Свинцовый склеп

Когда последний хлопок двери за Гоголем и Федором стих, а «Флаги», пошатываясь и перешучиваясь, наконец покинули квартиру, в гостиной воцарилась оглушительная, почти осязаемая тишина. На столе сиротливо догорала одна свеча, а воздух всё еще был пропитан запахом дорогого вина и едва уловимым ароматом ладана, который всегда тянулся за Достоевским. Чуя не шевелился. Он так и остался лежать, положив голову на колени Дазая, глядя в пустоту перед собой. Напряжение последних дней, битва с Верленом, шок от правды — всё это внезапно превратилось в свинцовую тяжесть, тянущую в сон. Дазай медленно отставил пустой бокал на пол. Его движения были лишены привычной резкости. Он склонился над Чуей, кончиками пальцев очерчивая линию его челюсти, проходя по скуле и замирая у самого уха. — Ушли... — хрипло выдохнул Чуя, закрывая глаза. — Наконец-то ушли. — Тебе нужно поспать, — прошептал Дазай. Его голос, обычно пропитанный иронией, сейчас звучал как бархат. — Но я знаю, что ты не уснешь, если я просто уйду в другую комнату. Чуя слабо усмехнулся, не открывая глаз, и накрыл ладонь Дазая своей. — Ты стал слишком много о себе мнимым, скумбрия. Но... не уходи. Дазай осторожно проскользнул руками под спину и колени Чуи и, вопреки ожиданиям (и собственному вечному нытью о «тяжелом слизняке»), легко поднял его. Гравитация Чуи, казалось, сама помогала ему, делая тело Накахары почти невесомым в руках парня. В спальне царил полумрак. Дазай опустил Чую на кровать и начал медленно стягивать с него остатки одежды — бережно, как с драгоценного фарфора, который только что чудом уцелел в шторме. Когда он развязывал бинты на руках Чуи, скрывающие следы от использования «Порчи», он запечатлел на каждом запястье по долгому, невесомому поцелую. — Ты всё еще думаешь о том, что сказал Мори? — тихо спросил Дазай, забираясь под одеяло и притягивая Чую к своей груди. Чуя уткнулся лбом в его ключицу, вдыхая запах Дазая — смесь антисептика, бумаги и того самого странного холодка, который теперь ассоциировался у него с домом. — Не думаю, — пробормотал Чуя, обхватывая Дазая руками и ногами, буквально вплетаясь в него. — Пока ты меня так держишь... мне плевать, из чего я сделан. Если я могу чувствовать, как у тебя колотится сердце под моими пальцами, значит, я реален. Дазай прижался губами к макушке Чуи. В этой темноте он позволил себе то, чего никогда не сделал бы при свете дня или под присмотром Федора: он расслабился. Вся его «неполноценность», вся его внутренняя пустота заполнялась теплом, исходящим от Чуи. Он гладил Чую по спине, ощущая каждый шрам, каждую мышцу. Это не была страсть, которая сожгла их в отеле. Это была тихая, почти болезненная нежность — признание того, что они оба выжили. — Ты мой оригинал, Чуя, — прошептал Дазай в самую темноту. — Моя единственная точка опоры. Чуя ничего не ответил, лишь крепче сжал пальцы на бинтах Дазая. Его дыхание стало ровным и спокойным. Тишина в спальне стала плотной, почти осязаемой, как нагретый солнцем мед. Дазай не спешил. Он знал, что сейчас, после того как мир вокруг них рухнул и собрался заново, каждое движение должно быть медленным, впитывающим, подтверждающим реальность друг друга. Он навис над Чуей, упираясь руками в матрас по обе стороны от его головы. Свет луны едва касался лица Накахары, выделяя лишь влажный блеск его глаз и приоткрытые губы. Дазай начал с лица. Его пальцы, длинные и прохладные, медленно скользили по линии роста волос Чуи, убирая рыжие пряди со лба. Он коснулся кончиком большого пальца нижней губы Чуи, заставляя его чуть сильнее выдохнуть. — Ты такой горячий... — прошептал Дазай, и его голос вибрировал у самого уха Чуи. — Словно внутри тебя не божество, а целое солнце. Чуя ответил не сразу. Он наслаждался этой медлительностью, тем, как его тело, еще недавно бывшее инструментом войны, под прикосновениями Дазая превращалось в нечто живое и чувствительное. Он потянулся вверх, обвивая руками шею Дазая, и пальцы его запутались в каштановых кудрях на затылке. — А ты... ты холодный, как всегда, — выдохнул Чуя, притягивая его ближе. — Но мне это нравится. Твой холод усмиряет мой огонь. Дазай начал спускаться поцелуями ниже. Он не торопился переходить к главному, он «изучал» Чую заново. Его губы коснулись пульсирующей жилки на шее, затем скользнули к ключице, где он оставил едва заметный, томительный след. Чуя выгнулся, когда язык Дазая очертил впадину у основания его горла, вызывая по телу волну мелкой, сладкой дрожи. Ладони Дазая скользнули вниз, по бокам Чуи, оглаживая ребра. Он чувствовал каждый вдох Накахары, каждое мимолетное сокращение мышц. Когда его руки коснулись живота Чуи, тот невольно втянул в себя воздух, а его пальцы судорожно сжали чужие плечи. — Не спеши... — прохрипел Чуя, хотя его бедра уже начали инстинктивно подаваться навстречу. — Я хочу чувствовать всё. Каждую секунду того, что я — это я. Дазай приподнялся, глядя Чуе прямо в глаза. В этом взгляде не было иронии, только бесконечная, темная глубина. Он медленно переплел свои пальцы с пальцами Чуи, прижимая его руки к подушке. Жест получился одновременно властный и бесконечно преданный. Их губы встретились в долгом, тягучем поцелуе, который на вкус был как красное вино и поздняя ночь. Это была прелюдия не просто тел, но и душ, которые наконец нашли друг друга в пустоте. Гравитация в комнате начала капризничать: простыни стали едва заметно приподниматься над кроватью, а занавески замерли в неестественном изгибе. Дазай отстранился лишь на сантиметр, тяжело дыша в губы Чуи. — Ты чувствуешь это? — прошептал он. — Как пространство вокруг нас ломается, потому что оно не может выдержать того, что мы делаем? Чуя лишь потянул его вниз, вовлекая в новый поцелуй, более требовательный и жаркий. — К черту пространство, Дазай. Просто... не останавливайся. Дазай подчинился без слов, переводя дыхание, которое становилось всё более рваным. Он скользнул ниже, позволяя своим губам исследовать каждый сантиметр кожи Чуи, пока его ладонь медленно и тягуче спускалась к бедрам. Чуя вздрогнул, когда почувствовал прохладу пальцев Дазая на своей коже — контраст был ошеломляющим, вызывающим электрические разряды под ребрами. Дазай действовал с пугающей нежностью, словно боялся, что если он надавит чуть сильнее, Чуя рассыплется на звездную пыль, из которой был создан. Пальцы Дазая начали свой путь: осторожные, почти невесомые касания внутренней стороны бедра заставляли Чую судорожно вдыхать сквозь стиснутые зубы. Дазай двигался нарочито медленно, дразня, выжидая, пока Чуя сам не начнет искать этого контакта, пока его бедра не начнут непроизвольно подрагивать в поисках разрядки. — Ты такой отзывчивый сегодня... — прошептал Дазай, на мгновение замирая и глядя, как багровый румянец заливает шею и грудь Чуи. — Твое тело говорит за тебя то, что ты никогда не решишься произнести вслух. Чуя