиранным пятном на груди, явно не планировал ничего, кроме как отправиться спать, но я все же разжевываю, разрывая себе могильную яму: — Семья, коллеги или… — договорить не получается. — Или кто? — сухо уточняет Ваня. Это звучит почти недовольно, будто я его обвиняю в чем-то. — Нет у меня никого. Кроме тебя. — Ладно, — соглашаюсь, потому что и сам знаю, что нет. И стараюсь не обращать внимания на то, как его слова отзываются тянущей болью в груди. — Рот открой, — приказывает Ваня, и я только тогда понимаю, что он протягивает мне пару очищенных долек. Начинается. Всегда вот так, когда у меня уже получается уговорить себя, что я забыл. Забыл, каким может быть его тон — стальным, холодным, подавляющим. Таким, от которого у меня все внутри замирает, копится, сматываясь в клубок, и стекает к низу живота. Выдерживаю паузу. Чисто из вредности. Бросаю ему вызов этим коротким, почти демонстративным сомнением. Ваня не шевелится, не подгоняет и не повторяет. Ждет, пока я сделаю то, что должен. И я, конечно же, делаю. Просто потому, что это и мне самому нужно, как бы я ни выебывался. Когда открываю рот, на язык ложатся дольки мандарина, и я чувствую, как его большой палец мажет по губе, а остальные касаются подбородка, заставляя захлопнуть челюсть. — Жуй, — командует Ваня, и я, глубоко вздохнув, жую, чувствуя, как во рту разливается кисло-сладкий мандариновый сок — вкус детства. Глупого новогоднего счастья, о котором я, кажется, давно забыл. — Откуда ты? — Ему как будто больших усилий стоит не добавить «взялся такой на мою голову», но я вроде как соображаю, что меня спрашивают, откуда я пришел. — В гараже с пацанами отмечали. — Пережевываю и открываю рот, как по рефлексу Павлова, когда он снова протягивает мне мандарин. На этот раз его пальцы проходятся по губам ощутимее. — Почему ушел? Мне хочется ответить честно. «Хотел к тебе. Хотел тебя. Хотел с тобой», но я зачем-то снова нарываюсь: — Это допрос? Ваня не отвечает, но в моем рту оказывается очередная порция мандарина. Хорошо, что меня не парит говорить с набитым ртом. — Скучно стало. — Ну это практически правда. Допустимый предел. Он не опускает руку, пока я жую, и, хмыкнув, хлопает меня пару раз по щеке. — Понял. — «Ни хуя ты не понял», — почти успеваю ответить, но он опережает: — Вставай. Прежде чем успеваю подумать, что не обязан подчиняться, ведь я даже чай еще не допил, осознаю, что уже вскочил на ноги. Голову слегка кружит то ли от резкого подъема, то ли от того, что знаю, что будет дальше. Вот с этим, собственно, и проблема. В несознанку можно было уйти в первый, второй или даже третий раз, если уж совсем косить под дурачка. А я тут оказываюсь каждую неделю, а то и чаще. И все никак не могу понять. Каким, вообще, надо быть придурком, чтобы всерьез поверить, что твой тупой торчащий на чужую команду мозг — это нормально? Что твоя способность вставать по первому «встань» и открывать рот по первому «открой рот» — это не позор, а ценность? Нормальные пацаны в моем возрасте вроде хотят отношений. Переписываться ночами, сосаться под бой курантов, знакомить с мамой, максимум — ревновать. А я тут стою и весь из себя «слушаюсь и повинуюсь», и мне от этого так кайфово, что колени дрожат. Слишком. Настолько, что хочется одновременно продолжать и дать по морде. Ване. Себе. Всем. Моя рука сжимается в кулак, ногти хоть и короткие, но ощутимо впиваются в кожу ладони. Мне пиздец как нужно почувствовать хоть что-то, кроме этой ебучей слабости. Смотрю на Ваню сверху вниз, но это вообще не помогает. Даже так чувствую себя маленьким