Время регистрации заезда и выезда

Ад 1967

      Ах, шестидесятые — десятилетие, которому ностальгирующие фанатики поклоняются за наркотики, босоногих хиппи, туфли на платформе и иллюзию, что любовь может исправить всё. Для обычных людей те годы были дымкой сигаретного дыма, достаточно густого, чтобы задушить призрака, и радио, гремящих той фолк-роковой сладостью, которую все притворялись, что делает их глубокими. Боб Дилан ныл о ветре, Бителс открывали наркотики альбом за альбомом, Элвис был похотлив на национальном телевидении, а Нина Симон тащила всю эпоху на своей спине.       Конечно, это была Земля. Ад был… Адом.       Там радиоволны Аластора обычно звучали как блендер, полный металлических осколков и истязаемых духов, иногда прерываемый джазовым номером, если он был в сентиментальном настроении (редко). Но однажды — всего один раз — крики оборвались. Все станции. Все приёмники.       Тишина, а потом — Глупый Купидон в исполнении Конни Фрэнсис.       Любовная песня.       В Аду.       Под контролем Аластора.       Если бы в Аду были историки СМИ, они бы запаниковали. Они бы разобрали каждую микросекунду этой аномалии, как Розеттский камень. Некоторые предположили бы сбой в оборудовании Аластора. Другие решили бы, что он напился в стельку и случайно нажал плейлист «сердечная боль подростка 1958 года». Потому что какая ещё объяснение для этой сахарной, жвачной аномалии, заразившей эфир как влюблённая болезнь?       Ну… причина была. Та же причина, по которой, когда Вокс устраивал истерику, все телеканалы мерцали кадрами катастроф или дешёвого хоррора. Оверлорды просачиваются в свои собственные медиа.       И этот конкретный всплеск случился ровно через четыре месяца после рождественской вечеринки Мимзи — четыре месяца, когда Аластор спиралью уходил в безумие, точил ножи и убивал всё, что неправильно на него посмотрело. Он убил трёх Оверлордов за одну неделю. Рози нашла его напевающим у луж крови, как кот, лижущий лапы.       — Ты не можешь продолжать так, дорогой, — нежно сказала она ему.       Аластор поднял взгляд, оскорблённый, как маленький мальчик, которого отругали за расчленение соседской собаки.       — Почему нет? Это же то, чего ты хотела. Нет?       — Я хотела эффективности, — поправила Рози. — Не хаоса. Нужно быть стратегичным. Убийства направо и налево дают людям мысль, что ты наконец сошёл с ума.       Нос Аластора сморщился. Оскорбление его интеллекта задело гораздо сильнее, чем критика массовых убийств.       — Можно хотя бы убить Ивана? — спросил он слишком быстро, слишком жадно — как ребёнок, просящий оставить мёртвую лягушку.       Рози уставилась. Неподвижная. Не впечатлённая.       — Пожалуйста, — пробормотал он, выдавливая слово, будто оно на вкус кислота.       — Ладно, — вздохнула она. — Но поскольку ты вел себя так непослушно последние несколько дней, я не помогу.       — О, пытаешься меня уроку научить? Как мило.       — Заткнись, — сказала Рози, похлопав его по щеке, как непослушного. — Я учу тебя терпению.       Аластор фыркнул.       — Я убью его и без твоей помощи.       — Мм-хм, — сказала Рози, уже уходя. — Давай. Но помни, дорогой — терпение добродетель.       А за спиной Аластор оскалился. Добродетель, терпение, сдержанность — отвратительные слова. Он убьёт Ивана без всякой помощи.       Иван был высоким волчьим демоном — слишком высоким, слишком самодовольным, слишком уверенным, что хороший костюм и стая блестящих шоу-девочек делают его важным. Он управлял всей «индустрией шоу-гдевочек», что было вежливым способом Ада сказать «Оверлорд проституции». Он держал титул десятилетиями, в основном потому, что никто не утруждался сбить его. Он был отвратителен в глазах Аластора. Сальный. Предсказуемый. Тип мужчины, считающего свой член личностью.       И он был слаб — болезненно слаб. Ну… не технически. По сырой силе Иван действительно квалифицировался как Оверлорд. Но для Аластора? Детская игра. Скучная игрушка. Что-то, чтобы пнуть и выбросить.       Аластор выбрал самое драматичное место для засады. Узкий переулок за одним из кричащих клубов Ивана, где неоновые вывески мерцали как умирающие насекомые, а воздух пах сигаретами, дождём и дешёвой водкой. Тени вдоль кирпича тянулись к нему, как всегда — жадные, голодные, верные. Он чувствовал себя дома в таких местах. Клаустрофобных, опасных, влажных от напряжения.       