лишь глухо застонал, закидывая голову назад и вжимаясь затылком в подушку. Его пальцы, всё еще переплетенные с пальцами Дазая, сжались до боли. Когда Дазай коснулся его по-настоящему, Чуя прерывисто всхлипнул. Это было не только физическое удовольствие, а ощущение заполнения той самой пустоты, о которой они оба так часто думали. Ласка была тягучей, размеренной, Дазай словно выводил на теле Чуи невидимую партитуру, заставляя его звучать. — Дазай... Осаму... — имя парня сорвалось с губ Чуи как молитва или проклятие. Дазай добавил второй палец, слегка ускоряя темп, но не позволяя этой сладости стать невыносимой слишком быстро. Он наблюдал за каждой переменой на лице Чуи: за тем, как сужаются его зрачки, как подрагивают ресницы, как капля пота скатывается по его виску. — Смотри на меня, Чуя, — потребовал Дазай, и голос его сорвался на низкий рык. — Не закрывай глаза. Будь здесь, со мной. В этой реальности нет ни лабораторий, ни Мафии, ни Арахабаки. Только то, что ты чувствуешь сейчас. Чуя послушно распахнул глаза — мутные, подернутые дымкой наслаждения, но в них светилось такое доверие, от которого у Дазая на мгновение перехватило горло. Гравитация в комнате окончательно сошла с ума. Мелкие предметы на прикроватной тумбочке начали медленно кружить в воздухе, а простыни под ними натянулись, словно на ветру. Дазай чувствовал, как энергия Чуи вибрирует под его пальцами, стремясь вырваться наружу не разрушением, а чистым светом. Движения Дазая стали более уверенными, глубокими. Он чувствовал, как Чуя плавится под ним, как его тело становится податливым и невообразимо горячим. Каждый новый толчок пальцев вызывал у Чуи глубокий, горловой стон, который Дазай ловил своими губами, пробуя его на вкус. — Еще... — выдохнул Чуя, выгибаясь дугой и подставляясь под ласку всем телом. — Не останавливайся, чертов... бинтованный... еще... Дазай не останавливался. Он вел их обоих к той черте, за которой личности стирались, оставляя только это невыносимое, ослепительное "мы", которое было крепче любых цепей и бинтов. Дазай больше не мог и не хотел сдерживаться. Медлительность, которая была пыткой и наслаждением одновременно, сменилась первобытной, сокрушительной потребностью обладания. Он отпустил руки Чуи, и тот мгновенно вцепился в его плечи, впиваясь ногтями в кожу сквозь тонкую ткань бинтов, притягивая его к себе так, словно хотел врасти в него. Когда Дазай вошел в него — одним глубоким, уверенным толчком — время в комнате словно остановилось. Чуя резко выдохнул, его глаза широко распахнулись, а спина выгнулась дугой. Это не было болью. Ошеломляющее чувство полноты, которое вытеснило из него весь кислород. — Осаму... — сорвалось с его губ вместе с рваным стоном. Дазай замер на мгновение, давая обоим привыкнуть к этой невыносимой близости. Его лицо было бледным, капли пота блестели на лбу, а в глазах горел огонь, который не имел ничего общего с его привычной пустотой. Он чувствовал, как Чуя обхватывает его бедрами, прижимаясь так тесно, что между ними не осталось места даже для воздуха. Дазай начал двигаться — сначала медленно, пробуя почву, а затем всё быстрее и жестче. Каждый толчок отзывался в Чуе вспышкой сверхновой. Чуя стонал в голос, не пытаясь сдерживаться, его пальцы до белых костяшек сжимали простыни, а затем снова перехватывали Дазая за шею, заставляя его опускаться для глубоких, сокрушительных поцелуев. Гравитация в комнате достигла своего пика. Тяжелый дубовый шкаф заскрипел, сдвигаясь с места, а кровать под ними, казалось, висела в пустоте, отрезанная от всего остального мира. Багровое свечение Арахабаки и синее сияние «Исповеди» смешались, создавая вокруг них призрачный, мерцающий ореол. — Ты... мой... — прорычал Дазай, вбиваясь в него с бешеной, отчаянной страстью, словно пытаясь доказать самой судьбе, что это тело, эта душа принадлежат только ему. — Мой, Чуя. Слышишь? — Твой... всегда твой... — Чуя задыхался, его лицо было искажено наслаждением, которое граничило с агонией. Он подавался навстречу каждому движению, ища этой жесткости и подтверждения своей реальности. Ритм стал неистовым. Чуя чувствовал, как внутри него закручивается тугая спираль, как гравитация сжимается в одну точку внизу живота, готовясь взорваться. Дазай чувствовал то же самое — его контроль, который он так долго выстраивал, рассыпался в прах. Когда кульминация накрыла их, это было похоже на столкновение двух планет. Чуя закричал, вскидывая голову, его зрачки исчезли в багровом сиянии, а по комнате прошла мощная гравитационная волна, от которой в окнах зазвенели стекла. Дазай содрогнулся всем телом, изливаясь в него и на него, и прижимая Чую к себе так сильно, что их сердца, казалось, начали биться в один такт. В этот момент не было ни мафиози, ни бога, ни клона, ни суицидника. Было только чистое, первородное существование двух половин, которые наконец-то стали целым. Сияние медленно угасло. Предметы, парившие в воздухе, с глухим стуком упали на пол. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжелым, хриплым дыханием и стуком капель дождя по стеклу. Дазай бессильно опустился на грудь Чуи, чувствуя, как его собственная пустота впервые в жизни кажется заполненной до краев. Дазай не спешил отстраняться. Он лежал, тяжело дыша, ощущая, как его кожа, покрытая испариной, медленно остывает в контакте с телом Чуи. В комнате пахло озоном и смятыми простынями. Гравитация вернулась в норму, но в воздухе всё еще висело ощущение чего-то безвозвратно изменившегося. Чуя лежал неподвижно, его грудь часто вздымалась, а пальцы всё еще слабо подрагивали на плечах Дазая. Он выглядел абсолютно обезоруженным — без своей шляпы, без масок, без ярости. Просто человек, который только что отдал всё, что у него было. Дазай приподнялся на локтях, вглядываясь в лицо напарника. Он осторожно убрал прилипшую к мокрому лбу рыжую прядь и замер, любуясь тем, как в глазах Чуи медленно гаснет багровое сияние, оставляя лишь чистую, глубокую синеву. — Знаешь... — голос Дазая был надтреснутым и тихим, лишенным всякой игры. — Я всю жизнь искал причину, по которой стоит просыпаться на следующее утро. Я перепробовал сотни способов уйти, потому что мир казался мне картонным декорациями. Чуя сфокусировал на нем взгляд. Он молчал, чувствуя, что сейчас Дазай говорит не с напарником по Мафии, а с ним самим — с той частью его существа, которая была древнее любых экспериментов. — Но когда я рядом с тобой... — Дазай замялся, подбирая слова, которые никогда раньше не входили в его лексикон. — Картон оживает. Смерть перестает быть заманчивой, потому что она означает, что я больше не смогу слышать твой голос или чувствовать, как ты злишься из-за моих дурацких шуток. Дазай прижался своим лбом ко лбу Чуи, закрывая глаза. — Мори думает, что я контролирую тебя. Но правда в том, что это ты держишь меня на этом свете, Чуя. Ты — мой единственный повод