и жалким, как ребенок, которому зажали нормальный подарок на Новый год и подарили новую куртку. Он сидит и смотрит на меня с каким-то напряженным вниманием, будто читает. Видит не меня, готового подчиняться, а все то дерьмо, что клокочет у меня внутри. — Чего вскочил? — спрашивает наконец тихо, и я сухо выдыхаю, потому что ждал чего-то совершенно другого. Чего-то вроде «молодец» или «хороший мальчик». — Ты сам сказал, — вырывается из груди грубое, почти злое. Бессильное. Мне стыдно за эту злость, но это единственное, что удерживает меня от того, чтобы рухнуть перед ним на колени и просить…Чего? Не знаю. Чтобы это прекратилось. Чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы он сделал так, что этот зудящий, панический писк в моей башке затих. Он это умеет, я знаю. — Я много чего говорю. — Ваня так спокоен, что меня начинает потряхивать. Какого хера я один тут? С этим вот? Справляюсь? Он медленно поднимается и выпрямляется во весь рост, и я с большей силой чувствую эту разницу. Не только в сантиметрах. В годах. В опыте. В его чертовой укорененности в самом себе, которой у меня нет. — Ты не на все реагируешь. — Он по-прежнему спокоен. — На это — да. Почему? — Не знаю, — бормочу я невнятно, не выдерживая его взгляда и опуская голову. Его пальцы тут же ложатся на мой подбородок, стискивают почти больно, чтобы не рыпался лишний раз, и заставляют поднять глаза. — Знаешь, — говорит Ваня, и я и сам начинаю ему верить. — Говори. — Давай потом? — прошу вяло, все еще надеясь, что можно пропустить эту уродливую прелюдию и перейти к чему-то более важному. — Лев, — терпеливо, но жестко припечатывает он, но я мотаю головой, потому что нет, не могу. Правда. — Не сейчас, — выдыхаю. Голос предательски срывается, как будто я не взрослый парень, а подросток, которого поймали за чем-то стыдным. — Отъебись, а? Плохой выбор слов. Я это понимаю, как только они вылетают. Но обратно уже не загнать. Ваня молчит. Не обижается, не злится — просто смотрит. Становится только хуже. Если бы заорал, хлопнул дверью, послал — было бы проще. Это мне ближе. С криком я справляюсь. Пауза затягивается, и я совершенно не понимаю, что делать и как себя вести. Мы же не говорим. Не обсуждаем это. Но прежде чем в больном сознание успевают сделать очередной виток гоняемые по кругу мысли, до меня доносится тяжелый вздох и Ванин голос: — Иди в ванную, разденься там. Вещи сложи на стиралке. Прими душ. — Он мельком смотрит на тикающие механические часы, висящие на стене. — У тебя двадцать минут. — Управлюсь за пятнадцать, — отмахиваюсь от его ладони с раздражением, потому что челюсть начинает ныть от захвата. — Договоришься, и ничего не получишь, — грозит он и, опустив руки, проходит мимо, задевая плечом. — Верится с трудом. — Жалкая попытка оставить за собой последнее слово. Мне за все это воздастся. Я, блядь, уверен. Если честно, вся эта херня вообще не должна была случиться. Мне просто не повезло оказаться в подъезде, когда кто-то из соседей вызвал участкового на шум в одной из квартир. Пока я прикуривал и прислушивался к пьяным крикам парой этажей выше — дело, в общем-то, обычное, — Ваня поднимался по лестнице. Очень некстати вспомнился запрет на курение в общественных местах, стоило первой порции дыма попасть в легкие, и я с четким намерением срулить от ответственности, припустил навстречу, планируя тихонько спуститься, но Ванька поймал за локоть и любезно попросил быть понятым. Любезно — это сильное преувеличение. Меня просто развернули и повели наверх, как не самый ценный, но нужный