Время регистрации заезда и выезда

      Пытались ли вы когда-нибудь бросить курить? Не по какой-то благородной причине продления жизни, а потому что правительство вдруг решило, что ароматизированные вейпы — это крах цивилизации, и теперь на полках осталось только то, что на вкус похоже на дым, пропущенный через мокрый носок, оставленный на батарее. Минута молчания в память о Cherry Cola Breeze, отнятом у нас слишком рано.       Какой бы ни была ваша причина бросить, делать это «на сухую» — сущий Ад. Кожа кажется слишком тесной. Лёгкие ноют от потребности, которую вы клялись, что победили. Вы ходите, хвастаясь, какие вы чистые, и при этом идёте через полгорода, чтобы навестить единственного друга, у которого под кроватью ещё спрятан манговый картридж. Это жалко, это универсально, и именно этим Вокс в данный момент безуспешно занимался — только его зависимостью был не никотин. У его зависимости было имя, пульс, рот, и она была значительно вреднее для здоровья, чем всё, что продаётся на заправке. Аластор. Всегда Аластор.       С тех пор как они выпили вместе после всей той жуткой истории, в воздухе между ними что-то изменилось. Вокс не мог описать это точно, но словно розовая линза, через которую он всю жизнь смотрел на Аластора, наконец треснула. Аластор всё ещё был прекрасен, по-прежнему излучал энергию, по-прежнему оставался тем глупым центром тяжести, в который он попал на десятилетия. Но что-то в голове Вокса наконец догнало очевидную правду: этот ублюдок никогда его не любил. Не мог любить. Конечно, Теледемон буквально был без сознания во время инцидента 1968 года, так что не помнил, чтобы Грешник-олень делал что-то хоть отдалённо заботливое.       Его одержимость не угасла, но часть него чувствовала себя… уставшей. Истончённой. Почти смущённой.       Не помогало и то, что у Вокса больше ничего не осталось. Все ушли или выбрали уйти. Он застрял в этом дурацком отеле, лишённый силы, лишённый цели. Даже победа над Аластором наконец-то — чистая, без помощи, неоспоримая — не ощущалась как победа. Он думал, что она будет на вкус как слава. На вкус она была как затхлый воздух и старая обида.       Так что в следующий раз, когда Аластор попытался с ним заговорить, Вокс вспомнил совет Чарли. К сожалению.       Самое худшее во всём этом был ящик.       Конкретно — индексная карточка внутри него.       Сделайте паузу. Определите мысль. Назовите её историей, а не фактом. Перенаправьте внимание. Не вовлекайтесь в разговор, если это не является намеренным.       Вокс ненавидел эту карточку с силой проклятия. Он ненавидел, что знал каждую строку наизусть. Ненавидел, как самодовольно Чарли выглядела, вручая её ему, словно дарила священное писание, а не хлипкий механизм совладания. Он отказывался на неё смотреть, но всегда чувствовал, как она лежит там, под стопкой ключей от номеров, словно зарытый упрёк. Тихое напоминание, что он пытается бросить то, чем всю жизнь кололся внутривенно. Напоминание, что его достоинство на кону каждый раз, когда Аластор просто дышит рядом.       И боже, как он ненавидел эти напоминания.       Лифт звякнул.       Вокс узнал этот звук как начало проблемы.       Аластор вышел с той медленной, театральной походкой, которую отточил за целые жизни. Улыбка вспыхнула, как полированный яд — яркая, самодовольная и полностью намеренная. Он оглядел комнату, как хищник оглядывает поле с добычей: скучая, пока что-то интересное не шевельнётся. Взгляд сразу зацепился за Вокса — конечно, зацепился — и без малейшего колебания он изменил направление, направляясь прямо к стойке регистрации с выражением, которое практически искрилось злобным любопытством.       Вокс почувствовал знакомый статический подъём под кожей — электрический шум, который годами притворялся, будто не привязан к одному человеку. Грудь сжалась. Поза напряглась. Разум стал неуютно громким, словно кто-то прибавил громкость всем мыслям, которые должны были остаться погребёнными.       Он медленно вдохнул. Пауза.       Аластор дошёл до стойки и наклонился через прилавок, вторгаясь в пространство Вокса с ленивой уверенностью человека, знающего, насколько раздражает его присутствие. Локти разошлись, ухмылка заострилась, голос опустился в целенаправленное мурлыканье.       — Ну, — сказал он, растягивая каждый слог ровно настолько, чтобы оскорбить, — если это не мой любимый, нестабильный администратор. Какое удовольствие!       