не нажимать на курок. Ты — моя зависимость, которая страшнее любого наркотика, потому что я не хочу от нее излечиваться. Чуя почувствовал, как к горлу подкатил комок. Он медленно поднял руку и коснулся щеки Дазая, проводя большим пальцем по его скуле. — Ты придурок, Дазай... — прошептал Чуя, и в его голосе слышалась нескрываемая нежность. — Но если ты решишь уйти, я вытащу тебя даже из ада. Не потому, что мне приказали, а потому что в моем аду без тебя будет слишком скучно. Дазай слабо улыбнулся и, перевернувшись, увлек Чую за собой, укладывая его голову себе на плечо. Он натянул на них одеяло, создавая маленький кокон, защищенный от всего мира — от Верлена, от Мафии и от их собственного темного прошлого. — Обещай мне одну вещь, — пробормотал Чуя, уже засыпая. — Какую? — Что завтра... когда мы проснемся... ты не сделаешь вид, что этого разговора не было. Дазай крепче обнял его, вдыхая запах его волос. — Обещаю. Завтра, сегодня и всегда ты — всё, что у меня есть. И я никуда не уйду. В этой тишине, сплетенные телами и душами, они наконец погрузились в глубокий, спокойный сон. Впервые за долгое время Дазаю не снилась темнота. Ему снилось рыжее солнце, которое грело его даже в самую холодную ночь. *** Утро в квартире Чуи началось не с лучей солнца и не с аромата кофе, а с того, что пространство над кроватью с тихим хлопком вывернулось наизнанку. — Доброе утро, синицы-разбойники! — восторженный вопль Гоголя прорезал тишину спальни, как бензопила — сахарную вату. Чуя подскочил на подушках, мгновенно активируя гравитацию. Дазай, чьё лицо за секунду до этого выражало абсолютное блаженство, теперь смотрело на мир с выражением «почему я всё еще не совершил двойной суицид в одиночку». Николай стоял прямо на изножье их кровати, балансируя на одной ноге. В руках он держал огромный поднос, уставленный горой пончиков, облитых кислотно-розовой глазурью, и две дымящиеся чашки в форме котят. — Пытки завтраком! — Гоголь просиял, поправляя свой цилиндр. — Федя сказал, что после таких бурных... хм... «переговоров» вам нужно восполнить уровень сахара в крови! А я добавил от себя секретный ингредиент — щепотку хаоса и отсутствие совести! Чуя, осознав, что он всё еще обнажен под одеялом, а на его шее красуются свежие отметины, натянул простыню до самого подбородка. Его лицо приобрело оттенок тех самых розовых пончиков. — Гоголь, твою мать! — прорычал Чуя, и в воздухе начали опасно вибрировать тапочки у кровати. — Убирайся из моей спальни, пока я не сделал твой плащ частью интерьера! — О, как грубо! — Николай прижал свободную руку к сердцу, притворно всхлипнув. — Я прошел сквозь три измерения и один закрытый замок, чтобы принести вам эти плоды цивилизации! Дазай, скажи ему! Твой парень совсем не ценит свободу перемещения! Дазай медленно сел, прикрыв лицо рукой. — Николай... если я скажу, что в правом нижнем углу кухни лежит очень редкий сорт чая, который Федор обожает, ты исчезнешь так же быстро, как появился? Гоголь на мгновение задумался, его глаз-мишень азартно блеснул. — С подвохом? Обожаю подвохи! Но сначала... — он резко наклонился вперед, сунув поднос под самый нос Чуе. — Викторина! Что тяжелее: тонна кирпичей или осознание того, что я видел вас в обнимку? Правильный ответ: мой плащ, потому что в нем сейчас лежат ваши мобильники! Чуя не выдержал. Гравитационная волна просто вышвырнула Гоголя вместе с его подносом в коридор, а Дазай ловко перехватил одну чашку с кофе, прежде чем та улетела вслед за клоуном. — Он невыносим, — выдохнул Чуя, падая обратно на подушки и закрывая лицо руками. — Как мы вообще с ними в приюте выжили? Дазай отхлебнул кофе, который оказался подозрительно вкусным, и снова притянулся к Чуе, игнорируя грохот и смех Николая в соседней комнате. — Я просто всегда знал, что в конце концов встречу тебя, — Дазай хитро улыбнулся, слизывая каплю глазури с пальца. — На фоне этого Гоголь — просто легкое недоразумение. Где-то из гостиной донеслось бодрое: «Я оставил вам счет за пончики на холодильнике! Чмоки!», после чего хлопнула входная дверь. Чуя вздохнул, чувствуя руку Дазая на своем бедре под одеялом. Утро было испорчено, хаос вернулся в их жизнь, но, глядя в смеющиеся глаза Осаму, Накахара понял, что именно так и выглядит его настоящая, неидеальная и абсолютно живая реальность. *** Идиллия была официально завершена. Не успел Чуя допить «кофейный шедевр» Гоголя, а Дазай — придумать новую колкость, как оба телефона, возвращенные Николаем на тумбочку, синхронно завибрировали. На экранах высветилось одно короткое сообщение от Элис: «Ринтаро скучает. И у него есть новые скальпели. Ждем через тридцать минут». Через полчаса они стояли перед массивными дверями кабинета босса. Чуя привел себя в порядок: безупречный костюм, шляпа, перчатки — только легкая хрипота в голосе и едва заметная тень под глазами выдавали события ночи. Дазай же выглядел нарочито небрежно, словно он только что зашел в гости, а не на ковер к самому опасному человеку в Йокогаме. Двери распахнулись. Мори сидел за своим столом, сосредоточенно рисуя что-то в альбоме Элис. Девочка сидела на полу и с мрачным видом кромсала ножницами бумажных кукол. — О, мои верные подчиненные, — Мори поднял взгляд. Его улыбка была мягкой, но глаза оставались холодными, как хирургическая сталь. — Рад видеть, что вы пережили визит «старшего брата». Хотя, судя по состоянию клуба «Old World», вы решили перестроить его без согласования с архитектурным отделом Мафии. Чуя шагнул вперед, сжимая шляпу в руках. — Босс, Верлен обезврежен. Он больше не представляет угрозы для организации. — Обезврежен? — Мори прищурился. — Мои отчеты говорят, что он жив. И что в этом замешаны двое посторонних лиц... старые знакомые из вашего прошлого, не так ли? Федор Достоевский и Николай Гоголь. Дазай сделал шаг в сторону, закрывая Чую своим плечом — жест почти бессознательный, но Мори его зафиксировал. — Они были лишь... технической поддержкой. Вы ведь сами учили нас использовать все доступные ресурсы для достижения цели. Мори медленно встал и подошел к панорамному окну. — Я учил вас контролировать ресурсы, Дазай. Но сейчас я вижу нечто иное. Я вижу, как два моих самых острых меча начали коваться в одном горне, независимом от моей воли. Он обернулся, и его взгляд стал тяжелым. — Накахара, ты доказал свою человечность через ярость. Дазай, ты доказал свою... привязанность. Но Мафия — это не семья из приюта. Это машина. И если детали машины начинают «чувствовать» друг друга слишком сильно, они могут заклинить весь механизм. Мори подошел к Чуе и поправил его воротник — жест, в котором сквозила угроза. — Я прощаю вам этот инцидент и даже присутствие ваших русских друзей. Пока что. Но помните: Верлен — это собственность Мафии. И ваша связь — тоже. Если она сделает вас слабыми, я лично разорву этот узел. Дазай усмехнулся, и в этой усмешке было больше льда, чем