экспонат. Я еще пытался что-то мямлить про «я, вообще-то, просто вышел», но Ваня смотрел так, что сразу становилось ясно: он не для того ночью прется по лестнице, чтобы слушать мои стендап-номера. В той квартире было душно, воняло перегаром и чем-то жареным. Мужик орал, женщина плакала, кто-то из соседей на повышенных тонах объяснял, что «сил нет терпеть этот балаган». — Встань вот сюда. — Ваня, тогда я его узнал как Ивана Дмитриевича, нашего участкового, кивнул в угол комнаты, даже не глядя на меня. — И никуда не лезь. Тон был такой, что возразить хотелось чисто из принципа, но ноги сами понесли к указанному квадрату пола. Сигарету пришлось затушить в грязной пепельнице на подоконнике — тоже без особого обсуждения. — Фамилия, имя, отчество, — бросил он через плечо после того, как выслушал остальных и расположился за столом с ворохом бумажек. — А если не скажу? — выдал я зачем-то. Клянусь, если бы все остальные не были заняты тем, что орали друг на друга, на меня бы не только Ваня смотрел как на идиота. Он тогда поднял взгляд и медленно просканировал от шлепок на босу ногу до всклоченных волос и обратно. А мне вдруг от этого пристального внимания стало жарко. — Тогда будешь тут сидеть, пока не передумаешь. — И я почти сразу передумал. Уже тогда благодаря Женьку я был в курсе, что с мужиками мне норм, но кто ж знал, что мне очень норм именно с такими мужиками. Ваня среди всего этого цирка оставался таким спокойным и невозмутимым, что на него хотелось ориентироваться, как на точку на горизонте. И я пялился как дурак, размышляя, а можно ли ментам вообще быть такими… не знаю, притягательными. — Не отвлекайся, — отрезал он в какой-то момент, когда я, видимо, слишком завис взглядом на его губах. Дернулся, как школьник на уроке, которого застукали за рисованием хуев в тетради. Вернулся к бумажкам, расписался там-сям, еще раз, пока рука не онемела. Он кивал, проверял, листал — все так же ровно и спокойно, и от этого внутри становилось непривычно тихо. Мы потом еще несколько раз пересекались — драка во дворе, очередные пьяные разборки в подъезде. Я правда не специально, но исправно оказывался неподалеку и огребал очередных «отойди», «не мешай», «подойди», «распишись» и каждый раз ловил странный кайф. Очень удобно было списать все на форму или наличие ксивы. Так проще, чем признать: мне просто заходит, когда кто-то рядом так уверенно рулит ситуацией. Но Ваня, как оказывается, меня все это время пристально изучал и делал свои выводы. И к чему это привело? К тому, что я впервые оказался в его квартире. А потом сбежал, напуганный до усрачки тем, что могу кончать по команде. После душа застреваю в ванной, пытаясь вытереться досуха, но, когда выхожу, кожа все равно покрывается мурашками от прохлады. Не могу понять, как долго провозился, зависнув в своих мыслях, и не перелимитил ли я отведенное мне время. Зато в спальне появляюсь эффектно, потому что Ваня, лежащий на кровати и лениво листающий каналы на телевизоре, тут же пригвождается ко мне потяжелевшим взглядом и отключает звук, оставляя картинки какого-то новогоднего шоу мелькать на экране. — «Голубой огонек»? Серьезно? — Выхожу на середину комнаты, мазнув взглядом по телику. — Ты забываешь, сколько мне лет. — Ваня пожимает плечами и медленно садится прямо, спуская ноги с кровати и упираясь локтями в колени. Сейчас в его позе нет прежней расслабленности, только хищное сосредоточенное внимание. — Около восьмидесяти? — Пытаюсь отвлечься от того, как жадно он меня разглядывает, потому что этого вполне достаточно, чтобы у меня