Toys

      Утро пришло в Мадрид с настойчивым, золотистым светом, пробивавшимся сквозь щели жалюзи. Но для Симона оно началось не со света, теплых лучей, наслаждения поцелуями или завтрака в постель, а с боли. Острая, жгучая, пульсирующая боль в самой сокровенной части его тела разбудила его раньше, чем первые лучи солнца коснулись горизонта или жаркие утренние поцелуи его партнера. Он лежал на боку, прижатый к теплой, твердой груди Вильгельма, и поначалу ощущал лишь приятную ломоту в мышцах и глубочайшее, бархатное удовлетворение. Но стоило ему попытаться пошевелиться, сменить позу, как ножом резануло внизу живота, отдавая огненной волной в растянутые, воспаленные мышцы. Симон замер, затаив дыхание. Его лицо исказила гримаса. Он осторожно, с величайшей осторожностью, попытался отодвинуться от Вильгельма, чтобы не потревожить его сон. Каждое движение было пыткой. Его ягодицы, которые накануне были отшлепаны до равномерного багрового румянца, теперь горели при малейшем соприкосновении с тканью простыни. Но это было ничто по сравнению с внутренней болью, с тем ощущением глубокого, нестерпимого растяжения и жжения, которое усиливалось с каждой минутой. Он лежал неподвижно, стиснув зубы, глядя на грудь спящего мужчины. Вильгельм дышал ровно и глубоко, его могучая рука все еще лежала на талии Симона, владея даже во сне. Симону хотелось плакать. Не от обиды, а от беспомощности и этой внезапной, жестокой реальности последствий. Он представлял себе утро иначе — нежные объятия, счастливые улыбки, может, даже новый, ленивый поцелуй. А не эту тюремную тишину, наполненную страданием и невозможностью шевелиться. Минуты тянулись, превращаясь в часы. Симон пытался терпеть. Он кусал губу до крови, впивался пальцами в простыню, чтобы не издавать ни звука. Он не хотел будить Вильгельма. Не хотел выглядеть слабым, нытиком, который не может справиться с тем, чего сам так настойчиво добивался. Это была его гордость, упрямая и детская. Он заслужил эту боль. Он ее выпросил. И теперь онобязан ее вытерпеть. Но тело его не слушалось. Когда он, наконец, не выдержал и попытался повернуться на спину, чтобы хоть как-то сменить невыносимое давление, из его горла вырвался резкий, сдавленный крик. Непроизвольный, громкий, полный настоящего страдания и отчаяния. Вильгельм проснулся мгновенно. Не так, как просыпаются обычные люди — медленно, с неохотой. Его сознание включилось сразу, на полную мощность, как у солдата по тревоге. Он почувствовал, как тело рядом с ним дернулось в судороге, услышал этот резко обрывающийся крик и тут же перевернулся.       — Симон? — его голос был хриплым от сна, но уже четким и настороженным. Он увидел лицо мальчика — бледное, искаженное болью, с мокрыми от непролитых слез ресницами. — Что случилось? Что-то случилось? Симон, пойманный врасплох, попытался отмахнуться, чтобы сгладить углы. Он потянулся к нему, пытаясь улыбнуться, но эта попытка превратилась в жалкую гримасу.       — Ничего… все нормально… просто затекло…       — Врешь, — отрезал Вильгельм, и в его глазах не было ни капли утренней мягкости. Он уже откинул одеяло, которым Симон до последнего скрывал себя. Его взгляд скользнул по телу Симона, по его ногам, инстинктивно поджатым к животу, и тут же опустился на простыню. И замер. На идеально белом, свежем шелке, прямо под Симоном, были два маленьких, но ярких алых пятнышка. Кровь. Совсем немного, но она была там. Знак безжалостной правды. Лицо Вильгельма стало каменным. В его глазах промелькнуло что-то паническое — леденящий ужас, смешанный с немой яростью на самого себя. Он, такой опытный любовник, такой осторожный, допустил это. Он травмировал его. Своего мальчика.       — Лежи, не двигайся, — его приказ прозвучал тихо, но с такой силой, что Симон тут же замер. Вильгельм вскочил с кровати, натянул на голое тело халат и почти бегом направился к телефону. Он набрал номер Рената, новому, мрачному охраннику, к которому у него теперь появились вопросы, и приказал ему срочно найти самую ближайшую аптеку и купить там обезболивающее в разных видах, что-то успокаивающее и самое сильное заживляющее и обезболивающее средство для анальных трещин. Он произнес это слово без тени смущения, холодно и четко, как диагноз. Пока он говорил, его взгляд не отрывался от Симона. Мальчик лежал, отвернувшись к стене, его плечи мелко дрожали. Он плакал. Тихо, безнадежно, от стыда и боли. Вильгельм бросил трубку и вздохнул, вспомнив, что в его дорожной сумке, в отдельном кармашке, всегда лежала упаковка сильных обезболивающих — наследие старой спортивной травмы. Он нашел их налил в стакан воды из бутылки и вернулся к кровати. дал Симону, заставил запить водой, которую сам же и поднес к его губам. Потом, пока таблетки начинали действовать, он осторожно, смоченным в теплой воде полотенцем, протер кожу, стараясь не касаться самых болезненных мест, а когда закончил — сел на край, его руки, обычно такие уверенные, повисли в воздухе, не зная, куда прикоснуться, чтобы не сделать больнее.       — Почему ты молчал? — спросил он, и его голос был непривычно хриплым. — Почему не разбудил меня сразу?       — Не хотел беспокоить… — прошептал Симон в руку, в которой спрятал свое лицо. — Я думал… само пройдет…       — Дурак, — выдохнул Вильгельм, и в этом слове не было оскорбления, была лишь сдавленная, бесконечная боль. Он осторожно, как хрустальную вазу, перевернул Симона на живот. Мальчик вскрикнул, но позволил. И тогда Вильгельм увидел все. Ягодицы, покрытые уже побледневшими, но все еще отчетливыми отпечатками его собственных ладоней. Кожу, чувствительную и горячую на ощупь. И самое главное — его шею. Она была настоящей картой его вчерашней ярости и страсти — вся в темно-бордовых, фиолетовых засосах, от линии челюсти до ключиц. Знаки собственности, которые он оставлял с такой жадностью. Вильгельм сглотнул ком в горле. Он чувствовал себя монстром. Вчерашняя нежность, забота, та самая мистическая близость — все это рассыпалось в прах перед этим простым, физическим свидетельством того, что он перестарался. Он навредил тому, кого должен был оберегать. В дверь постучали. Ренат вернулся быстро. Суровое лицо охранника ничего не выражало, когда он молча протянул Вильгельму пакет с медикаментами, а также какой-то конверт. Вильгельм кивнул, закрыл дверь и вернулся к Симону. Самое сложное было впереди. Вильгельм понимал, что нужно нанести мазь. И не только снаружи.       — Симон, — он сел рядом с ним на кровать, положил руку на его взъерошенные волосы. — Мне нужно… обработать тебя. Не только снаружи, но и внутри. Иначе будет только хуже. Ты понимаешь? Симон, уже под действием легкого анальгетика, кивнул, не открывая глаз. Стыд пылал на его щеках ярче любой боли. Вильгельм взял тюбик с заживляющей мазью, нанес ее на палец в специальный напальчник из аптечного набора. Его движения были клинически точными, лишенными какой-либо страсти. Это была медицинская процедура. Но когда его палец, смазанный прохладной мазью, осторожно коснулся воспаленного, отечного входа, Симон все равно вздрогнул и тихо вскрикнул.       — Дыши, — успокоил Вильгельм, хотя его собственное дыхание было неровным. — Расслабься. Я постараюсь быть нежным. Он ввел мазь, совсем немного, стараясь не травмировать ткани еще сильнее. Симон рыдал в подушку, но не от боли от прикосновения — боль уже притупилась. Он плакал от унижения, от беспомощности, от того, что его гордая победа обернулась таким жалким поражением. Когда все было закончено, Вильгельм помог ему перевернуться на бок, накрыл одеялом и сел рядом, просто глядя на него. Он видел, как дрожь постепенно покидает тело мальчика, как его дыхание выравнивается. Обезболивающее делало свое дело. И вот тогда, в этой тишине, Симон нашел в себе силы капризничать. Слабость и остатки боли сделали его уязвимым и детское нутро вернулось.       — Можно было и помягче, — прошептал он, не глядя на Вильгельма. — Я же не просил, чтобы меня разорвали на части. Девственности можно лишать… и понежнее. Я знаю. Вильгельм вздохнул. Этот детский лепет, это наивное упрекание тронуло его больше, чем любая истерика. Он наклонился и поцеловал его в висок.       — Знаю, солнышко. Можешь винить меня. Я был… я потерял контроль. Я забыл, что ты… что ты впервые. Это больше не повторится. Обещаю.       — Обещаешь? — Симон повернул к нему заплаканное лицо.       — Клянусь, — серьезно сказал Вильгельм. — В следующий раз все будет иначе. Медленнее. Осторожнее. Я научу тебя получать только удовольствие. Без боли. Симон слабо улыбнулся, и в этой улыбке было прощение, но и лукавое осознание того, что это вряд ли будет так на самом деле. Он потянулся рукой, коснулся шеи Вильгельма, нащупал там свои собственные следы — несколько темных засосов у ключицы, на месте, где вчера он впивался зубами в кожу, пытаясь удержаться в водовороте ощущений.       — Зато у тебя тоже, — прошептал он с гордостью. — Я тебя пометил. Вильгельм позволил себе улыбнуться в ответ. Он взял его руку и теснее прижал к своим отметинам.       — Да. Ты меня пометил. И теперь все видят, что я твой. Так же, как и ты — мой. Это признание, произнесенное так просто, заставило Симона просветлеть. Боль отступила еще на шаг, уступив место теплому, глубокому удовлетворению. Он добился своего. Не просто секса. А этого — признания, связи, этой взаимной принадлежности, пусть все еще неофициальной. Но реальность в лице письма в руке Вильгельма дало о себе знать. Это было письмо от администрации отеля на фирменном бланке.

«Уважаемый господин Бернадотт В.,

Администрация отеля вынуждена обратить Ваше внимание на то, что на Ваш номер поступают жалобы от других гостей на повышенный уровень шума.

К сожалению, шум носит интимный характер и доставляет дискомфорт постояльцам соседних номеров.

Просим Вас проявить понимание и по возможности снизить уровень шума, чтобы сохранить комфортную и приватную атмосферу отеля для всех гостей.

Благодарим за сотрудничество и желаем Вам приятного пребывания.

С уважением,

Администрация отеля Barceló Imagine.»