Глаз Вокса дёрнулся. Слегка. Яростно. Определите его мысль.       Он хочет реакции. Он питается ею. Не давай ему удовольствия. Назовите это выдумкой, а не фактом.       …Возможно, факт, на самом деле, но Чарли сказала притворяться иначе.       Аластор постучал пальцем по маленькому звонку на стойке — раз, два, потом быстрый третий — словно проверяя, как быстро заставит Вокса сорваться.       Вокс не сорвался.       Он сцепил руки под прилавком, чтобы Аластор не увидел, как они дрожат от сдержанного инстинкта.       — Чем могу помочь? — спросил он, сохраняя голос спокойным и раздражающе профессиональным — тем тоном, который используют стоматологи прямо перед тем, как начать сверлить зуб без предупреждения.       Аластор действительно моргнул. Не драматично, но достаточно, чтобы мелькнуло удивление, прежде чем он скрыл его очередной улыбкой.       — О, я не думаю, что кто-то вроде тебя может мне чем-то помочь, — пробормотал он, наклоняясь ближе.       Зрение Вокса на полсекунды вспыхнуло белым жаром. Статика. Шум. Жар. Та инстинктивная, дикая тяга к нему — не желание, не ненависть, а эта ужасная, вызывающая зависимость смесь обоих.       Он снова вдохнул. Перенаправление.       Он снова представил лицо Чарли — то спокойное, клиническое разочарование, которым она владела как оружием. Он представил терапию на следующей неделе и десять рабочих листов, которые она выдаст, если он провалит это испытание.       Аластор наклонился ещё ближе, голос опустился низко, словно он мог одним тоном вырезать Вокса.       — Ты сегодня необычно тихий. Чарли наконец тебя починила? Или просто накачала успокоительным?       Вокс подвинул стопку регистрационных форм через стойку, взгляд ровный.       — Я работаю, — сказал он, не поднимая глаз.       Аластор снова моргнул. Еще одна небольшая заминка в его невозмутимом облике. Слабость, трещина, и Вокс наслаждался этим, даже ругая себя за то, что наслаждается чем-либо, связанным с Аластором.       Он держал взгляд вниз. Карточка эхом отдавалась в затылке, как насмешка. Не вступайте в бой, если это не является преднамеренным.       Улыбка Аластора дрогнула, веселье сменилось раздражённой складкой у рта. Он выпрямился, потом медленно обошёл стойку сбоку, словно подход с другого угла мог сломать спокойствие, которым Вокс баррикадировался.       Вокс не следил за его движениями. Не смотрел. Не давал удовлетворения признания.       — Ты скучный, — наконец объявил Аластор, тон острый от обиды. — Обычно ты уже на полпути к оскорблению моей родословной.       Вокс позволил тонкой, безюморной улыбке мелькнуть на губах.       — Я считаю, сколько раз ты пытаешься меня спровоцировать сегодня, — тихо сказал он. — Уже пять.       Аластор резко вдохнул — маленький, раненый звук, почти детский в своём возмущении. Тот звук, от которого грудь Вокса сжалась по причинам, о которых он старался не думать.       — Это не было провокацией, — огрызнулся Аластор, хотя это абсолютно было.       И Вокс, благословлённый (или проклятый) тренировкой Чарли, просто добавил в голове:       Шесть.       Аластор ещё долго стоял там, глядя на Вокса с той расчётливой интенсивностью, которая всегда значила беду. Но когда Вокс продолжал спокойно печатать в компьютер, отказываясь поднять взгляд или клюнуть на наживку, что-то в позе Аластора наконец напряглось от раздражённого недоверия.       — Ты неинтересный, — пробормотал он себе под нос, голос низкий и капризный, поворачиваясь прочь. Вымысел или факт?       Он скучает по моему вниманию.       …Вымысел. Наверное.       Вокс не смотрел, как он уходит. Не позволял взгляду следовать, как бы инстинкты ни царапали его, требуя отслеживать каждое движение, каждый тик, каждое дыхание. Он оставался идеально неподвижным, идеально собранным, идеально раздражающим.       Только когда двери лифта закрылись, он выдохнул — тихо, дрожаще, измотанно.       Одержимость не исчезла. Она оставалась там, где всегда жила: свернувшись под рёбрами, шагая взад-вперёд, беспокойная, голодная, яростная. Ни одна терапия не могла её задушить, ни одно заземляющее упражнение не могло её стереть, никакое дыхание не могло растворить то, что годы и боль вырезали в нём.       Но он удержал линию.       Едва. Опасно. Неидеально. Но удержал.