в словах босса. — Не беспокойтесь, Мори. Эта связь делает нас не слабыми. Она делает нас непобедимыми. А разве не этого вы хотели, создавая «Двойной Черный»? Мори долго смотрел на них, словно взвешивая, стоит ли наказать их прямо сейчас. Наконец, он махнул рукой. — Свободны. Идите и приведите город в порядок. И Дазай... не думай, что я не заметил, как ты на него смотришь. Это опасная игра даже для тебя. Когда они вышли в коридор и двери закрылись, Чуя выдохнул, чувствуя, как вспотели ладони внутри перчаток. — Он знает, — коротко бросил он. — Он всегда знал, Чуя, — Дазай поправил бинты на запястье. — Он просто не ожидал, что мы перестанем этого стыдиться. Чуя посмотрел на Дазая и вдруг резко схватил его за галстук, притягивая к себе прямо в коридоре штаба, под камерами наблюдения. — Плевать на него. Если он попытается что-то сделать... мы сожжем это здание вместе со всеми его скальпелями. Дазай довольно зажмурился. — Обожаю, когда ты такой решительный. Пойдем, «оригинал». Нам еще нужно выяснить, куда Гоголь спрятал твой мотоцикл. *** Вечер застал их в небольшом, скрытом от глаз портовом баре, где обычно собирались только те, кому было что скрывать. Николай и Федор уже ждали их, устроившись в самом дальнем углу. Гоголь увлеченно сооружал башню из кубиков сахара, а Достоевский задумчиво перебирал струны старой виолончели, стоявшей у стены заведения. — О, а вот и наши герои труда! — Николай взмахнул рукой, и башня из сахара мгновенно исчезла, появившись уже на плече у Чуи. — Мори не слишком сильно кусался? Чуя молча смахнул сахар и сел напротив Федора. Дазай устроился рядом, сразу потянувшись к меню, но его взгляд был прикован к Достоевскому. — Вы ведь ушли вместе, — начал Чуя, глядя прямо в глаза Федору. — В ту ночь я видел, как вы исчезли в лесу. Где вы были всё это время? Федор едва заметно улыбнулся, откладывая смычок. — Путь к истине долог, Чуя. Мы искали место, где наши способности не будут считаться проклятием или инструментом. Но мир оказался тесен. — Сначала мы отправились на север! — подхватил Гоголь, его глаза азартно блеснули. — Холод помогает думать, знаете ли. Там, среди снегов, Федя начал собирать свою «библиотеку» — знания о грехах человеческих. А я... я учился резать само пространство, чтобы оно не смело меня ограничивать! Николай рассказал, как они скитались по Европе, перебиваясь случайными заработками в бродячих цирках (где Гоголь оттачивал свое мастерство фокусника) и работая на теневые архивы (где Федор учился управлять информацией). — Мы создали свою систему координат, — тихо добавил Федор. — Пока ты, Чуя, становился щитом Мафии, мы становились глазами и ушами этого мира. Мы работали с «Крысами мертвого дома», создавали сети, которые опутывают континенты. Николай был моим мечом, который мог появиться в любой точке планеты, а я был разумом, который предсказывал ходы правительств. — Но мы никогда не забывали про «Склеп», — Николай вдруг стал серьезным, его маска шута на мгновение спала. — Мы знали о каждом твоем шаге, Чуя. О твоем вступлении в Мафию, о встрече с Дазаем. Мы ждали момента, когда ты столкнешься с Верленом, потому что знали: это единственный способ для тебя окончательно проснуться. Дазай прищурился, барабаня пальцами по столу. — И теперь, когда «пробуждение» состоялось, вы здесь не только ради ностальгии. Что за внешняя угроза заставила вас выйти из тени официально? Федор достал из внутреннего кармана сложенный листок с печатью, которую Дазай узнал мгновенно. Орден Часовой Башни. — Твой «брат» Верлен — не единственный проект Европы, — произнес Федор. — Те, кто создал его, считают, что Портовая Мафия присвоила себе слишком ценный ресурс в твоем лице, Чуя. Они отправили «Чистильщиков» — элитный отряд одаренных, чья задача не захватить тебя, а уничтожить Йокогаму вместе с тобой, чтобы стереть все следы эксперимента. — И они уже здесь, — Николай весело подмигнул. — Прямо сейчас они устанавливают гравитационные маяки по всему периметру порта. Если они сработают, город просто схлопнется внутрь себя, как консервная банка! Чуя сжал кулаки, чувствуя, как внутри снова закипает энергия. — Значит, старые друзья снова в деле? — Именно! — Гоголь вскочил на стол. — Дьявол, Клоун, Бог и... — он посмотрел на Дазая, — и Ты, бинтованное нечто! Какая чудесная компания для спасения мира, который мы все так дружно ненавидим! *** Гоголь буквально просиял, услышав о плане прямого столкновения. Он спрыгнул со стола, его плащ затрепетал, словно живое существо, предвкушающее охоту. — Налет! О, это слово звучит как музыка! — Гоголь театрально взмахнул рукой, и в воздухе над столом закружился небольшой пространственный вихрь. — Чуя, мой дорогой Бог, ты готов к самому быстрому перемещению в своей жизни? Обещаю, это будет круче, чем твой мотоцикл! Дазай, сохраняя спокойствие, разложил на столе карту порта, которую Федор услужливо пододвинул к нему. — Маяки установлены на трех стратегических точках, — Дазай указал на склады «Сектора-7», — но главный узел находится на старом сухогрузе, который стоит в сухом доке. Охрана там — элитные наемники Ордена. Если мы просто пойдем через главные ворота, они успеют активировать протокол уничтожения. — Поэтому мы пойдем сквозь них, — Федор поправил ушанку, его голос был холодным и расчетливым. — Николай перебросит Чую прямо в сердце сухогруза. Пока Чуя будет уничтожать физическую оболочку маяка, Дазай должен будет коснуться ядра, чтобы обнулить саму способность сингулярности. Спустя пятнадцать минут они уже были на крыше одного из кранов, возвышающихся над доком. Внизу, в свете прожекторов, сновали тени в тяжелой броне — оперативники Ордена Часовой Башни. Чуя проверил перчатки, его тело уже начало излучать едва заметное багровое свечение. — Гоголь, если ты выкинешь меня посреди океана, я тебя из-под воды достану. — Обижаешь! — Николай схватил Чую за плечо. — Ты же знаешь, я люблю эффектные выходы! Дазай, держись за Чую, это будет групповой билет в один конец! Гоголь взмахнул полой плаща, закрывая их троих от остального мира. Пространство вокруг Чуи и Дазая внезапно сжалось до размеров игольного ушка, а затем с оглушительным хлопком расширилось. Они возникли прямо в центральном отсеке сухогруза. Охранники даже не успели вскинуть винтовки. — Привет от Портовой Мафии, ублюдки! — выкрикнул Чуя. Он не стал сдерживаться. Ударная волна гравитации разнесла стальные переборки, как бумагу. Чуя взмыл под потолок, обрушивая на наемников град из спрессованных кусков арматуры. Каждый его удар сопровождался багровыми вспышками, превращая отсек в зону абсолютного разрушения. Дазай, прикрываемый тенью Чуи, рванулся к центру комнаты, где в массивной установке пульсировал ослепительно белый кристалл — сердце маяка. — Слишком много шума для такого маленького камня, — прошептал Дазай, протягивая руку. Тем временем снаружи Николай и Федор устроили