Вильгельм прочитал записку в слух, и его лицо стало непроницаемым. Он повернулся к Симону.       — Видишь? Я не зря тебя приструнил. Ты разбудил половину отеля. И за это, — он положил записку на тумбочку, — ты ответишь. Как только придешь в норму. Запомни. Симон покраснел, но в его глазах промелькнул не страх, а знакомый, дерзкий огонек. Даже сейчас, полуразбитый, он не мог полностью сдаться. Симон кивнул, делая вид, что послушен, покорен и раскаивается, но Вильгельм знал — этот разговор еще будет иметь продолжение. Пришло время собираться на концерт. И это стало новой, сложной, почти непостижимой задачей. Симон не просто испытывал дискомфорт — он действительно с трудом передвигался. Каждый шаг отзывался ноющей болью внизу живота, растянутые мышцы бедер и ягодиц ныли, а сидеть было просто невозможно. Вильгельм превратился в личного помощника, медбрата и церемониймейстера в одном лице. Он руководил каждым движением Симона, предугадывая его потребности.       — Не наклоняйся, — говорил он, когда Симон пытался поднять с пола упавшую футболку. — Скажи, что нужно, я подам. Он помог ему принять душ, самостоятельно помыл ему кудряшки именно так, как просил Симон; вымыл его тело избегая чувствительных зон, а после снова прошелся успокаивающей мазью по аналу и даже по ягодицам, потому что они также требовали спокойствия и ухода. Вильгельм сам выбрал мальчику одежду — самые мягкие, свободные хлопковые шорты, которые не давили бы на чувствительные места, и просторную, но легкую толстовку с высоким воротником, чтобы хоть как-то скрыть шею, превратившуюся в выставку современного искусства в стиле брутализм. Вильгельм надевал носки, завязывал шнурки на кроссовках, вставая ради этого на оба колена, словно поклоняясь, и даже позволил Симону вплести руку в свои волосы, пока он с сосредоточенным видом полководца, готовящего солдата к параду, ухаживал за своим мальчиком. Симон же покорно позволял делать с собой все что угодно. Он стоял, опираясь на спинку кресла, и смотрел на Вильгельма снизу вверх. И в этом взгляде не было прежнего вызова. Была усталая благодарность и та самая, новая, глубокая зависимость. Он был как раненый птенец, полностью доверившийся тому, кто его обжег, но и спас. И спас намного лучше, чем обжог. Когда пришло время выходить, встал вопрос о том, как спуститься вниз и дойти до такси. Лестница была исключена. Лифт казался Симону пыткой. Вильгельм решил решить проблему просто. Он подошел к Симону, повернул его к себе спиной, и, прежде чем тот успел опомниться, аккуратно, но уверенно поднял его на руки, как невесту. Но не в романтическом порыве, а в сугубо практическом — одна рука под коленями, другая под спиной.       — Вилли! — ахнул Симон, обвивая его шею руками от неожиданности. — Что ты… я сам…       — Молчи и не дергайся, — спокойно сказал Вильгельм, неся его к двери. — Ты и двух шагов не сделаешь без гримасы боли. А нам нужно быть вовремя. Он пронес его по коридору, спустился на лифте, где Симон зарылся лицом в его шею, стыдясь возможных взглядов тех самых поситителей, что слышали его ночью, и пересек лобби отеля, не обращая внимания на удивленные взгляды портье и гостей. Вильгельма же лицо было абсолютно бесстрастным, будто он нес не юношу, который больше чем на двадцать лет младше него, а чемодан особой ценности. Такси уже ждало. И здесь Вильгельм проявил почти инженерную изобретательность. Он не просто усадил Симона на сиденье. Он сначала сам сел, затем посадил Симона к себе на колени боком, так чтобы основная нагрузка пришлась на бедро, а не на болезненную зону. Он обнял его за талию, притянул к себе, создав живую, теплую опору.       — Устройся поудобнее, — прошептал он ему на ухо. — И не стесняйся. Если что-то будет не так — сразу скажи. Симон кивнул, прижимаясь к нему. Такси тронулось в вечерний Мадрид. И здесь происходило именно то, чего Симон ждал, возможно, даже не осознавая этого. Вчерашний барьер, последняя условность рухнула. Теперь он чувствовал твердые мышцы бедер Вильгельма под собой, его уверенные руки вокруг себя, и боль отступила, растворилась в этом чувстве абсолютной защищенности. Он закрыл глаза, вдыхая его запах — чистый, мужской, с легкими нотами уже привычного и наверняка дорогого парфюма и чего-то неуловимого, что было просто любимым Вильгельмом. Всю дорогу до стадиона Вильгельм не выпускал мальчика из объятий. Его руки не лежали нейтрально на коленях или на спинке сиденья. Они владели. Одна лежала на его животе, ладонью вниз, чувствуя каждый его вдох. Другая обнимала его за плечи, пальцы время от времени перебирали пряди его волос у виска, успокаивающе массировали кожу головы. В этом не было ничего показного, ничего, что могло бы принадлежать чужим глазам. Это было естественно, как дыхание. Он лишил его девственности. Он травмировал его. Он несет за него ответственность. И эти руки — были и правом, и обязанностью, и знаком собственности, и щитом одновременно. Симон таял в этих объятиях. Он поворачивал голову, чтобы касаться губами массивной шеи, оставляя там легкие, едва заметные поцелуи. Его пальцы играли с пуговицами на рубашке Вильгельма, заходили под воротник, нащупывая там оставленные им же засосы. Ему нравилось это. Нравилось видеть эти фиолетовые отметины на бедной коже такого статного мужчины. Нравилось осознавать, что теперь они связаны не только невидимыми нитями желания и власти, но и этими примитивными, животными знаками. Вильгельм принадлежал ему. Так же явно и физически, как и он — Вильгельму.