***

      Ровно одно плохое утро потребовалось Аластору, чтобы снова начать плести интриги. Утренняя смена на кухне любого доведёт. Это худшая смена из существующих, и каждый грешник в Аду это знает.       На земле по будням её обычно ведёт какая-то женщина средних лет, работающая в дешёвом отеле с семидесятых и говорящая о сыне в тюрьме, будто о погоде. По выходным — четырнадцатилетняя девчонка, прилипшая к телефону, которая сжигает половину противней и ей плевать. Утренняя смена — это не просто готовка яиц. Это общение с идиотами, которые пихают маффины в тостер. Каждый день. Каждую смену.       Так что да, Аластор сразу начал искать выход. По крайней мере, на утренней смене слышишь сплетни.       — Ты знала, я вчера видела демона-шоумена?       — Разве его не убил Радиодемон в шестидесятых?       — Да, но тот парень, который теперь работает здесь…       Иван. Старый Оверлорд. Вернулся из какой-то дыры, в которую заполз. Интересно. Это имело смысл. В отчаянной попытке Аластора сожрать всю силу в своём посохе семь маленьких душ ускользнули.       Тогда идея и ударила его.       Некоторые из его душ сбежали, когда всё буквально и фигурально пошло к чертям. Если он соберёт их обратно, у него будет ровно достаточно энергии, чтобы вернуться в территорию оверлордов. Проблема в том, что у него больше нет силы удерживать их. Он не мог хранить их в посохе сам. Ему нужен был аккумулятор. Проводник. Дурак с запасом силы.       Сначала в голову пришёл Хаск. Потом Аластор с отвращением отмёл его. Грешнику-коту уже удалось провалить убийство Люцифера самым унизительным образом, и Аластор не был идиотом. Хаск всё выложит, как только Энджел помашет ресницами. Жалко.       Дальше он подумал о Ниффти. Но она с ним не разговаривает. Мысль о ней заставляла грудь странно скручиваться — способом, который он отказывался анализировать. Чувства. Бесполезные, неряшливые вещи.       Так что оставался только один логичный вариант.       Он собирался попросить Оверлорда дать ему силу. Ещё раз. Достаточно, чтобы снова удерживать свои души. Достаточно, чтобы восстановить потерянное. Достаточно, чтобы снова стать собой.       И он уже знал, на какого именно Оверлорда нацелится.       Аластор выскользнул за отель и набрал на украденном телефоне номер Вельветт. Она ответила так быстро, что это казалось отрепетированным.       — Наконец-то. — Её голос ударил как пощёчина. — Ты исчезаешь, теряешь всю силу, рушишь нашу аналитику и даже не пишешь сообщения? У нас всё ещё есть подкаст, Аластор. Подкаст. Думаешь, эпизоды материализуются из твоего саможаления?       Он закрыл глаза.       — Вельветт, милая, если ты правда хочешь продолжить это маленькое шоу…       — Нет. Стоп. — Раздражение трещало прямо через динамик. — Каждый Оверлорд сейчас следит за тобой. И если ты хоть подумаешь вернуть силу через одолжение — даже не пытайся. Они построили систему обнаружения. Попробуешь что-то глупое — набросятся быстрее, чем ты моргнёшь.       Он проглотил проклятие.       — Я не для этого звоню.       — Ага, конечно, детка. — Пауза. — Но на следующей неделе ты придёшь. Записываемся. Ты выглядишь трагично и злобно, но арка срыва в тренде. Не трать это зря.       Он ненавидел, как легко она его загоняет в угол.       — Ладно. Буду.       — Хорошо. Постарайся не умереть до того. Это резко сократит нашу численность.       Она повесила трубку.       Аластор уставился в пустой экран, челюсть напряжена. Он засунул телефон в карман и выдохнул сквозь стиснутые зубы.       Если он хочет вернуть силу, ему нужен метод, который ни один Оверлорд не отследит. И следующая идея подкралась к нему, как что-то дикое, готовое вонзить зубы.