свое собственное шоу. Гоголь открывал десятки порталов в воздухе: пули наемников влетали в один разлом и вылетали из другого, поражая самих же стрелков в спину. Николай кружился в безумном танце, появляясь то здесь, то там, выбивая оружие и оставляя за собой лишь звонкий смех. Федор стоял на пристани, не двигаясь. Он просто смотрел на хаос перед собой, и каждый, кто пытался приблизиться к нему, внезапно падал замертво — его способность «Преступление и Наказание» работала безжалостно и тихо. — Смотри, Николай, — произнес Федор, глядя на взрывы внутри сухогруза. — Наш маленький Чуя наконец-то нашел достойную оправу для своего пламени. Как только пальцы Дазая коснулись пульсирующей поверхности кристалла, синее сияние «Исповеди» столкнулось с белым светом маяка. Но вместо того чтобы просто погаснуть, кристалл издал протяжный, вибрирующий стон, который отозвался болью в зубах. — Что за... — Дазай нахмурился, не отнимая руки. Воздух в отсеке внезапно застыл. Гравитационные всполохи Чуи замерли, застыв в пространстве багровыми искрами. Вместо взрыва из динамиков маяка, скрытых внутри стальной оболочки, раздался сухой, лишенный эмоций голос. Это не была живая передача — это была «черная метка», оставленная специально для того, кто попытается остановить процесс. «Объект А-5158, известный как Чуя Накахара. Если вы слышите это, значит, "якорь" Портовой Мафии сработал и вы всё еще существуете в физическом спектре». Чуя приземлился рядом с Дазаем, его дыхание было тяжелым, а взгляд — прикованным к механизму. — Объект? — прорычал он. — Они до сих пор называют меня номером? «Ваше уничтожение — протокол очистки. Проект "Арахабаки" был признан дефектным не из-за нестабильности силы, а из-за способности к эмпатии. Вы начали обрастать связями, которые делают невозможным ваше использование как чистого оружия». Запись сменилась шумом, а затем зазвучал другой голос — более старый, принадлежащий одному из ведущих ученых Ордена. «Мы не можем позволить, чтобы божество имело привязанности. Привязанность — это уязвимость. Если Накахара полюбит или будет любим, сингулярность внутри него начнет резонировать с его эмоциями. Это приведет к тому, что он станет неуправляемым для логики. Наш маяк настроен на частоту его сердца. Город умрет, потому что Чуя Накахара позволил себе стать человеком». Кристалл начал пульсировать в такт бешеному ритму сердца Чуи. По стенам сухогруза пошли глубокие трещины. — Дазай, отпускай! — крикнул Чуя, чувствуя, как его собственная гравитация начинает тянуть его к маяку, словно он был магнитом. — Оно высасывает меня! Оно использует мои чувства к... к вам всем, чтобы детонировать! — Ну уж нет, — Дазай лишь сильнее прижал ладонь к ядру, его лицо исказилось от напряжения. — Раз они говорят, что твои чувства — это дефект, значит, мы превратим этот дефект в их главный кошмар. Снаружи Гоголь и Федор почувствовали изменение энергии. Николай перестал смеяться, глядя на то, как сухогруз начинает светиться изнутри жгучим багрово-синим светом. — О-хо-хо... Кажется, наш бинтованный друг решил взломать код самой души, — прошептал Гоголь, прикрывая глаза рукой от яркого света. — Федя, ты это слышишь? Это звук того, как рушатся их планы. — Чуя! — Дазай перекрикивал гул энергии. — Они хотят, чтобы ты испугался своей любви! Чтобы ты посчитал её слабостью, из-за которой погибнет город! Не давай им этой власти! Прими это! Используй это как топливо! Чуя посмотрел на свои руки. Багровое свечение начало меняться, приобретая золотистый оттенок, перемешиваясь с синевой Дазая. Он шагнул вперед и накрыл руку Дазая своей, прямо на поверхности кристалла. — Если я уничтожу этот город своими чувствами... — Чуя посмотрел Дазаю прямо в глаза, — значит, я просто сделаю их еще сильнее. Но я не разрушитель. Я — Накахара Чуя. И я выбираю этот город! Произошла ослепительная вспышка. Голос из записи захлебнулся в помехах и исчез, а кристалл под их руками просто рассыпался в мелкую пыль, не причинив вреда ни сухогрузу, ни Йокогаме. Пыль от уничтоженного кристалла еще кружилась в воздухе, оседая на плечи Чуи и Дазая, как пепел сожженного прошлого. Чуя тяжело дышал, глядя на свои ладони, которые всё еще покалывало от избытка энергии. — Значит, я — «дефект», — хрипло произнес он, и в его голосе не было обиды, только ледяная ярость. — Мои чувства к друзьям, к этому городу... к тебе... для них это системная ошибка. — Ошибка, которая только что стерла их драгоценный маяк в порошок, — Дазай отряхнул руки, его взгляд был необычайно серьезным. — Мори-сан был бы в восторге от такой эффективности, но эти люди из Ордена... они не остановятся. Теперь они знают, что ты — нестабильный фактор. В дверном проеме сухогруза возник Николай Гоголь, эффектно стряхивая пыль с цилиндра. Следом за ним, бесшумно, как тень, вошел Федор. — Браво! Какое самопожертвование! Какое торжество человечности над программным кодом! — Гоголь захлопал в ладоши. — Но Федя прав: если мы будем сидеть здесь и ждать, пока они пришлют следующую партию «утилизаторов», Йокогама превратится в швейцарский сыр. Федор подошел к остаткам маяка, задумчиво разглядывая пустую оболочку. — Орден Часовой Башни не прощает поражений, — тихо произнес он. — Сейчас они готовят второй эшелон. Но у них есть одна слабость: они свято верят в свою неуязвимость на собственной территории. Их главный штаб в Альпах — это крепость, защищенная не только гравитационными щитами, но и бюрократией. Федор поднял глаза на Чую. — Зачем ждать палача, если можно навестить судью? Николай может проложить туннель через «карманное измерение». Мы окажемся прямо в сердце их лаборатории в Европе. Превентивный удар, Чуя. Мы сожжем корень, чтобы дерево перестало гнить. Чуя посмотрел на Дазая. Тот едва заметно кивнул. В глазах Осаму читался азарт — шанс разрушить планы тех, кто считал себя выше человеческих эмоций, был слишком заманчивым. — Мы в деле, — отчеканил Чуя. — Я хочу лично посмотреть в глаза тем, кто давал мне номера вместо имени. — О-о-о! Межконтинентальный экспресс «Гоголь-Лайн» готов к отправлению! — Николай взмахнул плащом, и пространство за его спиной начало искажаться, превращаясь в вихрь, за которым виднелись заснеженные пики Альп и холодные огни футуристической крепости. — Просьба пристегнуть ремни и оставить здравый смысл в Йокогаме! Секундное ощущение падения, ледяной ветер, бьющий в лицо, и вот они уже стоят на металлическом выступе, высоко над облаками. Перед ними возвышалась Цитадель Ордена — монолит из стекла и стали, вгрызшийся в скалу. — Гоголь, ты забросишь нас в сектор архивов, — Дазай быстро перехватил инициативу, его разум уже просчитывал сотни вариантов. — Чуя, твоя задача — гравитационный хаос. Нам нужно, чтобы их системы защиты сошли с ума, пытаясь зафиксировать твой всплеск. Федор... — Я займусь их информационной сетью, — Достоевский уже достал тонкое устройство