Свинцовый склеп

Для Дазая страдание никогда не было криком. Оно всегда было тишиной — той самой, оглушительной и вязкой, которая наступает после взрыва. Но сейчас эта тишина стала абсолютной. Первые дни после гибели Чуи Дазай ощущал себя так, словно его кожу содрали, оставив обнаженные нервы подставляться под ледяной ветер реальности. Каждый звук в Йокогаме — гул машин, крик чаек, звон бокалов в баре «Lupin» — отзывался в его сознании фантомным голосом Чуи. Он ловил себя на том, что поворачивает голову, готовясь ответить на очередную язвительную шутку, но встречал лишь пустое пространство. Его проклятие — «Исповедь неполноценного человека» — обернулось против него самого. Раньше он обнулял чужие способности, теперь он обнулял смысл собственного существования. Дазай чувствовал не просто грусть, а метафизический голод. Это было ощущение человека, у которого вырезали часть органов без анестезии и заставили продолжать идти. Сердце билось, легкие качали воздух, но Дазай смотрел на свои руки и не понимал, почему они всё еще осязаемы, если мир вокруг потерял всякую плотность. Самым страшным для него стали ночи. Стоило ему закрыть глаза, как он снова чувствовал тяжесть тела Чуи на своих плечах. Он чувствовал тепло его крови, которое медленно сменялось холодом бетона. В его снах Чуя не умирал — он просто уходил всё дальше в туман, а Дазай, как бы быстро ни бежал, не мог коснуться его, потому что его «анти-способность» теперь стирала даже призраков. — Ты был моей единственной связью с человечеством, — шептал Дазай в темноту съемной квартиры, сжимая в руках старую шляпу Чуи. — Ты был тем «дефектом», который делал мою жизнь настоящей. Он ненавидел Орден. Он ненавидел Мори. Но больше всего он ненавидел себя — за то, что выжил. За то, что его способность, призванная защищать, сработала так безупречно, оставив его в живых в мире, где больше не было гравитации, способной удержать его на месте. Его страдание проявлялось в мелочах: любая еда казалась ему серым пеплом. В толпе он постоянно видел рыжие вспышки, но это всегда были другие люди, чужие лица, чужие судьбы. Он мог часами сидеть на краю порта, глядя на воду, и его разум не выстраивал планы, не плел интриги. Он просто ждал, когда пустота внутри наконец станет больше, чем он сам. Дазай понял страшную вещь: Чуя не просто погиб. Он забрал с собой ту искру жизни, которую Дазай так долго и безуспешно пытался найти в суицидальных попытках. Он сидел в тени руин, прижимая к груди помятую шляпу, и впервые в жизни Дазай Осаму не знал, что делать дальше. Его гениальный мозг, способный просчитать ходы на годы вперед, теперь выдавал лишь одну ошибку: «Данные отсутствуют. Система разрушена. Объект удален». Дазай сидел на полу своей пустой квартиры, прислонившись спиной к холодной стене. В комнате не было света, только бледный лунный луч разрезал пространство, падая на шляпу Чуи, лежащую перед ним. В этой оглушительной тишине, когда разум Дазая, казалось, окончательно превратился в выжженную пустыню, из самых глубин памяти всплыл обрывок фразы. Это произошло в ту единственную ночь в безопасном доме, когда они, согретые теплом камина и близостью друг друга, шептались о невозможном. Чуя тогда смотрел на него — серьезно, без тени привычной колкости — и его голос звучал на удивление тихо: — Слышишь, Дазай... Если когда-нибудь всё пойдет к чертям, если меня не станет... не вздумай последовать за мной. Ты обещал найти причину жить. Так вот, живи. Стань тем самым человеком, о котором ты всегда мечтал, но боялся им быть. Живи за нас обоих, чертов придурок. Обещай мне. Тогда Дазай лишь отшутился, переведя разговор на очередную нелепость. Он был уверен, что его интеллект обманет любую судьбу. Он не верил, что «Бог» может исчезнуть раньше «Пустоты». — Жить... — прошептал Дазай, и это слово на вкус оказалось горьким, как яд. — Ты просил меня жить, Чуя. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в себе хоть каплю того энтузиазма, который требовал от него парень. Он пытался представить, как выходит на свет, как находит новую работу, как помогает людям — как становится «хорошим человеком», о котором они когда-то говорили. Но реальность ударила его под дых холодным осознанием. Слишком поздно. Дазай понял, что желание Чуи было невыполнимым с самого начала. Чуя просил его жить, не понимая, что сам был тем единственным стержнем, на котором держалась эта жизнь. Без этого стержня Дазай не мог «стать лучше» — он мог только рассыпаться. Он вспомнил, как Чуя сгорал в черном пламени в кабинете Мори. Вспомнил, как его рука соскользнула с плеча Дазая. Последний жест Чуи был направлен на спасение Дазая, на то, чтобы дать ему этот шанс на жизнь. Но по иронии судьбы, именно это самопожертвование сделало жизнь Дазая невыносимой. — Ты хотел, чтобы я выжил, — Дазай прижал шляпу к лицу, вдыхая едва уловимый, исчезающий запах одеколона Чуи. — Но ты не оставил мне ничего, ради чего стоило бы открывать глаза по утрам. Ты спас мое тело, но сжег всё остальное. Твое последнее желание... это самая жестокая пытка, которую ты мог придумать. Он вспомнил лицо Чуи в момент смерти. Тот улыбался, думая, что дарит Дазаю свободу. — Какая ирония, Чуя... — Дазай поднял взгляд на луну, и по его щеке, впервые за всё время, медленно скатилась одинокая слеза. — Ты всегда был плох в планировании. Ты подарил мне жизнь, в которой меня больше нет. Он поднялся, надел шляпу — этот тяжелый венец своего одиночества — и вышел за дверь, растворяясь в темноте Йокогамы. Дазай всегда говорил, что стремится к чистой, красивой и безболезненной смерти. Он искал её в реках, в петлях, в химикатах, превращая свой уход в бесконечный балаган, в театральную постановку, где он был и режиссером, и единственным зрителем. Но сейчас, стоя на краю той самой крыши, где когда-то они с Чуей впервые заключили свое негласное соглашение, Дазай понял: всё это было ложью. Он искал не смерти. Он искал конца своего одиночества. И теперь, когда одиночество стало абсолютным, потребность в театре отпала. Ветер трепал полы его плаща, а на голове всё так же плотно сидела шляпа Чуи. Дазай достал из кармана ту самую записку, которую Чуя оставил ему давным-давно, ещё до всех этих войн — простую квитанцию из бара с надписью «Заплати в следующий раз, придурок». — Я не могу исполнить твое желание, Чуя, — тихо произнес Дазай, глядя на огни ночной Йокогамы. — Ты просил меня жить, но ты забыл, что я никогда не умел делать это в одиночку. Жить без тебя — значит подтвердить, что те подонки из Ордена были правы. Что я — просто функция, которая продолжает работать, даже когда смысл потерян. Он сделал шаг к самому краю, туда, где бетон обрывался в пустоту. — Я выбираю быть «дефектом» до самого конца. У него не было с собой ни веревок, ни яда. Только гравитация — та самая сила, которой Чуя повелевал всю жизнь. Дазай закрыл глаза. В этот момент он не думал о Мафии или о своих грехах. Он вспоминал тепло ладони Чуи и то, как их способности сплетались в едином ритме. Он просто шагнул вперед. Падение длилось вечность. Воздух свистел в ушах, срывая с его головы шляпу. Дазай смотрел вверх, в темное небо, и на мгновение ему показалось, что среди звезд вспыхнуло багровое сияние. «Смотри на меня, Чуя... Не закрывай глаза. Будь здесь, со мной». Он повторил свои собственные слова, сказанные в ту ночь, когда они были счастливы. Его тело стало легким, почти невесомым. Впервые за годы бинты на его руках не казались цепями. Удар был мгновенным. Боли не было — только резкая вспышка и внезапно наступившее тепло. Утром портовые рабочие нашли его на набережной. Он лежал в странной, почти мирной позе, а рядом, всего в паре шагов, волны прибили к берегу