Иван вышел с походкой человека, считающего, что владеет ночью, зажигая сигарету маленьким фокусом синего пламени, как фокусник перед пьяницами. Аластор улыбнулся. Это будет легко. Иван никогда не был ничем другим.       Кроме… В момент прыжка тени не шевельнулись.       Они не дёрнулись. Не шепнули. Не поползли по позвоночнику знакомым холодным потоком. Ничего не ответило. Его сила — исчезла, опустела, стала пустой. Рози правда это сделала. Она раздела его догола.       Эта предательская сука.       Уши Ивана насторожились, хвост лениво вильнул, словно он увидел десерт.       — О? Никаких маленьких трюков сегодня, радиопридурок? — прорычал он голосом хриплым и глубоким, как битое стекло в мясорубке.       Аластор проглотил панику, ползущую под рёбрами как злое насекомое. Он не позволил ей дойти до лица. Вместо этого наклонил голову, улыбнулся и позволил насмешке капать с каждого слова.       — Подумал дать тебе фору, дорогой. Знаешь, чтобы было справедливо.       Иван гавкнул смехом.       — Мило. Глупо, но мило.       Он врезал кулаком в стену рядом с головой Аластора. Кирпич задрожал, словно расплавленный металл, и из камня вырвались острые рубиновые шипы, с убийственным намерением вонзаясь в ребра Аластора. Аластор нырнул, пальто взвилось, кончик шипа царапнул щёку, оставив тонкую жгучую линию.       Сила Ивана кристаллизовала всё, к чему прикасалась — рубин, сапфир, изумруд, янтарь — превращая переулок в блестящую ловушку смерти, похожую на магазин ювелирки, блеванувший на место преступления. Каждая стена расцветала лезвиями, достаточно острыми, чтобы содрать кожу полосами.       — Ты всегда выглядел хрупким, — поддразнил Иван, призывая кластер алмазных осколков, парящих над ладонью как смертоносные стеклянные птицы. — Не думал, что буквально.       Аластор быстро отступил, рассчитывая, не выглядя рассчитывающим, выражение между скукой и раздражением — будто имеет дело с худшим партнёром по танцам, наступающим на ноги.       Иван метнул алмазы. Аластор извернулся, едва избежав быть нанизанным как шашлык. Один рубиновый осколок царапнул руку, разрезав ткань и кожу; другой врезался в стену и взорвался осколками.       Рози правда раздела его до костей и характер. Он дрался только умом и эго. Что всё равно делало его опаснее девяноста процентов Ада.       Иван бросился. Аластор поймал запястье и вывернул, пока кость не хрустнула. Иван завыл, махнул другой рукой, Аластор чисто уклонился, ударил коленом в живот и оттолкнул. Стена за ними задрожала, вырастив изумрудные шипы в клетку вокруг головы Аластора. Он отшатнулся как раз перед тем, как они захлопнулись с силой медвежьего капкана.       — Ты быстрый, — пыхтел Иван. — Но не достаточно.       Он схватил Аластора за горло и поднял как тряпичную куклу. Ноги Аластора болтались в воздухе, ухмылка растянулась — не от удовольствия, а от ярости, зажигающей кровь как бензин. Он хотел Рози видеть мертвой. Он хотел, чтобы с неё содрали кожу. Хотел свои тени обратно.       — Я всегда гадал, — прорычал Иван, сжимая сильнее, — как ты выглядишь без всей этой теневой херни. Оказывается, жалок.       Голос Аластора вышел низким, рваным, ядовитым.       — Отпусти… меня… дешёвая стразовая шлюха.       Иван зарычал и швырнул его через переулок. Аластор ударился о землю достаточно сильно, чтобы зубы зазвенели. Сапфировое лезвие сформировалось в руке Ивана — длинное, элегантное, почти красивое в том кричащем стиле, который Иван любил. Он пошёл к Аластору, улыбка росла с каждым шагом.       Аластор вытер кровь с губы и встал всё равно, ухмыляясь сквозь боль.       — Знаешь, Иван, я почти впечатлён.       — О? — спросил Иван, вращая клинок, словно танцовщица с реквизитом.       — Ты наконец нашёл то, в чём хорош, — сказал Аластор. — Убийство беззащитных. Очень в твоём стиле.       Иван бросился. Аластор шагнул вперёд вместо назад и врезал лбом в нос Ивана. Хруст был восхитителен. Иван отшатнулся с ругательством. Аластор схватил сапфировое лезвие в размахе, позволив ему порезать ладонь, и использовал инерцию, чтобы повернуть — вонзив лезвие в стену вместо груди. Глаза Ивана расширились от вспышки страха. Аластор пнул за колено. Иван рухнул.       Аластор забрался сверху как на привычное место, оседлав грудь и обхватив горло обеими руками. Он сжал, когти впиваясь в мех и кожу, улыбаясь сквозь окровавленные зубы, как человек, наслаждающийся знакомым хобби.       — Видишь? Даже без сил, — прошептал он, сжимая сильнее, — ты ничего, кроме разминки.       Иван хрипел, когти бесполезно царапали запястья Аластора. Аметистовые шипы вырвались из земли в панике, один едва не задев шею Аластора на дюйм.       Аластор сжал сильнее. Иван задыхался, грудь вздымалась. Переулок мерцал осколками драгоценностей, каждый из которых отражал неоновые огни в виде преломленных вспышек света.       Аластор должен был уже закончить. Иван был достаточно силён, чтобы на бумаге быть Оверлордом, это не то же самое, что чистая мощь. Иван был тяжелым, тупым, предсказуемым. Кто-то, кого Аластор обычно разрезал меньше чем за минуту. Но сегодня без страховки. Без Рози в тени, без тени, чтобы поглотить целиком. Её голос эхом в черепе как угроза под видом урока. Терпение — добродетель. Он почувствовал вкус крови. Отвратительно.       Иван зарычал и снова врезался в него, зазубренное топазовое лезвие торчало из предплечья.       — Приколю твою голову на стену, красавчик!       Аластор сдвинулся влево — медленнее обычного, медленнее, чем хотел — и боль пронзила руку. Его тени слабо мигнули, нестабильные, как угасающие угли.       И тогда весь переулок осветился.       Прерывистая синяя вспышка врезалась в позвоночник Ивана. Он резко задергался, из его глаз вырвался сдавленный вскрик, а по его драгоценным камням пробежали электрические разряды. Колени подкосились. Аластор моргнул, зрение адаптировалось. Вокс стоял у входа в переулок, улыбаясь. Не той сладкой, восторженной улыбкой, которую он обычно выдавливал из себя перед Аластором. Эта была… неправильной. Слишком широкой. Слишком много зубов.       — Ого, — выдохнул Вокс, голос мягкий, почти нежный. — Ты правда уродливый вблизи.       Иван попытался подняться. Вокс шагнул вперёд, туфли шлёпали по грязным лужам, электричество лениво вилось вокруг пальцев как ручные змеи.       — Не надо, — прохрипел Иван.       Вокс склонил голову.       — Почему? Думаешь, у тебя есть голос?       Аластор наблюдал за ним — с недоумением, легким восхищением и едва заметной обеспокоенностью. Он видел, как Вокс нервничал, смущался, становился навязчивым. Но это? Это было похоже на то, как золотистый ретривер сдирает с себя кожу, обнажая дикое существо с ножами под ней.       Вокс присел на корточки рядом с дергающимся телом Ивана, проведя большим пальцем по одной из пластин с драгоценными камнями, словно осматривая товар.       — Знаешь, что я ненавижу в твоих типах? — пробормотал Вокс. — Вы думаете, что блестите. Особенные. — Улыбка углубилась, глаза сияли почти детским предвкушением. — Но вы такие же, как все.       Он схватил осколок, торчащий из плеча Ивана. И оторвал. Иван закричал — сырой, животный, металл скрежетал.       Вокс рассмеялся.       По-настоящему рассмеялся.       — О боже, этот звук, — воскликнул он, задыхаясь от восторга. — Повтори.       Электричество хлынуло из ладони, пережигая похожие на электрические цепи жилы под пластинами Ивана. Металлический демон извивался, умоляя, задыхаясь искрами.       Аластор прислонился к стене, переводя дыхание.       — Вокс… хватит. С ним покончено.       Вокс не остановился. Наоборот, он оживился, как собака, услышавшая свист хозяина. Он повернулся к Аластору с этим бодрым, полным энтузиазма выражением лица, которое совершенно не соответствовало крови, все еще капавшей с его руки.       — Уверен? — спросил он. — Я могу взять ещё куски. Тебе бы понравилось, правда?       И бог ему помощь, Аластор мог это увидеть. Влюбленный. Отчаянную нужду впечатлить. Как Вокс горел за его одобрение, как за кислород. Но под этим? Монстр, ищущий разрешения.       Аластор вздохнул.       — …Хватит. Пора мне транслировать его жалкий крик.       Вокс разочарованно, но послушно промычал себе под нос, позволив Ивану рухнуть в дымящуюся, дергающуюся кучу. Переулок вонял горелыми драгоценностями и кровью. Он встал, вытирая руки о рубашку — бессмысленно, пятна были глубокими — и поспешил к Аластору, резко вернувшись к нервному спокойствию.       За ними Иван хныкал.       Улыбка Вокса дёрнулась.       — Заткнись, — прошептал он, не глядя, и маленькая искра щёлкнула, замолкнув шум.       Аластор не комментировал. Не доверял себе.       