связи. — Я сотру проект «Арахабаки» из истории Ордена. И не только его. Чуя выпрямился, поправляя шляпу, которую едва не унесло ветром. Багровые знаки «Порчи» начали медленно проступать на его коже, но на этот раз он не чувствовал боли — только холодную уверенность. — Пойдем, — Чуя оскалился. — Покажем этим «создателям», что бывает, когда ошибка программы обретает волю. Цитадель встретила их стерильной тишиной и запахом озона. Пока Чуя и Гоголь превращали охранный периметр в зону турбулентности, а Федор, словно вирус, просачивался в терминалы управления, Дазай целенаправленно вел группу вглубь «Черного Сектора». — Здесь хранятся исходники, — бросил Дазай, прикладывая украденную карту доступа к массивным дверям архива. Двери разошлись с шипением, обнажая бесконечные ряды серверов и стеллажей с физическими носителями. Но в центре зала, на отдельном постаменте под бронированным стеклом, лежала папка, помеченная красной лентой. На ней не было номера проекта. Там было имя: «Осаму Дазай. Протоколы изъятия». Дазай замер. Его рука, обычно твердая и расчетливая, на долю секунды дрогнула. Чуя, который только что раздавил гравитацией пару автоматических турелей, подошел ближе и нахмурился. — Дазай? Что это за дрянь? Осаму медленно разбил стекло рукояткой пистолета и взял папку. Он листал страницы, и его лицо становилось всё более бледным, приобретая оттенок больничной стены. В папке были не просто отчеты — там были фотографии маленького мальчика в белой комнате, графики его ментального распада и... записи о его родителях, которые добровольно передали «пустого ребенка» Ордену для изучения феномена «анти-способности». — Они искали антидот для Бога, — тихо произнес Дазай, и его голос был лишен всяких эмоций. — Ты был их пламенем, Чуя. А я... я был их способом потушить это пламя, если оно выйдет из-под контроля. Мое существование до Мафии было лишь подготовкой к встрече с тобой. Я не человек, Чуя. Я — контрмеры. На экранах вокруг них внезапно зажегся свет. Появилось лицо пожилого мужчины в военном мундире — Главы Архива. — Как поэтично, — произнес старик. — Две половины одного уравнения встретились в месте своего рождения. Дазай, вы ведь всегда догадывались, почему ваша пустота так идеально резонирует с его яростью? Вас «откалибровали» друг под друга еще до того, как вы научились говорить. Твоя привязанность к нему — это не выбор. Это встроенный алгоритм. Чуя почувствовал, как внутри него что-то надламывается. Не от страха перед Орденом, а от вида Дазая, который выглядел так, словно его мир окончательно превратился в пепел. — Ложь... — прорычал Чуя, делая шаг к Дазаю. — Всё, что этот старик несет — это просто способ нас разделить! — А ты посмотри дату последней записи, Накахара, — усмехнулся голос из динамиков. — Дазай знал часть этой правды еще год назад. Он скрывал её от тебя, потому что знал: если ты поймешь, что твоя «любовь» — это работа инженеров, ты уничтожишь и его, и себя. Чуя посмотрел на Дазая. Тот стоял, опустив голову, и папка выпала из его рук, рассыпая по полу фотографии их общего, искусственно созданного ада. — Это правда? — голос Чуи дрожал от сдерживаемой мощи. — Ты знал, что мы — часть одного чертежа, и молчал? В этот момент за их спинами Николай Гоголь перестал шутить, а Федор Достоевский медленно повернул голову от терминала. Воздух в архиве стал настолько тяжелым, что металлические стеллажи начали гнуться. Тишина в архиве была страшнее взрывов снаружи. Дазай стоял среди рассыпанных документов, и впервые в жизни его взгляд был направлен не на врага, не на решение задачи, а в пустоту собственного прошлого. Чуя сделал шаг к нему, и пол под его сапогами треснул. Багровое свечение Арахабаки окутало его фигуру, становясь нестабильным, дерганым — как пламя на ветру. — Значит, всё это... — голос Чуи сорвался на хрип. — Каждое твоё прикосновение, каждый «случайный» взгляд, та ночь... Это всё было прописано в грёбаных протоколах? Я для тебя просто программа, которую нужно стабилизировать? Дазай медленно поднял голову. В его глазах не было привычного блеска — только бесконечная, честная усталость. Он не стал оправдываться. Вместо этого он подошел к Чуе вплотную, игнорируя гравитационное поле, которое в клочья рвало его плащ и обжигало кожу. — Да, — четко произнес Дазай. — Они создали меня как клетку для твоего огня. Они хотели, чтобы я был твоим пределом, твоим предохранителем. И год назад, когда я нашел эти файлы, я почти поверил им. Я ненавидел себя за то, что моя тяга к тебе может быть всего лишь строчкой в коде. Он схватил Чую за лацканы пиджака, притягивая к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. — Но ответь мне, Чуя... разве алгоритм может чувствовать эту невыносимую, физическую боль в груди, когда ты ранен? Разве код может заставить меня искать твоё тепло в темноте, когда никто не видит? Орден создал «инструменты», но они облажались в одном... Дазай прижал ладонь Чуи к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Они не учли, что инструменты могут научиться любить вопреки инструкциям. Моя «пустота» не гасит тебя, Чуя. Она тебя бережет. И если это — часть их плана, то они — величайшие безумцы, потому что они дали нам оружие, которым мы сейчас сожжем их мир дотла. По собственному выбору. Чуя смотрел на него, и ярость в его глазах начала сменяться чем-то иным — горьким, но ослепительно ясным осознанием. Он почувствовал тепло кожи Дазая сквозь бинты. Это не было похоже на расчет. Это было похоже на правду. — Алгоритм, говоришь? — Чуя внезапно усмехнулся, хотя в углу его глаза блеснула непрошеная слеза. — Значит, мы — самая большая ошибка в их истории. Он резко развернулся к камерам наблюдения, и багровое свечение вспыхнуло с новой силой, но на этот раз оно было ровным и сокрушительным. — Эй, вы! — крикнул Чуя невидимым зрителям. — Вы потратили миллионы, чтобы создать «контроль»? Так вот: ваш контроль только что встал на мою сторону. Дазай, обнули их систему к чертям! — С удовольствием, — Дазай хищно улыбнулся, возвращаясь к терминалу. Его пальцы летали по клавиатуре, вводя вирус, который Федор подготовил специально для «черного дня». — Николай, приготовь выход! Федя, стирай всё! — О, с радостью! — Гоголь возник рядом, жонглируя связкой гранат, которые он «позаимствовал» из арсенала охраны. — Раз это место — роддом для таких скучных идей, пора устроить здесь грандиозный аборт! Сирены взвыли на ультразвуке. Стены начали вибрировать — система самоликвидации была запущена. Федор, не отрываясь от экрана, хладнокровно подтвердил удаление всех данных о проектах «Арахабака» и «Осаму». — Теперь вас больше не существует для бумаг, — произнес Достоевский, захлопывая ноутбук. — Вы официально — системная ошибка, которую невозможно исправить. — Прыгаем! — крикнул Дазай, хватая Чую за руку. Николай взмахнул плащом, поглощая их четверых в тот самый