старую, помятую черную шляпу. Дазай Осаму наконец-то нашел то, что искал. Он не покончил с собой — он уничтожил последнюю версию того «идеального инструмента», который пытались создать ученые и Мори. В мире больше не осталось ни Бога, ни его Контрмеры. Над Йокогамой взошло солнце, освещая пустые руины штаб-квартиры Мафии. Город продолжал жить, но в его тенях теперь навсегда поселилась легенда о Двойном Черном — о двух ошибках системы, которые предпочли исчезнуть вместе, чем существовать по отдельности. Там, за чертой, не было ни бетонных руин Йокогамы, ни стерильных лабораторий, ни тяжелых цепей долга. Загробный мир встретил Дазая бесконечным закатным небом, окрашенным в мягкие перламутровые тона, и запахом моря — того самого, настоящего моря, которое не пахнет мазутом и кровью. Дазай стоял на берегу, ощущая странную легкость. На его руках больше не было бинтов. Кожа была чистой, без шрамов от былых попыток уйти, без отметин прошлого. Он огляделся, и его сердце, которое в мире живых казалось выжженным камнем, вдруг пропустило удар. В нескольких шагах от него, спиной к нему, стоял человек. Рыжие волосы ярко пылали в лучах вечного заката, а плечи были расслаблены так, как никогда не бывало при жизни. На нем не было ни плаща, ни портупеи — просто свободная белая рубашка, рукава которой он закатал по локоть. — Ты всё-таки пришел, — не оборачиваясь, произнес Чуя. Его голос был чистым, лишенным хрипоты и боли. — Я же просил тебя жить, идиот. Дазай замер, а затем на его губах появилась самая искренняя улыбка за всю историю его существования. Он подошел ближе, чувствуя под ногами теплый песок, который не обжигал, а ласкал. — Я пытался, Чуя, — тихо ответил Дазай, останавливаясь в шаге от него. — Но жизнь без тебя оказалась самой скучной книгой, которую мне когда-либо доводилось читать. Я решил пропустить финал и сразу перейти к эпилогу. Чуя обернулся. Его глаза сияли той самой небесной синевой, в которой больше не было тени Арахабаки. Он смотрел на Дазая не как на напарника или врага, а как на человека, которого он ждал целую вечность. — Ты неисправим, — Чуя усмехнулся и, сделав шаг вперед, просто обнял его. Это стало возвращением домой. В этом мире их способности больше не конфликтовали. «Исповедь» не гасила «Гравитацию», потому что гасить было больше нечего. Они больше не были «объектами» или «ошибками системы». Они были просто Осаму и Чуей. Здесь, в этом месте вне времени, они наконец получили то, чего были лишены с самого рождения: мир. Их дом был небольшим светлым домиком на берегу, где по утрам не звонил телефон с приказами от Мори. Дни были наполнены долгими прогулками по берегу и разговорами, в которых больше не нужно было скрывать правду за масками сарказма, а ночи были спокойными, без кошмаров и страха, что завтра один из них не проснется. Дазай часто смотрел на Чую, когда тот смеялся, подбрасывая в воздух камешки, которые теперь взлетали и падали по обычным законам физики, а не по его воле. В этом мире Чуя был свободен от бога внутри себя, а Дазай — от пустоты. — Знаешь, — произнес однажды Чуя, сидя рядом с Дазаем на веранде и глядя на незаходящее солнце. — Наверное, те ученые всё-таки были правы в одном. Мы действительно идеально откалиброваны друг под друга. Только они думали, что это для войны. Дазай взял его за руку, переплетая их пальцы — теперь уже навсегда. — А оказалось — для того, чтобы мы могли дождаться этого момента. В этом безмятежном мире, где время остановилось, две израненные души наконец обрели покой. Они были счастливы — не по расчету, не по протоколу, а просто потому, что наконец-то нашли друг друга там, где их больше никто не мог разлучить. На их могилы часто приходят Флаги и Достоевский с Гоголем. Кто знает, что теперь творится в мире. Ибо им до этого нет никакого дела. *** И, все же, они были всего лишь детьми.