***

      Вокс отрепетировал всю речь по дороге. Он не гордился этим, но ладно — он заслужил право немного похвастаться. Он выдержал утреннюю чушь Аластора без срыва, без спирали, даже ни разу не подумав драматично броситься с лестницы только ради внимания. Чарли бы гордилась. Чарли должна гордиться. И впервые он хотел увидеть тот мягкий, яркий взгляд, который у неё появлялся, когда она думала, что он прогрессирует.       Он толкнул дверь кабинета.       Слова «Я игнорировал его, Чарли — правильно игнорировал» — умерли в горле.       Чарли и Рози сидели вместе за чаем, и энергия в комнате была достаточно тёплой, чтобы он почувствовал себя вторгшимся.       — Э-э… извините, что прерываю. Поболтайте, я потом.       — Не нужно, — сказала Рози, маня ближе. — Присаживайся.       Вокс откашлялся, пытаясь спасти запланированный разговор.       — Думаю, всё будет в порядке.       — На самом деле, — сказала Рози, — мы обсуждали вернуть тебе немного силы.       Он повернулся так быстро, что чуть не споткнулся от собственного возбуждения, как собака, услышавшая шуршание пакета с лакомствами.       — Подождите. Серьёзно?       — Да, — ответила Рози. — Хаск постоянно себя шокирует, чиня проводку. Так что решили — тебе можно вернуть ровно столько силы, чтобы генерировать лёгкий статический разряд и работать с электричеством, не поджариваясь.       Вокс моргнул.       — О. То есть настоящую силу не возвращаете.       — Эти мужчины всегда хотят больше, — рассмеялась Рози. — Никогда не удовлетворены.       — Ну, наслаждайтесь встречей. У меня настоящая работа, — театрально фыркнул он, уже на полпути к двери.       Он вышел в коридор и плечом врезался в Аластора.       — Извини, — пробормотал Вокс, отчаянно желая сбежать и сохранить хрупкую победу в игнорировании.       — От чего ты бежал? — насмешливо сказал Аластор. — Увидел привидение и развалился? Жалко.       — От Рози, на самом деле, — сказал Вокс, пытаясь дипломатии.       То, что произошло дальше, Вокс никогда не видел за все долгие, глупые, изматывающие годы знакомства с Аластором.       Лицо мужчины исказилось. Не от раздражения. Не от презрения. Не от обычного самодовольного высокомерия, от которого Воксу хотелось выцарапать себе глаза.       Настоящая злость. Нефильтрованная, уродливая, территориальная ярость.       — Что эта ебаная сука здесь делает, — рявкнул Аластор, слова вырвались с насилием, которому не место в таком тихом коридоре.       Вокс перестал дышать. Было что-то непристойное в том, чтобы видеть Аластора в ярости из-за кого-то, кого он якобы любит. Это было как смотреть, как кукловод смотрит вниз и наконец замечает, что нити, которые он дёргал, прикреплены к реальному человеку.       Он уставился на Аластора, и мир сдвинулся. Не драматично — без божественного хора, без грома — но тонко, как дверь, против которой он всю жизнь опирался, наконец поддалась. Мягкий щелчок в черепе. Крошечный осколок правды, вставший на место с точностью скальпеля.       Зависимость должна быть такой, которую чертовски тяжело бросить. Все так говорят. Ты царапаешься, отрицаешь, срываешься, торгуешься с призраками. Но бросать становится легче, когда зависимость гниёт тебя изнутри. Когда отравляет всё, к чему прикасается, а потом удивляется, почему ты умираешь от этого. Когда вещь, которую ты любил, оскаливает зубы на кого-то другого, и ты понимаешь, что она никогда не была способна любить что-либо вообще.       Ясность ударила так резко, что он почти пошатнулся. Слёзы хлынули, прежде чем он успел остановить — не драматичные рыдания, просто тонкий, дрожащий перелив, перешедший в смех — неустойчивый и немного истеричный.       — Это никогда не был я, — сказал он, почти себе.       Аластор нахмурился.       — О чём, чёрт возьми, ты говоришь?       Вокс вытер лицо, дыхание дрожало.       — Все эти годы я думал, что ты доверяешь только избранным. Что проблема во мне. Что я недостаточно хорош. Что если буду стараться сильнее, молчать больше или не раздражать тебя именно тем способом, который ты ненавидишь, ты наконец впустишь меня. Но нет. Ты никого не впускаешь. Ни меня, ни Рози, ни Ниффти, ни одно живое существо.       Аластор вздрогнул, словно слова физически ударили.       — Я не понимаю эту бредовую херню, — пробормотал он, голос напрягся так, как Вокс почти никогда не слышал. — Перестань так говорить.       Но Вокс почувствовал лёгкость. Не счастье — он даже не помнил, каково это счастье — но лёгкость, словно невидимый кулак наконец разжался вокруг рёбер.       — Да, — выдохнул он, тонкая улыбка потянула губы. — В любом случае. У меня работа, мудак.       Он прошёл мимо, всё ещё тихо посмеиваясь. Не жестоко. Не триумфально. Просто с хрупким облегчением человека, наконец переставшего принимать нож за спасательный круг.       И пока он уходил, осознание тепло и странно осело в груди — болезненно и освобождающе одновременно. Он никогда полностью не избавится от одержимости. Но впервые он не задыхался от неё. Он просто… замечал её.       И это, почему-то, ощущалось как первый настоящий шаг за десятилетия — не это глупое упражнение.