момент, когда Цитадель начала складываться внутрь себя в ослепительной вспышке аннигиляции. *** Холодный альпийский воздух сменился уютным теплом и запахом старой бумаги. Николай перенес их в «убежище 101» — спрятанный в лесах на границе с Россией дом, который больше напоминал библиотеку безумца, чем логово террористов. Повсюду высились стопки книг, у окна стоял самовар, а на стенах висели чертежи, которые Гоголь называл «картами истинной свободы». — Добро пожаловать в обитель хаоса и тишины! — Гоголь картинно скинул плащ на пол. — Здесь нет камер Ордена, нет шпионов Мори и, самое главное, здесь абсолютно нет здравого смысла! Чуя обессиленно опустился в глубокое кожаное кресло у камина. Его руки всё еще подрагивали — не от холода, а от осознания того, что их жизнь в Цитадели была разобрана на атомы. Дазай замер у окна, глядя на падающий снег. Он всё еще сжимал в руке единственную фотографию, которую успел спасти из архива — ту самую, где он, маленький и бледный, смотрит в камеру абсолютно пустыми глазами. — Выпей это, — Федор поставил перед Чуей чашку с крепким черным чаем. — Это помогает заземлиться, когда реальность начинает двоиться. Чуя поднял взгляд на Достоевского. — Ты знал? О том, что нас... «калибровали» друг под друга? Федор сел напротив, сложив руки на коленях. — В приюте ходили слухи, что вы двое — части одного проекта. Но я не верил в «алгоритмы». Я верил в то, что даже созданные в пробирке души способны переписать свой сценарий. И вы это сделали. Дазай наконец отошел от окна и сел на пол у ног Чуи, прислонившись спиной к его коленям. Это было его привычное место, его тихая гавань. — Тебе страшно, Чуя? — тихо спросил Дазай, не оборачиваясь. — Страшно знать, что твоя тяга ко мне могла начаться в чашке Петри? Чуя молчал долго, глядя на танцующее пламя в камине. Затем он протянул руку и медленно, почти торжественно, снял свою шляпу, откладывая её в сторону. Его пальцы коснулись плеча Дазая. — Знаешь, что я понял в том архиве? — голос Чуи был низким и хриплым. — Орден может прописать биологическую совместимость. Они могут настроить резонанс способностей. Но они не могут прописать то, как ты бесишь меня своими шутками. Они не могут прописать то, как я выбираю доверять тебе свою жизнь каждый раз, когда использую «Порчу». Он наклонился вперед, заставляя Дазая обернуться. — Если наша встреча — это план, то это самый провальный план в истории. Потому что вместо того, чтобы стать их идеальными инструментами, мы стали друг для друга всем. А инструмент, у которого есть сердце, больше не принадлежит мастеру. Николай, сидевший на подоконнике, внезапно рассмеялся — на этот раз искренне и мягко. — Вот она! Свобода! Не в том, чтобы не иметь прошлого, а в том, чтобы смотреть ему в лицо и говорить: «И что ты мне сделаешь?». Вы — два сломанных бога, которые решили, что их дефекты — это и есть их истинная суть. — Завтра вам придется вернуться в Йокогаму, — добавил Федор, глядя на них сквозь пар от чая. — Мори потребует отчета. Орден залижет раны и объявит вас вне закона. Весь мир будет считать вас аномалией. Дазай взял руку Чуи и переплел их пальцы. Он больше не смотрел на старую фотографию. Он смотрел на живого, теплого и яростного человека перед собой. — Пусть считают, — улыбнулся Дазай, и в этой улыбке впервые за долгое время не было боли. — Быть идеальным — скучно. А быть самой опасной системной ошибкой в мире... в этом есть свой шарм, не нахожу, Чуя? Чуя фыркнул, притягивая Дазая к себе для короткого, но крепкого объятия. — Помолчи. Дай насладиться тишиной, пока Гоголь снова не начал жонглировать посудой. В ту ночь в заснеженном доме на краю мира они наконец похоронили своих призраков. Они были созданы как контрмеры, но стали спасением друг для друга. *** Возвращение в Йокогаму не было триумфальным. Над штаб-квартирой Портовой Мафии сгустились тяжелые, свинцовые тучи, а воздух в кабинете Мори Огая казался наэлектризованным до предела. Чуя и Дазай стояли в центре зала. На них всё еще была дорожная пыль и копоть альпийских архивов, но их позы выражали не покорность, а вызов. Дазай не прятал взгляд, а Чуя не снимал шляпу. — Вы выглядите... повзрослевшими, — Мори нарушил тишину, медленно откладывая скальпель, которым он очищал яблоко. Элис в углу комнаты не играла; она сидела неподвижно, глядя на Дазая с нескрываемой тревогой. — Уничтожение европейского архива Ордена — это смело. Но это также уничтожило мои планы по долгосрочному сотрудничеству с ними. — Ваши планы основывались на том, что мы — управляемые активы, Мори, — голос Дазая прозвучал сухо и твердо. — Но мы прочитали файлы. Мы знаем, что вы тоже были в курсе нашей «калибровки». Вы использовали это, чтобы сделать нас эффективнее, стравливая и сближая по своему усмотрению. Чуя шагнул вперед, и пол под его ногами пошел трещинами. — С нас хватит. Мы больше не ваши цепные псы. Мы выполняем этот последний отчет и уходим. Мафия получит свои порты, но наши жизни больше не принадлежат вам. Мы объявляем автономию. Мори Огай печально вздохнул, и этот вздох был страшнее любого крика. — Ах, Дазай... Я надеялся, что ты окажешься умнее. Ты ведь знаешь главный принцип этой организации: из Мафии уходят только в гробу. Особенно те, кто обладает силой Бога и разумом Демона. В ту же секунду двери за их спинами заблокировались тяжелыми стальными пластинами. Из теней вышли не рядовые бойцы, а элитный отряд «Черных ящериц», усиленный одаренными, чьи способности были направлены на подавление. — Вы думали, что Федор и Николай помогли вам сбежать? — Мори улыбнулся, и в его глазах блеснуло безумие. — Я позволил вам узнать правду. Я позволил вам почувствовать вкус свободы, чтобы ваш последующий крах был абсолютно необратимым. — Чуя, назад! — крикнул Дазай, но было поздно. Под потолком сработали скрытые распылители. В воздух выбросило газ — ингибитор способностей, разработанный на основе данных Ордена, которые Мори успел скопировать еще до погрома в Альпах. Чуя закашлялся, чувствуя, как багровая мощь внутри него внезапно превращается в жидкий свинец, парализующий мышцы. — Гравитация... я не... — Чуя рухнул на колени, хватаясь за горло. Дазай бросился к нему, пытаясь коснуться, чтобы нейтрализовать воздействие, но в этот момент Элис, превратившаяся в стремительную тень, вонзила в плечо Дазая шприц с паралитиком. — Вы совершили фатальную ошибку, — Мори подошел к ним, глядя сверху вниз на своих лучших оперативников. — Вы поверили, что чувства делают вас сильнее. Но в этом здании чувства — это лишь способ манипуляции. Мори наступил на руку Дазая, прижимая её к полу. — Раз вы не хотите быть моими мечами по доброй воле, вы станете моими куклами. Чуя вернется в лабораторию для «сброса» личности — мы сотрем всё, что делает его Чуей, оставив только Арахабаки. А ты, Дазай... ты будешь смотреть на это каждый день, запертый в самой глубокой камере, пока