Контроль, который он вдруг почувствовал ускользающим в худшем направлении.       Он взял посох и начал трансляцию. Крики Ивана эхом отдавались по переулку, отскакивая от кирпича и металла как warped колыбельная. Они были восхитительны, да, но также отвлечением — потому что каждый раз, когда этот хриплый, пропитанный болью звук прорезал воздух, взгляд Аластора снова возвращался к Воксу.       Он крепче сжал посох. Очень крепко. Настолько сильно, что услышал слабый треск кожи, обвивающей его когти. Из Ивана вырвался еще один хриплый, мокрый крик. Вокс вздрогнул от этого звука, не от отвращения, а от… восхищения. Наслаждения.       Именно это чуть не сломило Аластора.       То, как Вокс наклонил голову, наблюдая за агонией, словно изучая новую игрушку. То, как он улыбнулся, слегка и довольно, когда новый разряд электричества пробежал по изувеченной руке Ивана. То, как он выглядел — без маски, чудовищно, ярко.       Аластор задержал дыхание, прежде чем подавить.       Абсолютно нет.       Он заставил взгляд отвести снова, тени кипели у ног, словно отвечая на мысли, которые он отказывался развлекать.       — Уходим, — сказал он наконец, поворачиваясь спиной к трупу Ивана и слишком острой улыбке Вокса. — Здесь закончено.       Вокс последовал, шаги лёгкие, почти веселые. Как ребёнок, скачущий за волком. Аластор не смотрел на него. Они шли в тишине какое-то время. Ну, Аластор шёл, Вокс практически парил рядом, напевая под нос, как человек, только что закончивший какое-то рукоделие, а не сессию пыток.       Аластор держал глаза вперёд. В основном потому, что не доверял, что случится, если снова посмотрит на Вокса.       Грудь не перестала делать эту… вещь. Это сильное, тянущее напряжение. Как кто-то крюком под грудину, тянущим вбок, тянущим к Воксу. Это было неправильно. Ощущалось неправильно.       Он провёл жизнь, разбирая людей как инструменты, судя их полезность, взвешивая угрозы, каталогизируя с холодной точностью. Притяжение, симпатия, привязанность — это просто красивые ширмы, которыми люди прикрывают свою обычную, довольно примитивную зависимость, пока делают вид, что всё это очень возвышенно и ценно. Вещи, которые он наблюдал за другими с расстояния.       Но это — что бы это ни было — ударило как удар.       Аластор прокручивал в уме без желания: Вокс улыбается слишком широко. Вокс хихикает, отрывая кусок Ивана как фольгу от конфеты. Руки Вокса сверкают, яркие и злобные. Этот проблеск жестокости расцветает под кожей, первобытный и жаждущий.       И хуже: как Вокс повернулся к нему после, весь мягкий и преданный.       Этот контраст...       Это противоречие...       Не должно было ничего сделать с Аластором. Ни черта. Так почему грудь сжимается, как кто-то залил горячий воск внутри? Почему пальцы дёргаются, желая дотянуться? Почувствовать пульс этого электричества под кожей Вокса?       Аластор пытался сосредоточиться на холодном металле в руке. На тенях, обвивающих его ноги. На чем угодно, кроме того, как его тело — почти бессознательно — наклонялось к теплу Вокса. Наконец, нога зацепилась за кусок разбитого тротуара, и он споткнулся на полшага. Вокс был рядом мгновенно.       — Ты в порядке? Он тебя задел? — спросил Вокс.       — Я в порядке. — Аластор сглотнул.       Но не был. Ни в коем случае. Пульс скакал не от адреналина, а от образа, выжженного в черепе: Вокс улыбается, лицо покрыто кровавыми разводами, под кожей все еще слабо потрескивают молнии, глаза сияют жестокостью.       Красивый.       Бог, он ненавидел это слово. Ненавидел, что мозг так легко предложил.       Он украдкой взглянул на Вокса. Вокс поймал взгляд. Улыбнулся той мягкой, любящей, но совершенно отвратительной улыбкой. И вот так грудь Аластора снова сжалась.       Нет.       Нет, нет, нет.       Он не будет этого делать. Не с Воксом. Никогда.       Он ускорился, тени под ним дрожали. Вокс поспешил за ним, весело не обращая внимания ни на что. Аластор смотрел прямо перед собой, сжав челюсти, борясь с инстинктивным желанием дотронуться до едва заметных следов от ожогов, все еще светящихся на костяшках пальцев Вокса.       Абсолютно нет.       Он задавил чувство, пока оно не съёжилось. В переулке позади них тихонько потрескивало.       А радио? Радио предало его. Как всегда.       Глупый Купидон парил в помехах, словно Вселенная лично над ним издевается.