***

      Аластор хотел ворваться в коридор и разнести Рози в пух и прах. Он хотел конфронтации, отвлечения, повода вонзить зубы в чьё-то горло, чтобы не думать о только что произошедшем.       Но сначала нужно было разобраться с болью в груди.       Это не было эмоциональным. Очевидно. Аластор не занимался эмоциональной болью. Любой, кто предположит обратное, немедленно вылетит в окно или, по крайней мере, будет жестоко оскорблён до слёз.       Нет — это физическое. Только так можно объяснить. Острая тяжесть, словно сердце заикается, словно кто-то просунул руку в рёбра и сжал мышцу кулаком. Глупая, бессмысленная боль, которой не должно существовать.       Он прижал ладонь к груди, раздражённый на собственное тело за предательство. Он не понимал этого. Не понимал и реакции Вокса. Вокс смеётся так. Вокс плачет так. Вокс уходит, словно внутри него что-то сдвинулось и унесло гравитацию Аластора с собой.       Это смешно. Вокс смешон. Драматичен до абсурда. Ураган эмоций в телевизоре. Этот мужчина всегда был ломким, слишком вовлечённым, слишком рвущимся к людям, которые не хотели его близко.       Он сам первым разрушил их доверие. Он был жестоким после. Он колол Аластора больше раза — метафорически и буквально. Так почему, чёрт возьми, Аластору должно быть не всё равно? Почему он должен что-то чувствовать?       Он не чувствовал. Очевидно.       Как этим утром, когда он вдруг почувствовал растерянность и сжатие в груди без всякой причины — он точно ничего не чувствовал и тогда. Абсолютно нормально. Ничего такого.       Он выпрямился, челюсть сжата, дыхание поверхностное.       Вокс, о котором он когда-то, возможно, почти заботился, давно мёртв. Та часть их истории рассыпалась в пыль годы назад. И Аластор отказывался — абсолютно отказывался — копаться в пепле, чтобы проверить, осталось ли там что-то тёплое.       Он откинул плечи назад и пошёл, полон решимости столкнуться с Рози, полон решимости вернуть контроль хотя бы над одной вещью в этом проклятом здании.       Рози даже не дала ему выговорить полное оскорбление.       Он ворвался в дверь, готовый рявкнуть: «Что ты, черт возьми, о себе возомнила…» — но она подняла одну руку в перчатке так, что каждый слог застрял и умер в горле.       — Аластор, — спокойно сказала она, — иди извинись перед Ниффти.       Он моргнул.       — Что?       — Ты меня слышал.       — Я не собираюсь извиняться перед этой маленькой…       — Ты её расстроил, — сказала Рози тоном, словно читает прогноз погоды. — Она плакала в чулане. Энджелу пришлось её уговаривать выйти. Ты пойдёшь извиняться.       — Я даже ничего не сделал, — огрызнулся он. — Она слишком чувствительная, всегда была, наверное, плакала из-за чего-то другого…       — Аластор, — повторила Рози терпеливо, но с терпением, обещающим наказание при давлении, — иди.       Он открыл рот снова, готовый спорить, готовый напомнить, что он Оверлорд — или был, технически. Но глаза её чуть сузились, и давление в груди вспыхнуло снова — та ужасная хватка боли, от которой перехватило дыхание.       Отлично.       Он развернулся на каблуках и вылетел, прежде чем она увидела, как рука прижата к рёбрам.

***

      Ниффти была в прачечной, зарывшись в гору простыней, которые продолжала складывать неправильно. Она выглядела как одна из тех фарфоровых кукол, которую однажды уронили и притворились, что не треснула. Глаз блестел, подбородок дрожал каждый раз, когда ткань выскальзывала из рук. Когда она заметила его в дверях, напряглась так резко, что это было почти комично. Плечи поджались к ушам, маленькое тельце свернулось внутрь, словно ожидая, что он кинется и укусит.       Аластор откашлялся, хотя звук вышел неловко тесным. Голос отказывался нормально сидеть в груди, поднимаясь так, как он ненавидел.       — Слушай…       Ниффти даже не подняла голову.       — Я-я занята.       — Да, ну, я не по своей воле здесь. — Он попытался прислониться к сушилке расслабленно, но вышло ближе к раненой горгулье, пытающейся выглядеть небрежно. — Рози сказала, ты… расстроена.       Она шмыгнула без грации.       — Я не расстроена.       — Ты буквально плакала.       — Это аллергия.       — В Аду?       Это её задело. Ниффти метнула в него взгляд с яростью мокрого котёнка, хотя эффект портила наволочка, которую она прижимала к груди как одеяло безопасности.       Аластор отвернулся. Челюсть сжалась так, что заболело. Глупая речь Вокса — его глупое осознание — всё ещё ползало под кожей, как синяк, который кто-то продолжает давить для забавы. И теперь он застрял в ещё одном эмоциональном бардаке, которого не просил, с ещё одним человеком, чья реакция резала что-то сырое и неопознаваемое в нём. Ему не нравилось это чувство. Он не знал, как с ним справляться. Он ненавидел, что оно вообще существует.       — Слушай, — сказал он снова, тише, словно громкость могла помешать голосу сорваться. — Я не хотел… что бы там ни было. Заставить тебя плакать. Или чем ты там занималась.       — Это не извинение.       — Это Ад, тебе не нужно…       — Аластор.       Голос не был громким, но ударил прямо в центр той тесной боли под рёбрами. Он закрыл глаза, потому что альтернатива — кричать или бить что-то, или и то, и другое.       — …Прости, — выдавил он, слова болезненно скрежетали между зубами. — Ладно? Прости, что велел тебе убить Чарли. Прости, что заставил плакать. Я не хотел.       Голова Ниффти резко поднялась. Глаз огромный и мокрый.       — Ты… не хотел?       — Нет. Я просто… — Он тяжело сглотнул, потому что говорить было как тащить бритвенную проволоку по горлу. — Ты этого не заслуживала.       Тишина тянулась так долго, что сушилка за ними прогудела полный цикл.       Потом Ниффти сказала маленьким голосом, который всегда звучал так, будто старается изо всех сил:       — Ты иногда напоминаешь моего любимого персонажа, сэра Румбу.       Аластор чуть не поперхнулся воздухом.       — Простите?       — Он тоже притворяется крутым. Но всегда извиняется после. Даже когда делает вид, что не жалеет.       Аластор наконец посмотрел на неё прямо и сразу пожалел. На лице было что-то открытое, доверчивое, наивное и болезненно мягкое. Это вонзилось прямо в тот узел за грудиной, который он так долго игнорировал, что он казался частью анатомии. И на миг в нём шевельнулась уродливая, тошнотворная мысль.       Это что, забота ощущается так?       Абсолютно нет. Он отказывался. Он отвергал эмоцию целиком, как неудачную пересадку органа. Он не собирался устраивать две эмоциональные катастрофы за день. Он не был для этого создан.       — Да ну, — пробормотал он, уже отступая в коридор, отчаянно желая вернуть дистанцию, — не привыкай.       Аластор вышел из прачечной, словно его вытолкнули из собственной кожи. Извинение всё ещё цеплялось, как дым — кислое и незнакомое. Он попытался выпрямить плечи, притвориться, что не потрясён, но как только коридор поглотил его, призрак той ужасной уязвимости снова пополз по позвоночнику.       Ему нужен был напиток. Что-то крепкое. Что-то, что жжёт достаточно, чтобы утопить чувство, пока у него не выросли ноги.       Бар был тусклым, достаточно тихим, чтобы гудение холодильников стало милосердием. Аластор пошёл прямо к полке, не здороваясь, налил ближайшую бутылку и проглотил половину стакана одним глотком. Жгло горло как удар. Хорошо. Боль он мог использовать. Боль он понимал. Эмоциональное… что бы это ни было, он хотел его мертвым.       Он допил вторую половину. Подождал. Отсчитывал секунды, пока теснота не ослабла — ровно настолько, чтобы дышать, не желая содрать собственную грудь.       К тому времени, как жжение улеглось в управляемое, разум уже перестроился в знакомую машину. Интриги. Рычаги. Сила. Холодные расчёты собирались как позвоночник.       Эмоции неудобны. Сила — нет.       Он выдохнул и позволил мыслям заостриться. Был выход из этого унизительного бессилия. Путь. Стратегия. И она касалась одного человека, чьё эго он мог перекрутить правильным тоном, чью амбицию мог играть как струнный инструмент, чьё доверие мог исказить, даже если для этого придётся идти босиком по битому стеклу. Вокс может ненавидеть его или что там он чувствовал раньше, но ненависть — всё ещё крепкая верёвка, за которую можно тянуть.       Для плана Аластору придётся вооружить мягкость — отвратительно, но выполнимо. Играть жалкого. Играть отчаянного. Играть, будто мир пнул его в зубы. Он уже ненавидел это. Но всё равно разгладил лацкан, взъерошил волосы с точностью хирурга, а не психа, и отрепетировал улыбку, достаточно раненую для жалости и достаточно хитрую для предательства.       Пора возвращаться в игру.       Он вплыл в вестюбель с грацией, от которой полы должны были наклоняться к нему. Свет блеснул на лёгком художественном беспорядке волос, улыбка излучала беду, замаскированную под шарм. Вокс стоял точно там же, опираясь на стойку регистрации, словно кто-то приклеил скуку прямо к костям.       — Вокс, дорогой, — пропел Аластор, позволяя сладости стекать густо, чтобы разъесть чёртов прилавок.       Вокс не ответил. Не моргнул. Не шевельнулся.       Он просто смотрел в какую-то бессмысленную бумажную работу перед собой, словно Аластор не был даже в той же реальности. И что-то в груди Аластора сжалось. Он снова играл в игнор. Так что Грешник-олень потянулся к маленькому серебряному звонку для вежливых, цивилизованных гостей и врезал по нему с маниакальной искренностью Карен на миссии. Раз. Два. Потом быстрая серия ударов, звучавшая так, будто он призывал древнего демона, а не администратора.       Вокс не поднял голову.       — Какого хуя тебе надо.       И Аластор чуть не позвонил снова просто из вредности.       — Ну, скажем так, я здесь полюбоваться декором. И понаблюдать, как жалко ты гниёшь за этой маленькой стойкой.       Вокс фыркнул, не впечатлённый.       — Будто ты не такой же бессильный, как я.       — А если мы это изменим?       Вокс дал тишине растянуться, глядя на него, как кошка на жука, которого пока не хочется убивать.       — Мы могли бы заключить сделку, работать вместе. Ты помогаешь мне вернуть силу, и я сделаю тебя снова Оверлордом.       — Как?       — Я могу накапливать силу в своём посохе, ну, не сам по себе, вот тут-то ты и пригодишься. К тому же, я потерял часть своих древних душ, древних Оверлордов, — так что нам просто необходимо выследить их и использовать их души, чтобы вернуть себе наши силы. Довольно заманчиво, не правда ли?       — Будто я снова на это поведусь, — сказал Вокс, закатывая глаза.       — Ты пал низко, старый друг, — мурлыкнул Аластор, наклоняясь. — Я просто предлагаю силу.       Это вызвало короткий, безюморный смех.       — Ты играешь в опасную игру, Ал.       — Ну тогда, — сказал Аластор, улыбка расширилась в нечто злобное, — поиграй со мной, дорогой.       — Если думаешь, что я слепо попадусь в твою ловушку — ты чертовски ошибся.       — Подумай о силе.       — О, я не сказал, что предложение не заманчиво. — Вокс ткнул пальцем в сторону Аластора как обвинение. — Но помочь тебе, а потом смотреть, как ты сольёшь сделку, как только станешь Оверлордом снова? Замечательная идея. Чтобы меня опять наебали твоей словесной акробатикой.       Ухмылка Аластора напряглась.       — Значит, тебе нужна гарантия.       — Больше гарантии, — сказал Вокс, голос опустился в спокойное и смертоносное. — Мне нужна безопасность. Настоящая. Если мы поделим силу…       Улыбка Аластора замерла — не исчезла полностью, но вдруг растянулась тонко.       — Это больше похоже на духовную связь, а не на сделку, — сказал он тише. Он прекрасно знал, что это значит. Общая сила. Общие последствия. Общее уничтожение, если один нарушит условия.       Вокс пожал плечами, словно предлагая случайный совместный пакт смерти.       — Это моё предложение.       — Это идиотизм, — рявкнул Аластор.       — Твой выбор. Мне всё равно нечего терять.       И впервые с падения от власти Аластор почувствовал тяжёлое, опасное осознание: он может на это согласиться.       Долгий момент Аластор просто смотрел на него — челюсть сжата, глаза горят, ярость и расчёт борются за выражением, как два демона в драке в баре. Он ненавидел загнанность в угол. Ненавидел принуждение к уступкам. Ненавидел, что Вокс вообще считает, будто имеет право требовать что-то столь связывающее.       Но он ещё больше ненавидел бессилие.       Так что наконец, с резким выдохом через нос, Аластор разгладил пиджак и выплюнул слова как битое стекло:       — Ладно. Я принимаю твою… связь душ. — Он сказал это, словно вкус был прогорклым. — Если потакание твоей мелкой криповой фантазии — то, что нужно.       Голова Вокса дёрнулась вверх так быстро, что это было почти смешно.       — Моей чему?       Аластор небрежно махнул рукой.       — О, пожалуйста. Делить силу? Делить души? Это практически интимно. Не притворяйся, будто не дрочишь на эту театральность.       Глаз Вокса опасно дёрнулся.       — Пошёл ты нахуй. Единственное, от чего я дрочу — идея не быть бессильным куском дерьма, проклятым слушать, как Энджел утром рассказывает о размере своего хуя.       Аластор фыркнул.       — Ты всё равно будешь бессильным куском дерьма даже с моей помощью.       Улыбка Вокса заострилась.       — Да, а ты не вернёшь силу без моей, так что мы оба куски дерьма. Поздравляю нас.       Они стояли друг напротив друга, как два мужчины, собирающиеся подписать контракт, который уже ненавидят.       Вокс поднял руку. Аластор зеркально — раздражённо, нетерпеливо — но ровно. Ладони коснулись. Связь душ вспыхнула мгновенно.       Жёсткий толчок пронёсся по полу отеля, задребезжали окна, качнулась люстра. Синее электричество вырвалось из кожи Вокса; тени полезли по руке Аластора в ответ, сплетаясь в хаотичный узел света и тьмы.       Потом связь вонзилась.       Это не было нежно. Не символично. Это соединилось — чистый, жестокий зажим, щёлкнувший прямо в центр обеих грудей. На долю секунды они почувствовали друг друга. Не воспоминания. Не мысли. Просто чистый эмоциональный импульс.       Фрустрация Вокса, его зарытый страх, острый край злости — Аластор почувствовал, как кто-то прижал руку к позвоночнику.       Злость Аластора, стресс, холодное жжение превосходства — Вокс почувствовал, как кулак врезался в него.       Это длилось лишь миг. Но было слишком близко. Слишком интимно. Гораздо интимнее, чем должна быть обычная связь душ. Они оба отшатнулись, как только связь улеглась, разрывая физический контакт как можно быстрее.       Аластор вытер руку о пальто, словно коснулся чего-то заражённого. Вокс потряс пальцами, лицо исказилось от дискомфорта.       — Ужасно, — ровно сказал Аластор.       — Да. Без шуток, — рассмеялся Вокс.       Связь слабо гудела между ними — тонко, постоянно, неизбежно.