начало привставать. Ничего нового. Мне, черт возьми, нравится привлекать его внимание. Покорностью, дерзостью, неуместными глупыми шутейками, которые сами возникают в башке и которые я никогда не пытаюсь сдержать. Дохожу до кровати и останавливаюсь, упираясь коленями в матрас между его разведенных ног. — По жопе бы тебе за такое, — цыкает Ваня, и у меня не получается держать лицо. Брови ползут вверх, потому что сейчас, именно в этот момент это не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Скорее наоборот. Я просто на каком-то генетическом уровне понимаю, что он мне не навредит. Его прикосновения, его действия всегда именно такие, какие мне нужны в моменте: иногда нежные, почти бережные или, наоборот, грубые и собственнические, будто я по умолчанию принадлежу ему. Когда широкие ладони ложатся на мои бедра и скользят вверх до тазовых косточек, пошатываюсь и цепляюсь руками за Ванины плечи, но он строго мотает головой. — Руки, — тихо говорит он, вжимая большие пальцы в кожу. — Что с ними? — Я не тупой, просто делаю вид. — За спину убери, сцепи в замок. — Это могло быть просьбой, если бы тон был хоть чуточку мягче. Но действует почти гипнотически, и я со вздохом делаю, как мне велели. Из-за этого поза становится еще более открытой, хотя, казалось, куда больше — я же, блядь, голый. Но таз выступает вперед, в паху тяжелеет, а член подрагивает, неумолимо поднимаясь. И это только от прикосновений. От того, как он гладит меня тут и там, будто ищет, с какой стороны подступиться. Еще немного, и я начну течь. В первое время это ужасно смущало. Я даже не знал, что так умею. С Женькой мы обычно гоняли друг другу практически насухую или максимум на слюне, но тут мне и смазки не надо. Ну вот. Привет. Из щели уретры выступают первые прозрачные капли, и это мой базовый минимум. Ваня почему-то медлит, хотя отлично видит, как меня штормит. За его спиной неожиданно раздается залп салюта, но он даже не оборачивается. Цветные брызги взлетают вверх в котле двора и рассыпаются, бросая блики на стены. Я прикрываю глаза, и под веками так же пляшет цветным и ярким, как будто прямо в мозг продолжается трансляция ебучего «Голубого огонька». Чувствую. Сухие, колючие губы прижимаются к животу пониже пупка, там, где еще вчера я подбривал темные волоски. Кожа после этого все еще немного раздражена, и от того, как ее царапает щетина, почти больно. — Смотри на меня, — слышу сквозь шум частящего в ушах пульса и, конечно же, тут же распахиваю глаза, жмурясь и глядя на Ваню. Его пальцы мнут мою задницу, как игрушку-антистресс. И если бы по этому можно было делать какие-то выводы — стресса у Ваньки много. Смотрю на его лицо. На горбинку носа, тонкие, строго сжатые губы, острый подбородок. В серо-зеленые, потемневшие глаза. На длинные темные ресницы, которым позавидовала бы любая. И мне так красиво, что хочется завыть. Ванька все еще в своей заляпанной футболке и трениках. Из-за того, как ткань собралась в паху, мне не понять, возбужден ли он. Но это как будто и неважно. Мне с моим стояком хватит на двоих. От мучительно неторопливых поцелуев давит в груди. Живот, складка паха, снова живот. Он как будто специально игнорирует мой член. — Такой мокрый, — дыхание обжигает кожу, и я прикусываю язык, чтобы не спиздануть что-то неуместное. Это трудно. Смотреть, как он нарочито медленно проводит костяшками по стволу, как указательным касается головки, круговыми движениями размазывая мою смазку по нежной коже, — невыносимо. Про ощущения и говорить нечего. Мне так хорошо и плохо одновременно, что я, забывшись, откидываю назад голову, но вспоминаю, что должен наблюдать, и вновь становлюсь прямо. — Ты знаешь, что я могу сейчас сделать. — Тон такой будничный, будто мы говорим о погоде. — Я могу закончить это за пару минут. А могу оставить тебя так. На всю ночь. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Правильно? От того, как я сжимаю челюсти, начинает печь скулы. Правильно? В этом нет ничего правильного. Но я, сглатывая комок, вставший в горле, и киваю. — Словами, — со строгим недовольством напоминают мне тут же. Ванин палец продолжает кружить по изнывающей головке, вдавливается в чувствительную уздечку и задевает ногтем, и это, блин, отвлекает. — Правильно, — выдавливаю, собравшись, сквозь зубы. И тут он делает то, от чего у меня, как обычно, немеет затылок. Отнимает палец от моего несчастного члена и длинно проводит по головке языком, пробуя меня на вкус. Кто, вообще, кроме него, умеет делать это так откровенно сексуально и холодно оценивающе одновременно? — Хороший мальчик, — тем же ровным тоном, без единой эмоции, но у меня буквально подгибаются колени. Ваня откидывается назад, упирается ладонями в матрас, и без его прикосновений становится холодно и одиноко. — Можно, — как собаке, ей-богу, но мне похуй. В голове наконец затихает, и я падаю на колени, чтобы торопливо и неловко добраться до его члена. Мне нужно. Пиздец как нужно почувствовать его тяжесть на языке. Конечно, у Ваньки стоит. Так уверенно и твердо, что мне становится смешно от своих сомнений. Он не издает ни звука, когда я, увлажнив губы, надеваюсь ртом на головку и, сделав пару движений головой, вбираю глубже, чтобы упереться носом в лобок. Воздух перекрывает, но мне до трясучки надо вдохнуть его запах, и приходится отстраняться и работать языком по всей длине. Запах свежей отдушки его геля для душа, мускуса и пота щекочет ноздри, и мне на секунду кажется, что так пахнет дом. Сравнение, конечно, охуенное, но и я не поэт. Ваня зарывается ладонью в мои волосы. Пару месяцев назад я стригся в последний раз, но сейчас они отросли достаточно, чтобы можно было сжать пряди между пальцами и натянуть так, что я скулю от желания продолжать отсасывать в удобном мне темпе — хаотично. Но вместо этого приходится задрать голову и ждать, пока Ваня насмотрится на мои мокрые губы и то и дело гуляющий по ним язык. Он целует грубо, уверенно, но я знаю, что это не способ показать, кто тут главный. Это и так как бы очевидно. Его язык — теплый, влажный, настойчивый — заполняет мой рот, вытесняя все, кроме его вкуса, и мне чудится запах мандаринов. Я скуляще выдыхаю, чувствуя, как его пальцы разжимаются в моих волосах. Не отпускают, но ослабляют хватку, позволяя отклониться назад, чтобы перевести дух. Ваня смотрит на меня сверху вниз. Его глаза в полумраке почти черные, зрачки расширены. Дыхание наконец не такое ровное. Видимо, я все-таки не бесполезен. — Достаточно, — хрипит он, и я сглатываю, бессильно опуская дрожащие руки. Меня почти накрывает жалостью к себе, но его дыхание касается уха, вырывая меня из лап самобичевания. — Ложись на кровать, на спину. Ноги так широко, как сможешь. — Ваня шлепает меня по щеке, и я вздрагиваю, кивая. Пока он раздевается, устраиваюсь на постели, подоткнув подушку под спину. Чтобы хоть как-то отвлечься от желания дотронуться до члена, пялюсь в экран, где мелькают какие-то лица. Получается так себе. Взгляд все равно то и дело падает на Ванину широкую спину, разворот плеч, на бедра, покрытые мелкими светлыми волосами. Он, в отличие от меня, бледный, кажется, даже