твой разум окончательно не сдастся. Чуя пытался дотянуться до руки Дазая, его пальцы царапали паркет всего в паре сантиметров от бинтов напарника. Его глаза, полные слез и ярости, встретились с глазами Дазая. — Осаму... — едва слышно прошептал Чуя. — Забирайте их, — холодно приказал Мори. Когда их начали растаскивать в разные стороны, Дазай впервые в жизни закричал — не от физической боли, а от осознания того, что их идеальный «алгоритм» любви оказался самой эффективной клеткой, которую Мори Огай когда-либо строил. Мори совершил одну фундаментальную ошибку: он недооценил то, насколько глубоко отчаяние может переписать биологический код «дефекта». Когда пальцы Чуи и Дазая были уже в миллиметре от того, чтобы окончательно разойтись, когда охрана уже схватила их за плечи, Чуя издал звук, который не был человеческим. Это был утробный, вибрирующий рык самой Земли. — Ты... не... тронешь... его! — прохрипел Чуя. Несмотря на газ-ингибитор, вопреки паралитику в венах, его зрачки сузились до вертикальных щелей, а склеры глаз залило чистой, ослепляющей тьмой. Это не была «Порча», которую контролировал Дазай. Это был Арахабаки, пробужденный не формулой, а чистым ужасом потери. Гравитационный импульс был такой силы, что стальные пластины на дверях выгнулись наружу. Элитных бойцов Мафии буквально размазало по стенам, а Мори отбросило назад, в его собственное кресло. — Чуя, нет! — вскрикнул Дазай, чувствуя, как реальность вокруг них начинает искажаться. Но Чуя уже не слышал. Он поднялся с колен, и его одежда начала тлеть от переизбытка энергии. Он двигался как сломанная марионетка, ведомый одной единственной целью — уничтожить всё, что стоит между ним и Дазаем. Бойня началась мгновенно. «Черные ящерицы» открыли огонь, но пули просто замирали в десяти сантиметрах от Чуи, превращаясь в бесформенные куски свинца и падая на пол. Накахара взмахнул рукой, и массивная колонна в центре зала лопнула, превратившись в град каменных осколков, которые насквозь прошили нападавших. Это была не битва — это была бойня. В воздухе стоял запах крови и жженого электричества. Чуя шел вперед, оставляя за собой борозды в паркете, его шаги отзывались в здании минитерясениями. — Ринтаро! Сзади! — крикнула Элис, бросаясь на Чую с гигантским шприцем. Чуя даже не обернулся. Гравитационный щит просто разорвал проекцию девочки на тысячи золотистых искр, заставив Мори вскрикнуть от ментальной боли. Дазай, чье тело всё еще было парализовано, наблюдал за этим с ужасом. Он видел, что Чуя сгорает. Его кожа покрывалась трещинами, из которых сочился не кровь, а черный свет. — Чуя, остановись! Ты убьешь себя! — Дазай пытался ползти, его пальцы впивались в пол, срывая ногти. Мори Огай, бледный и окровавленный, поднялся на ноги, сжимая в руке детонатор от системы безопасности здания. — Если я не могу владеть богом, то никто не будет! — прошипел он, нажимая кнопку. Стены кабинета начали взрываться. Потолок стал рушиться огромными кусками бетона. В этом хаосе Чуя наконец достиг Дазая. Он упал рядом с ним, накрывая его своим телом, создавая гравитационный кокон среди падающих обломков. — Осаму... — его голос вернулся, но он звучал как шелест умирающих листьев. — Беги... Ты должен... Здание штаб-квартиры Портовой Мафии, символ незыблемости города, начало оседать. Взрывы один за другим сотрясали этажи. Среди дыма и пыли, на обломках того, что было кабинетом босса, Дазай наконец смог пошевелиться. Его способность обнулила действие паралитика, но было слишком поздно. Он лежал под тяжелым телом Чуи, чувствуя, как его одежда пропитывается кровью напарника. — Нет... нет-нет-нет... — Дазай судорожно обхватил лицо Чуи руками. — Не смей, слышишь? Ты обещал! Мы — ошибка, мы не можем так просто стереться! Чуя слабо улыбнулся, его глаза начали терять фокус. — Кажется... я всё-таки... люблю… тебя… Его рука бессильно соскользнула с плеча Дазая. Гравитационное поле, державшее обломки над ними, с тихим звоном лопнуло. Последнее, что увидел Дазай перед тем, как их накрыло окончательно — это летящую в небе серую шляпу, которую уносил ветер прочь от пылающего здания. Пыль над руинами штаб-квартиры Портовой Мафии улегалась долго, смешиваясь с пеплом сожженных отчетов и запахом морской соли. В Йокогаме наступила мертвая тишина — город словно затаил дыхание, осознав, что одна из его главных опор рухнула. Дазай пришел в себя под грудой обломков. Его спасла только «Исповедь» — в момент окончательного коллапса энергия Чуи, направленная на защиту, была настолько чистой, что способность Дазая не обнулила её, а впитала, создав вокруг него непробиваемый вакуум. Он открыл глаза и увидел перед собой лицо Чуи. Накахара лежал на нем, широко раскинув руки, заслонив напарника от упавшей потолочной плиты. Его рыжие волосы были серыми от бетонного крошева, а на губах застыла та самая упрямая, дерзкая полуулыбка. — Чуя? — голос Дазая был похож на скрип ржавых петель. Он коснулся щеки Накахары. Она была еще теплой, но та бешеная, обжигающая гравитация, которая всегда пульсировала под кожей Чуи, исчезла. Сосуд был пуст. Бог Арахабаки ушел, забрав с собой и человеческую душу, которая так отчаянно пыталась доказать свою подлинность. Дазай медленно выбрался из-под тела, бережно перекладывая Чую на обломки паркета. Он не плакал. В его мире, где всё всегда было просчитано, плач казался излишним шумом. Он просто смотрел на человека, который стал его единственной связью с реальностью. Вокруг них, среди руин, валялись листы из того самого архива Ордена. Дазай поднял один из них — график резонанса. Там было написано, что в случае смерти одного из объектов, второй неизбежно придет к полной эмоциональной деструкции. — Вы ошиблись, — прошептал Дазай, глядя в остекленевшие глаза Чуи. — Вы думали, что я сойду с ума. Но вы забыли, что я — Осаму Дазай. Я просто... наконец-то стал тем, кем вы меня создали. Пустотой. Он снял свой окровавленный плащ и накрыл им тело Чуи, оставив открытым только лицо. Затем он поднял с земли его шляпу — помятую, пыльную, но уцелевшую. Дазай надел её себе на голову, и широкие поля скрыли его глаза. Когда на место взрыва прибыли первые выжившие оперативники Мафии во главе с раненым Мори, они увидели лишь пустые руины. Дазая там не было. На месте, где лежал Чуя, осталась только одна вещь — красная лента из архива, пригвожденная к обломкам скальпелем босса. Дазай Осаму исчез. Он не пошел к Федору, не вернулся в Мафию. Он ушел в ту самую серую зону, где нет ни алгоритмов, ни чувств, ни боли. Говорят, что в ту ночь на кладбище Йокогамы, у безымянной могилы, видели человека в черном пальто и старой шляпе. Он стоял там до самого рассвета, не двигаясь, словно ждал, что земля под его ногами внезапно вздыбится от гравитационного удара. Но земля молчала. Ошибка была исправлена. Система пришла в равновесие. И это была самая страшная победа в жизни Дазая Осаму.