***

      На другом конце города Зестиал занимался самым опасным для Оверлорда делом: расслаблялся.       Он потягивал чай с академической точностью, мизинец слегка отставлен, пока Кармилла лежала рядом в их огромной кровати с балдахином, читая толстый исторический роман с достаточным количеством страданий, чтобы сойти за лёгкое чтиво перед сном.       Это был тихий вечер — тот, который Зестиал считал священным. Ничего не взрывается. Ничего не орёт. Ничего не вылезает из черепа. Прелестно.       Главное: ни одна банка с душами сегодня не разбилась.       Зестиал намеревался сохранить это.       День был идеально скучным. Он провёл часы, каталогизируя души — каждый контракт, каждую искру владения, каждую жалкую извивающуюся вещицу, записанную с тщательной радостью человека, чья вся личность вращалась вокруг порядка. Причина, по которой его всё ещё боялись после стольких веков, была проста до боли: сила Зестиала — заключалась в душе. Ему не нужны цепи. Не нужны крики. Он мог их видеть, касаться, реорганизовывать как бумажки.       Что, честно, он предпочитал.       В эти дни он действовал меньше как Оверлорд и больше как древний чиновник, всё ещё гордый сортировкой файлов. Особенно «реестром связей душ».       Большинство демонов использовали связи душ только от отчаяния, глупости или планируя что-то по-настоящему идиотское (обычно всё сразу). Но низшие демоны? О, они их обожали. Это их версия брачного контракта. Вечность вместе или взаимное уничтожение при нарушении условий — очаровательно.       И Зестиал втайне был романтиком. Ужасающим, бюрократическим романтиком, но романтиком. Он любил листать старые контракты связей и использовать силу, чтобы пролистать историю связанных душ. Если бы ему кто-то объяснил телевизором-реалити, Зестиал был бы одержим «Островом Любви». Жестокое предательство, эмоциональные срывы и контрактная преданность? Он бы ел это серебряной ложкой.       Так что он открыл реестр.       Книга развернулась в руках как живое существо, страницы сами перелистывались к последним связям. Связь первая: друзья детства, воссоединившиеся в Аду. Мило. Предсказуемо. Лёгкая травма. 7/10. Связь вторая: скучный захват власти между двумя неуверенными идиотами. 2/10. Связь третья: демон пытается обеспечить финансовую поддержку от папаши ребёнка. 8/10 за изобретательность.       Потом взгляд зацепился за редкость.       Связь родственные душ.       Не глупая, кристалл-инфлюенсерская чушь «вселенная свела нас». В Аду «родственная душа» просто означала две души, вырезанные из одной жестокой ткани — похожий резонанс, похожий ритм. Никакой судьбы. Никакого романтизма. Просто космическая совместимость с зубами.       У большинства демонов их несколько за вечность.       Но эта…       Зестиал моргнул на страницу, на аккуратное созвездие символов, которых минуту назад не было — две подписи силы, переплетённые так, как ни один здравый волшебник не спроектировал бы.       — Ах. Значит, дураки это сделали.       Он поправил книгу, нахмурился, потом нахмурился сильнее. Метка слабо пульсировала — резонанс слишком интимный, слишком абсолютный для тактического пакта. Связь душ такой глубины — та, что куётся в лихорадочной преданности или катастрофической глупости.       Вероятно, и то, и другое.       Кармилла заглянула за плечо.       — Всё в порядке, милый?       Зестиал нежно закрыл гримуар с видом человека, закрывающего гроб.       — Да. Всё… — Он подумал, сказать ли ей. Потом решил не надо; хаос будет гораздо забавнее, если взорвётся сам. — всё хорошо. Тебе не стоит волноваться.       Она уставилась, неубеждённая.       — Уверен?       — Вполне. — Зестиал театрально отмахнулся. — Вернись к своим развлечениям.       Когда внимание вернулось к её книге, он снова открыл реестр, вздохнул с восхищённым ужасом и пробормотал:       — Поистине дурные вести. И всё же я обожаю немного трагедии.       И продолжал читать.       Потому что имена, связанные этой абсурдно интенсивной связью родственных душ…       Были Аластор и Вокс.