летом. Мы и тут на контрасте. Шоколад с молоком. Хаос и порядок. — Ноги, — напоминает он, и я крепче вдавливаю пятки в простыню, раскрываясь шире. Чувствую себя идиотом и одновременно — как будто на своем месте. Матрас чуть пружинит, когда Ваня опускается рядом. В его руках тюбик лубриканта, и мне кажется, что я где угодно узнаю звук щелчка его крышки. Сначала обжигает холодом. В ванной я успел подготовиться, но этого всегда недостаточно. Да и ему нравится, я же знаю, — контролировать меня даже в том, насколько растянута моя дырка. — Дыши, — голос звучит где-то над ухом. — Не зажимайся. Легко сказать. Я весь один сплошной зажим. Но послушно набираю больше воздуха в грудь, на которую ложится Ванина ладонь. Это заземляет и успокаивает. Мне так хочется скорее почувствовать его целиком, что я начинаю нетерпеливо ерзать, насаживаясь на пальцы. Ваню от этого, кажется, ведет, и я вижу, как на секунду изламываются его брови, будто он борется с собой. Словно во всей его непроницаемой маске появилась трещинка. Маленькая, влажная и горячая, такая же, как я сейчас. Мысль, тупая и навязчивая, упорно пробивается сквозь туман возбуждения. Он держит меня в своих руках, но и я держу его тоже. Позволяю играть эту роль, в которой ему как будто бы легче дышится. И стоит мне развернуться и уйти с концами — у Вани останутся только протоколы, пьяные разборки, пустая квартира и чай без сахара. — Вань. — Тянусь к нему, когда он хватает меня обеими руками за бедра и подтягивает ближе. Простыня подо мной уже мокрая от пота. Его тело, такое же влажное, накрывает целиком, и я цепляюсь за Ванины плечи. Он почти сразу, не дав привыкнуть к тянущей наполненности, начинает двигаться. Мажет губами по шее, что-то рычит на ухо, но я не могу разобрать. Все чувства отключаются, оставляя мне только ощущение движения, веса, этого пронзительного трения, которое вытесняет все остальное. Мои ноги обвиваются вокруг его спины. Я не хочу пространства. Хочу, чтобы он был везде. Знаю, что это может продолжаться столько, сколько он посчитает нужным, но сегодня все иначе. Его ритм сбивается, становится отчаянно рваным. Пытаемся целоваться, но выходит только жарко дышать в губы друг друга. И когда меня выгибает от опасно приблизившегося оргазма, я слышу хрипящее: — Давай… Тело бьется в судорогах, выжимая из себя все, что накопилось за эту долгую, пьяную, тоскливую ночь. За неделю без него. Ваня держит меня в этой буре, и сам срывается вслед — тихим, сдавленным рыком, глубоким толчком и долгим, содрогающимся замиранием внутри. Кажется, меня вырубает. Такое иногда случается, когда эмоций слишком много. А сегодня их просто до хуя. Прихожу в себя все так же лежа на спине, пока Ваня бумажным полотенцем собирает с меня следы моего грехопадения. Все тело тяжелое и легкое одновременно, как из задачки на логику про гвозди и вату. — Теперь готов говорить? — Блядь. — Я хочу спать, — пытаюсь повернуться на бок, но Ванины пальцы жестковато сжимают плечо. — Сейчас или никогда. — Его голос тоже звучит устало, и, если бы эта фраза не была такой избито попсовой, во мне бы точно что-то дрогнуло. Я не знаю, что сказать. Как собрать в кучу и вывалить перед ним всех тараканов, копошащихся в башке. — Я ненормальный. Это ненормально, — выдыхаю наконец тихо, когда его взгляд начинает жечь висок. — Хочешь, чтобы я это вслух сказал? Я говорю. Я псих, который получает кайф, когда его унижают. — Кто тебе сказал, что это унижение? — спрашивает он тихим, глухим голосом. — Что? — Я не понимаю. — Ты сказал: «когда унижают». Кто тебе сказал, что это унижение? — он повторяет, и в его голосе впервые за весь вечер прорывается что-то, похожее на… раздражение? Нет. На обиду. — Я тебя когда-нибудь унижал? С целью, чтобы тебе было плохо, стыдно, гадко? Я молчу. Вспоминаю его руки, его приказы. Жесткие? Да. Без компромиссов? Абсолютно. Но в них никогда не было… злобы. Желания сломать. Только желание… контролировать. Взять. И дать. — Нет, — тихо выдавливаю я. — Нет, — соглашается он. — Потому что, если бы я хотел тебя унизить, ты бы это понял сразу. И ушел бы, не возвращаясь. А ты возвращаешься. Значит, то, что ты получаешь, не унижение. Значит, тебе нужно другое. — Что? — Я весь состою из односложных вопросов и ответов. — Тебе нужен порядок, — Ваня раскладывает мне как маленькому по полочкам. — Потому что у тебя в голове и в жизни — бардак. Тебе нужны четкие правила. Чтобы кто-то взял на себя ответственность. Чтобы можно было перестать думать. На время. Это не про унижение, Лев. Это про доверие. Ты доверяешь мне себя. И я беру. Потому что могу. И потому что мне это тоже надо. Понял? Я не могу говорить. Просто киваю, чувствуя, как комок стыда и страха в груди начинает не рассыпаться, а… менять форму. Он все еще тяжелый и бесформенный, но уже не так мешает думать. — Я не психотерапевт, — говорит Ваня. — И не собираюсь объяснять тебе, какой ты правильный или нет. Это не моя работа. Моя работа — следить, чтобы тебе было хорошо. Здесь, в этих стенах, ты не «псих». Я не держу рядом с собой психов. Ты просто… сложно устроен. Но мне подходит, как ты устроен. И я даю тебе то, в чем ты нуждаешься. Все. Никакой философии. — А ты в чем нуждаешься? — ворчу, поворачиваясь к нему и вглядываясь в профиль. — Или все только ради моего психического здоровья? — Мне, — он поворачивает голову, смотрит прямо, не отводя взгляда, — надо, чтобы ты приходил не только когда припрет. Я замираю. — В смысле? — В прямом, — Ваня пожимает плечами. — Я сахар, блядь, для тебя покупаю. Мандарины чищу. Домофон ночью открываю. Думаешь, мне это по приколу? На секунду становится сложно дышать. — Ты… ждал, что ли? — спрашиваю глухо. — Я знал, что ты придешь, — прибивает Ваня. — Ты всегда приходишь. Он замолкает, пока я перевариваю. — И да. Ждал, — добавляет тише, как будто это совсем неважно. Какая-то нелепая, но теплая волна прокатывается по груди. Я подкатываюсь ближе и прижимаюсь к его боку, вжимаюсь лбом в плечо, чтобы не пришлось и дальше смотреть в глаза. Ваня не обнимает в ответ, но закидывает руку мне на спину и оставляет там. Тяжело, тепло, очень по-взрослому. — Вань… — Раз уж мы начали копаться в этом дерьме, решаю вывалить все карты на стол. — Можешь… иногда мне писать? Ну… эсэмэски. Просто так. — Чувствую, как он тычется носом в мою макушку. — Зачем? — вопрос осторожный, словно прогулка по минному полю. — Затем, — выдыхаю, чувствуя, как горло сводит, — я каждый раз думаю, что тебе вообще по хуй, пока я не приползу. А потом прихожу — и вроде не по хуй. Хочу… между этим и этим тоже что-то иметь. Какое-то время в комнате стоит звенящая тишина, и я уже готов забрать свою просьбу обратно, но слышу тяжелый, полный принятия вздох. — Ненавижу переписки. Но, — когда поднимаю голову, вижу, как он морщится, — могу делать вид, что люблю. Для тебя. — Звонить тоже можно, — подкидываю я идею и замечаю, как дергается уголок Ваниных губ. Я фыркаю ему в плечо и, к своему немалому удивлению, понимаю, что в новый год я таки вхожу не один. Пусть все криво и с матом, зато с кем-то, кто не против терпеть моих тараканов и даже подкармливать их эсэмэсками.