-°-

      Ожидание концерта превратилось для Вильгельма в новую, тонкую пытку наблюдения и заботы. Они заняли свои места в VIP-ложе, которые, к счастью, была небольшой, уютной, отгороженной от общего хаоса стеклом. К их счастьью, внутри стояли не кресла или стулья, а мягкий диванчик и небольшой столик. Но даже это не спасало. Вильгельм видел, как Симон, едва коснувшись сиденья, невольно скривился и попытался найти положение, при котором давление на воспаленные места было бы минимальным. Симон переминался, пытаясь подкладывать под себя маленькие декоративные подушки, но боль, притупленная таблетками, все равно давала о себе знать тупым, навязчивым напоминанием. Вильгельм не просто сидел рядом. Он руководил процессом. Он сам поправил подушку под Симоном, пересадил его так, чтобы тот полулежал, опираясь спиной на боковую стенку ложи, а ноги были вытянуты на диван. Затем он снял с себя ветровку, свернул ее и подложил Симону под поясницу для дополнительной поддержки. Каждое его движение было уверенным, лишенным каких-либо двусмысленных намеков, и даже слегка холодным, но от этого лишь более трогательным. Он не спрашивал «удобно?» — он смотрел на лицо мальчика, читал по малейшим изменениям в его выражении, где и что болит, и тут же корректировал. Симон же покорно принимал эту заботу, но в его глазах, помимо благодарности, горел новый, странный огонек — огонек собственника. Он продолжал смотреть на Вильгельма, на его широкие плечи в тонкой рубашке, на его сильные руки, которые только что так бережно его перекладывали, и чувствовал прилив нежности, смешанной с триумфом. Этот мужчина, этот Вильгельм Бернадотт, которого боялись и уважали, который мог одним звонком разрушить чью-то жизнь, сейчас был полностью его. Он сидел рядом, отбросив все дела, все свои железные принципы, и занимался только им — своим капризным, больным, юным любовником. И это было сильнее любой декларации, любого признания. Стадион постепенно заполнялся. Воздух гудел от предвкушения, тысячи голосов сливались в один мощный гул. Ожидание затягивалось, а на сцене сновали техники, проверяя оборудование. Звучала фоновая музыка, но Симон почти не слышал ее. Он слушал дыхание Вильгельма у себя за спиной, чувствовал, как его грудная клетка расширяется и сжимается в такт. Он подсел ближе, наклонил голову назад, пока затылок не уперся в плечо Вильгельма, и закрыл глаза.       — Вилли? — тихо позвал он.       — Ммм?       — Спасибо. Что ты здесь. Что ты… вот так. Руки на его талии сжались чуть сильнее, почти до боли, но приятной, подтверждающей.       — Глупости. Где же мне еще быть? Наступила пауза. Симон ловил момент, чувствуя, как нарастает волна дерзости — той самой, что не могла исчезнуть даже после вчерашнего урока. Он повернул голову, чтобы его губы оказались в сантиметре от шеи Вильгельма.       — А помнишь, вчера… ты мне обещал. Что в следующий раз все будет иначе. Медленнее. Осторожнее. Вильгельм замер. Его дыхание на секунду прервалось.       — Помню.       — А когда… когда этот следующий раз раз? — шепот Симона был горячим, влажным, полным наивного и в то же время развратного любопытства. Вильгельм медленно выдохнул. Он отвел голову Симона назад, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были темными, серьезными.       — Не сейчас, Симон. Сейчас ты отдыхаешь. Восстанавливаешься. И учишься терпению.       — Я и так терпеливый, — надулся Симон, но в его глазах играли искорки.       — Да? — Вильгельм позволил себе легкую, едва уловимую улыбку. — А кто сегодня утром чуть не разревелся от того, что не мог самостоятельно носки надеть? Симон покраснел и отворачивался, но Вильгельм не дал ему. Он мягко, но неотвратимо вернул его лицо к себе. Теперь его голос стал тише, но приобрел ту самую, стальную ноту, которая заставляла Симона внутренне сжиматься и одновременно сладко трепетать.       — Есть кое-что, о чем мы не поговорили с тобой. О серьезном. — Голос Вильгельма окончательно потерял всю теплоту, стал ровным, деловым. — Вчера, в самый разгар событий, ты допустил серьезное нарушение, малыш. Ты перестал меня правильно называть. Симон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, но не от страха, а от предвкушения. Он опустил глаза, делая вид, что изучает интересного вида ареночный пол.       — Я… я был не в себе, — пробормотал он.       — Это не оправдание, — мягко, но неумолимо ответил Вильгельм. Его рука легла на колено Симона, большой палец принялся медленно подниматься и водить по внутренней стороне бедра, вызывая дрожь. — Ты называл меня Вилли. Это мило, конечно, мне нравится. Но в постели, в моменты, когда я владею тобой, когда мы входим в определенну динамику, когда ты лежишь подо мной или на коленях. Ты обязан правильно ко мне обращаться и никак иначе. Это правило. Одно из главных. Ты его нарушил. Многократно. Ты помнишь, как правильно? Симон сглотнул. Его щеки вспыхнули.       — Сэр.       — Правильно, — удовлетворенно кивнул Вильгельм. Его палец замер. — Вчерашнее я списываю на экстремальные обстоятельства и твою… неопытность. Но в следующий раз, если ты позволишь себе такую вольность, все остановится. Сразу. И ты не получишь ни поцелуя, ни ласки, ни тем более того, чего будешь жаждать. Пока не отработаешь свою ошибку. Долго и мучительно. Пока не запомнишь навсегда, кто здесь главный, когда твои ноги раздвинуты, а твое тело открыто для меня. Я научу тебя уважению, Симон. Научу так, что ты будешь вспоминать об этом даже во сне. Понял меня? Его голос был тихим, почти ласковым, но каждое слово било точно в цель. Симон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его тело, несмотря на боль, отозвалось на эти слова предательским трепетом. Это было страшно. Унизительно. И невероятно заводило. Страх и возбуждение смешались в нем в один клубок. Он понял. Игра стала серьезнее. Границы четче и теперь абсолютно очерчены. Теперь он действительно принадлежал Вильгельму. Не просто как мальчик, которого забрали из неудачной семьи. А как собственность. Со своими правами и, в первую очередь, обязанностями. И эта мысль, вместо того чтобы пугать, наполняла его странным, глубоким спокойствием. Он был нужен. Он был важен. У него были правила, которые нельзя нарушать. В его хаотичной, неустроенной жизни это было почти благословением.       — Понял, сэр, — тихо выдохнул он, и в этом признании была не покорность раба, а добровольное, осознанное подчинение. Вильгельм увидел это в его глазах и удовлетворенно усмехнулся. Он наклонился и поцеловал его в висок.       — Хороший мальчик. А теперь давай просто насладимся концертом. Постарайся отвлечься от боли. Но Симон не мог отвлечься. Эти слова, как раскаленное железо, врезались в его сознание. Он был его. Полностью. И это «полностью» включало в себя не только право на его тело, но и обязанность подчиняться, и ответственность за непослушание. Это было пугающе. И безумно, до головокружения, сладко. Но и забыть о боли Симону было суждено не надолго. Когда заиграли первые аккорды, и на сцену, как разряд электричества, вылетела Рианна, крошечная, сияющая фигурка вдалеке, но ее энергия достигла их ложи, ударив по телам физической волной, а стадион взорвался ревом, Симон вскрикнул от восторга и попытался вскочить, но резкая боль внизу живота заставила его тут же осесть обратно со слезящимися глазами. Вильгельм утешающе положил руку ему на плечо, удерживая на месте.       — Спокойно. Ты можешь наслаждаться и сидя. Симон лишь покорно кивнул. Но Симону, на самом деле, было плевать. Симон хотел забыть. Забыть о боли, о правилах, о только что произнесенных угрозах. Его тело, воспитанное годами прослушивания этих песен в наушниках в своей каморке, отозвалось само. Он задвигал плечами, закивал головой в такт. Его ноги, все еще закинутые на диванчик, начали отбивать ритм. А Вильгельм лишь наблюдал за ним. Он не пел, не кричал, как тысячи вокруг. Он просто сидел в объятиях Симона, и смотрел на него. Смотрел, как тот постепенно оттаивает, как его лицо озаряется чистой, детской радостью, как его глаза загораются тем самым огоньком, ради которого, кажется, стоит жить. И Вильгельм чувствовал, как что-то тяжелое и тревожное внутри него тает, уступая место теплой, спокойной гордости. Он сделал это. Он подарил ему этот момент. Концерт набирал обороты. Рианна переходила от хитов к менее известным композициям, атмосфера накалялась. Симон уже не просто кивал и сидел, как на иголках — он подпевал, выкрикивал отдельные фразы, его руки сами тянулись вверх, и Вильгельм, улыбаясь, отпускал его, позволяя отрываться по-настоящему. И теп6 наблюдая за ним, его суровое мужское лицо постепенно смягчалось, ведь теперь он видел не дерзкого провокатора, а восторженного подростка, который счастлив просто находиться здесь, в месте, где буквально исполняется его давняя мечта. Наблюдая за этим детским восторгом, искренними эмоциями не только Симона, но и всего стадиона, он сам неожиданно начал слегка покачивать головой в такт, непривычно, но искренне стараясь разделить этот момент. Вскоре настала очередь баллад. Рианна, сменив блестящий костюм на простое платье, села на край сцены и запела медленную, проникновенную «Stay». Освещение стало приглушенным, тысячи огоньков от светящихся браслетов замерцали в темноте, как звездное небо. И тут Вильгельм почувствовал легкий толчок в бок. Симон смотрел на него огромными, умоляющими глазами.       — Вилли… давай потанцуем? Пожалуйста. Я обещаю быть аккуратным! Вильгельм хотел отказать. Хотел напомнить о боли, о необходимости беречь себя. Но вид этого лица, этого немого прошения, сломал его сопротивление. Он вздохнул и встал, а затем помог подняться Симону, осторожно взяв его за руки.       — Опирайся на меня. И не делай резких движений. Они встали в пространстве между диванчиком и балконом. Симон положил руки на плечи Вильгельма, а тот обхватил его за талию, стараясь взять на себя большую часть веса. Они начали медленно раскачиваться из стороны в сторону, не в такт музыке, а в своем собственном, интимном ритме. Симон прижался лбом к груди Вильгельма, закрыл глаза. Боль отступила, растворившись в тепле этого объятия, в запахе его кожи, в чувстве абсолютной защищенности. Вильгельм же, неловкий в таких проявлениях, просто держал его, гладил ладонью по спине и чувствовал, как что-то ледяное и каменное в глубине его собственной души тает под этим тихим, доверчивым напором юного тела.       — Спасибо, что дал шанс этому случиться, — прошептал Симон в его рубашку. — Я тебя люблю, — наконец сказал он просто, без пафоса, без расчета. Так, как может сказать только ребенок или тот, кто по-настоящему потерял голову в своих чувствах— По-настоящему. Не потому что ты богатый или красивый. А потому что ты — мой Вилли. И больше ничей.       — Молчи, — буркнул Вильгельм, но в его голосе не было суровости. Была лишь смущенная нежность и комок в горле, который перекрыл все последующие слова. Он просто притянул его к себе, спрятал его лицо у себя на шее и крепко-крепко обнял, словно боясь, что этот момент, этот мальчик, это безумие — ускользнет, растворится, как сон. Но Симон был реален. Его тепло было реальным. Его любовь, такая опасная и такая желанная, была самой реальной вещью в жизни Вильгельма на данный момент. Симон же просто приподнял голову, и слегка приоткрывая глаза, посмотрел на него. В его взгляде не было прежнего огонька дерзости, но появилось что-то новое — глубокая, почти животная благодарность и та самая зависимость, о которой он так мечтал. Он добился не просто секса. Он добился этой тотальной заботы, этого абсолютного внимания, этой готовности Вильгельма нарушить собственные правила ради него. И когда баллада закончилась, а на сцене снова воцарилась бешеная энергия, наконец заиграл абсолютно знакомый, соблазнительный бит, который моментально заполнил пространство стадиона. Это был тот самый ритм, тот самый вызов. «Rude Boy». Симон замер на мгновение, его тело узнало эту музыку еще до того, как мозг успел обработать сигнал. И тогда с ним произошла метаморфоза. Боль, скованность, осторожность — все испарилось. Его глаза загорелись тем самым дерзким, вызывающим огнем, который Вильгельм так хорошо знал. Знал как он сводит с ума. Симон же выпрямился, оторвался от его груди и, не сводя с него взгляда, медленно, словно в замедленной съемке, начал двигаться. Вильгельм, застигнутый врасплох, мог только наблюдать. Симон больше не был тем хрупким, больным мальчиком, коим являлся еще минуту назад. Теперь он превратился в того самого мальчика, который требовал собственного руд-боя, о котором пела Рианна. Он встал на цыпочки, чтобы быть ближе к его лицу, и его губы, розовые и влажные, начали шептать слова песни, обращая их прямо к Вильгельму.       — Come here rude boy, boy, can you get it up? — его губы почти касались губ Вильгельма, дыхание было горячим и сладким. Он провел кончиком языка по собственной нижней губе, его глаза сузились, полные обещания и вызова. Вильгельм почувствовал, как по всему телу пробежал разряд. Его руки, все еще лежавшие на талии Симона, сжались непроизвольно. Он пытался сдержаться, пытался остаться холодным наблюдателем, но это было невозможно. Этот мальчик, его мальчик, пел ему на ухо похабные слова, и каждое из них било точно в цель, словно Симон потенциально знал все его самые потаенные фантазии.       — Is you big enough? — Симон откинул голову назад, обнажив всю ту самую, испещренную засосами шею, и сделал бедрами откровенный, крутящийся жест, который был одновременно и вызовом, и приглашением. Вокруг них бушевало море людей, ревела музыка, но для Вильгельма в этот момент существовал только Симон. Он видел, как тот ловит ритм всем телом, как его тонкие бедра выписывают восьмерки, как его руки скользят по собственному торсу, повторяя те самые движения, что он отрабатывал в номере. Но сейчас это было в тысячу раз могущественнее. Потому что это было для него. Потому что это был его личный, публичный, но в то же время невероятно интимный стриптиз. Не только тела, но и души. Симон приблизился вплотную, обвил руками шею Вильгельма и притянул его к себе так, что их лбы соприкоснулись. Его глаза, огромные и темные от возбуждения, смотрели прямо в его.       — Take it, take it, take it, take it… — он пел уже громче, его голос сливался с голосом Рианны, и в нем была не просто дерзость, а ликующая, торжествующая уверенность. Он знал, какой эффект производит. Он видел, как дрогнули веки Вильгельма, как напряглись его скулы, как его собственное дыхание стало прерывистым. И тогда Вильгельм сдался. Он перестал бороться. Его руки соскользнули с талии Симона на его бедра и сжали их, властно, почти грубо, в такт музыке. Он не стал танцевать — он просто держал его, позволяя тому двигаться, наслаждаясь этим зрелищем, этим непотребным, прекрасным подарком. Вильгельм наклонился и поймал алые губы в поцелуй — не нежный, а жадный, благодарный, полный немого признания о том, что Симон победил, свел его с ума, и, да, он готов быть его грубым мужчиной. Поцелуй длился всего секунду, но его было достаточно, чтобы мир вокруг перестал существовать. Когда они оторвались, Симон сиял, как тысяча солнц. Он снова принялся танцевать, но теперь уже не один — Вильгельм, хоть и неловко, но начал двигаться вместе с ним, следуя его ритму, его энергии. Он держал его за руки, позволял тому вертеться вокруг себя, притягивал обратно, чувствуя, как смех Симона вибрирует у него в груди. И когда песня закончилась — эйфория момента осталась. Симон, запыхавшийся и счастливый, снова прильнул к нему, обняв за шею.       — Видишь? Я же говорил — это отличная песня для отработки движений, — прошептал он, и в его голосе звучало чистое, детское торжество.       — Да уж, отработал, — хрипло усмехнулся Вильгельм, чувствуя, как его собственное сердце колотится с бешеной скоростью. — Теперь вся ложа думает, что я привез с собой не подростка, а профессионального соблазнителя.       — А разве нет? — блеснул глазами Симон, и снова прижался к нему, уже просто так, наслаждаясь близостью. И концерт продолжался. Теперь они пели вместе, кричали, аплодировали. Вильгельм, к своему удивлению, ловил себя на том, что отрывается и наслаждается по-настоящему. Он, который последние десятилетия считал любые массовые мероприятия пустой тратой времени и эмоций, сейчас чувствовал прилив адреналина и чистой, нефильтрованной радости. И все это — из-за мальчика, который то висел у него на шее, то танцевал, притопывая ногами, то просто сидел, прижавшись плечом, и смотрел на сцену с таким благоговением, что Вильгельму хотелось запечатлеть этот образ в памяти навсегда. В один из моментов затишья, когда Рианна говорила что-то публике, Симон снова обернулся к Вильгельму. Его глаза стали большими и жалобными.       — Вилли... Можно хоть немного шампанского? Ну пожалуйста. Мы же… мы должны отметить! Потерю моей девственности. Это же важно! Вильгельм нахмурился. Его внутренний строгий цензор кричал «нет». Алкоголь, несовершеннолетний, обезболивающие в крови — сплошные противопоказания. Но он видел в этих глазах не просто каприз. Он видел просьбу о том, чтобы этот день, несмотря на боль и сложности, стал по-настоящему праздничным. Днем, который они запомнят не только болью в качестве последствия удовольствия, но и шампанским на концерте Рианны в Мадриде. Он вздохнул, устало потер переносицу.       — Один бокал. Только один. И ты пьешь медленно. И если почувствуешь себя плохо — немедленно говори. Лицо Симона озарилось такой яркой, благодарной улыбкой, что Вильгельм почувствовал укол в сердце. Он поймал внимание официанта, обслуживающего VIP-ложи, и заказал бутылку слабоалкогольного шампанского. И когда через минуту в их ложе стоял серебряный ведерко со льдом, из которого торчала узкая бутылка, и два хрустальных фужера, Вилли сам налил им игристое с пузырьками, и когда бокал оказался в руках у Симона, тот смотрел на него, словно держал в руках священный грааль. Симон от этого просиял. Он чокнулся с его бокалом, звонкий звук потонул в музыке.       — За мой первый раз, — торжественно произнес Симон, и в его голосе вдруг послышалась не детская игривость, а что-то более взрослое, осознанное. — И за то, что он был с тобой. Вильгельм почувствовал ком в горле. Он чокнулся с его бокалом, звонкий звук потонул в музыке.       — За твое мужество, — сказал он просто. — И за то, что ты мой. И за твое шестнадцатилетие. Симон просиял. Он сделал маленький, осторожный глоток. Шампанское было сухим, игристым, щекочущим язык. Ему понравилось. После он сделал еще глоток, допивая шампанское, и легкая, приятная теплота разлилась по его жилам, смешавшись с остаточным действием обезболивающего. Он почувствовал себя невесомым, счастливым, чуть-чуть шатким. Он прижался к Вильгельму еще сильнее, обнял его за шею, отдавая бокал обратно Вильгельму. Вильгельм взял бокал, поставил его на столик, а затем также обнял Симона, притянув его к себе, и поцеловал. Не страстно, не глубоко. Просто прикоснулся губами к его губам, задержался на секунду, чувствуя под собой сладкий запах шампуня и неповторимый вкус самого Симона. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-обет. Теперь мальчик устроился у него под мышкой, его голова лежала на плече, и они так просидели еще несколько песен, просто наслаждаясь моментом, музыкой, общей атмосферой праздника, который, казалось, был устроен специально для них, хотя день рождения Симона остался далеко позади. И пока они так умиротворенно лежали, Вильгельм вдруг осознал, что учится. Учится быть другим. Учится отпускать контроль, хоть и не полностью. Учится чувствовать эту безумную, всепоглощающую радость от простых вещей — от смеха Симона, от его безудержного танца под «Rude Boy», от его доверчивой тяжести на своем плече. Он учился жить заново. И учителем в этой странной школе был этот мальчик с глазами цвета мадридского неба и душой, смелой и хрупкой, как испанская гитара. Вилли не смог удержаться оттого, чтобы наклониться и поцеловать его в макушку, вдыхая запах уже такого родного и привычного шампуня, пота и чего-то неуловимого, что было просто Симоном. Его Симоном. И в этот момент, под зажигательные ритмы, под восторженные крики тысяч людей, под сенью испанской ночи, Вильгельм Бернадотт, хладнокровный и расчетливый мужчина, понял, что проиграл войну окончательно и бесповоротно. Капитулировал. Сдался без боя. И это было самым сладким поражением в его жизни, ведь в этом поражении было больше победы, чем во всех его финансовых сделках, вместе взятых. Потому что он наконец-то обрел то, о чем даже боялся мечтать: не игрушку, не собственность, а любовь. Дикую, непокорную, всепоглощающую и такую хрупкую любовь своего Симона. А мимо его мыслей концерт продолжался. Они все-таки танцевали, теперь уже оба. Симон смеялся. Звонко, счастливо. Он отстранялся, но не отпускал, а брал Вильгельма за руки и заставлял двигаться вместе с собой. И теперь Вильгельм, неловко, сбиваясь с ритма, пытался повторять его движения. Он чувствовал себя нелепо, гигантским медведем на задних лапах, но в глазах Симона он видел только восторг и поощрение, и поэтому позабыв о своем достоинстве, танцевал менее скованно, подпевал хриплым баритоном, когда знал слова, а Симон лишь смеялся, поправлял его, цеплялся за него, когда боль снова давала о себе знать. Они были как две половинки одного целого — взрослый, серьезный мужчина и его дикий, сияющий мальчик, нашедшие друг в друге то, чего не хватало каждому. И Вильгельм не отпускал его ни на секунду. Даже когда Симон отворачивался, чтобы посмотреть на сцену, рука Вильгельма лежала на его пояснице, большой палец засунут за пояс шорт, касаясь кожи. Это было неприметно для посторонних, но для Симона — постоянное, властное напоминание о том, чио Вильгельм абсолютно всегда рядом. Теперь они пили шампанское из одного бокала, чтобы Симону меньше досталось. Симон же, в порыве чувств, совал ему в рот кусочки фруктов, которые принес официант, и смеялся, когда тот морщился от кислости. Это было не путешествие, не концерт. Это было личное посвящение. В новую жизнь, где правила были жестче, границы — четче, но где в центре всего была эта безумная, всепоглощающая связь, которая оказалась сильнее страха, сильнее боли, сильнее всякой логики и приличий. Сильнее их самих. Наконец концерт достиг своего апогея. Рианна, сияющая в лучах софитов, на секунду замерла в центре сцены, сделав паузу, отпила воды из бутылки и, подойдя к самому краю сцены, заговорила с толпой. Гул стих, превратившись в напряженное, ждущее молчание.       — Мадрид! — ее голос, хриплый и мощный, прокатился над тысячами голов. — Вы готовы для чего-то… очень личного? Гул одобрения был оглушительным. Симон, все еще прижавшийся к Вильгельму, замер, интуитивно чувствуя, что сейчас произойдет что-то действительно важное.       — Следующая песня… она особенная. Она о том, чтобы забыть обо всем и просто отдаться моменту. О том, чтобы найти своего человека в самой гуще толпы и… ну, вы знаете. Эта песня — «We Found Love»! Первые, пульсирующие, мощные, гипнотические синтезаторные аккорды заполнили пространство, и десятки тысяч голосов подхватили знакомый припев еще до того, как Рианна открыла рот. Энергия стала плотной, почти осязаемой, пульсирующей в такт биту. Это был не бешеный бит, а медленный, чувственный, гипнотический ритм. И Симон почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Он знал эту песню. Знал ее слишком хорошо. Она была о двух телах, что видели и слышали лишь друг друга, об общей судьбе и чувствах. Симон, который до этого момента покорно сидел, прижавшись к Вильгельму, вдруг выпрямился. Его глаза, уже блестящие от шампанского и адреналина, загорелись новым, опасным огнем. Он схватил Вильгельма за руку, его пальцы впились в запястье.       — Вилли! Пожалуйста! Дай мне спуститься вниз. На танцпол. Хоть на одну эту песню! Вильгельм, который уже расслабился, позволив музыке и шампанскому окутать его, мгновенно застыл. Его лицо стало непроницаемой маской. Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок предчувствия. Его внутренний голос завопил «нет» на всех возможных языках мира. Толпа, давка, его мальчик, который с трудом передвигается, алкоголь в его крови, его собственная ревнивая, собственническая натура, которая не выносила не единой мысли о том, что на Симона будут смотреть чужие глаза, а тем более — касаться.       — Нет. Абсолютно нет, — сказал он твердо, его голос прозвучал как стальной щелчок замка.       — Но Вилли! Послушай! — Симон схватил его за руку, его пальцы впивались в предплечье. — Это же… это самая зажигательная песня! Я хочу танцевать под нее не здесь, в этой клетке, а там, внизу, где все! Где чувствуешь музыку всем телом! Наши билеты это позволяют, у нас доступ в зону у сцены, на танцпол! Ну пожалуйста!       — Ты с ума сошел? — голос Вильгельма был тихим, но в нем зазвучала сталь. — Ты едва сидишь. Там толпа, давка. Тебя толкнут, надавят. Ты снова травмируешься. Или тебе мало утренних страданий?       — Я буду осторожен! Я буду рядом с тобой! Ты же будешь со мной, да? — в голосе Симона звучала уже не столько просьба, сколько мольба. Он смотрел на Вильгельма огромными, блестящими глазами, и в них была такая жажда жизни, такого чистого, дикого опыта, настоящая детская тоска по этому приключению, что Вильгельм почувствовал, как его сопротивление дает трещину.       — Симон, нет. Это слишком опасно и глупо. И не только физически. Там… там будут смотреть. Трогать. Ты этого хочешь?       — Я хочу танцевать! Хочу чувствовать! — Симон почти кричал, перекрывая нарастающую музыку. — Я обещаю! Обещаю, что буду только с тобой. Что не отойду ни на шаг. Что буду слушаться каждого твоего слова. Но дай мне это! Пожалуйста! Вильгельм смотрел на него, и внутри него бушевала война. Разум кричал о тысяче причин отказать. Он понимал иррациональность своего страха. Понимал, что охрана на таких мероприятиях на высшем уровне, что с ними ничего не случится. Но мысль о том, что его Симон, его хрупкий, только что травмированный мальчик, будет танцевать среди тысяч незнакомцев, сводила его с ума. Но сердце… сердце видело этого мальчика, который только недавно пережил боль, унижение, и теперь жаждал компенсации в виде абсолютной, животной свободы. Он хотел доказать себе, что все еще силен, все еще может покорять мир. И Вильгельм понял, что, отказывая, он снова загонит его в клетку, на этот раз — моральную.       — Что ты предлагаешь в залог? — неожиданно спросил Вильгельм, и его голос стал низким, опасным. — Твое «пожалуйста» и «буду слушаться» — воздух. Я знаю тебя. Там, внизу, под эту музыку, ты забудешь обо всем. Мне нужны гарантии. Конкретные. Симон замер. Он понял, что игра вступила в новую фазу. Он проглотил комок в горле.       — Что… что ты хочешь? Вильгельм наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Симона. Его дыхание было горячим.       — Ты нарушил правило вчера. Называл меня неправильно. За это ты еще не ответил, но мы об этом забудем, но если я разрешу тебе спуститься вниз, и ты хоть на секунду отойдешь от меня, или позволишь кому-то прикоснуться к тебе без моего разрешения… то вечер на этом не закончится. Мы сразу же вернемся в отель, и ты встанешь на колени. И будешь повторять мой титул. Сотню раз. Двести. Столько, сколько я скажу. Голым. Пока не поймешь, кто здесь сэр. И это будет только начало. Понял меня? Симон почувствовал, как по его спине пробежала смесь страха и сладкого предвкушения. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — И второе, — продолжил Вильгельм, его рука легла на затылок Симона, властно притягивая его за волосы ближе. — Танцевать ты будешь для меня. Только для меня. Каждый твой жест, каждый взгляд — мне. Если я увижу, что ты флиртуешь с кем-то, даже взглядом… последствия будут еще серьезнее. Ты мой. И все вокруг должны это видеть. Согласен?       — Да, — выдохнул Симон. — Да, сэр. Я согласен. Слово «сэр», произнесенное добровольно, без принуждения, подействовало на Вильгельма как щелчок выключателя. Он отстранился, его взгляд был тяжелым и оценивающим.       — Хорошо. Но помни: одно неверное движение — и мы возвращаемся. Немедленно. Он встал, протянул руку Симону и помог ему подняться. Боль, притупленная таблетками, шампанским и адреналином, была теперь далеким эхом. Весь мир для Симона сузился до руки Вильгельма и пульсирующего ритма «We found love». Они спустились по VIP-лестнице, мимо охранника у двери, который увидел их билеты и молча указал на отдельную лестницу, которая вела прямо к краю танцпола. И когда они вышли на край танцпола волна звука, тепла и человеческой энергии ударила в них с такой силой, что Симон на мгновение задохнулся. Это был другой мир. Мир тел, пота, безудержной отдачи музыке. И песня, которая теперь лилась со сцены, была его тайным саундтреком.       — As your shadow crosses mine... Вильгельм крепко обхватил Симона за талию сзади, прижав его спиной к своей груди, и двинулся вперед, в гущу толпы. Он был его щитом, его якорем и стеной. Симон же закрыл глаза, отдаваясь волне. Его тело начало двигаться само, следуя томному, чувственному биту. Он откинул голову на плечо Вильгельма, его бедра начали плавно раскачиваться, описывая восьмерки, труясь о твердые мышцы бедер мужчины. Воздух был густым от пота, энергии и восторга. Море людей колыхалось в такт музыке, тысячи рук взметнулись вверх, освещенные вспышками прожекторов. «We Found Love» переходила в еще более быстрый, заводной темп. Вильгельм почувствовал, как его захлестывает волна первобытного недовольства. Он ненавидел толпу. Ненавидел эту анонимность, это пьяное братство незнакомцев. Но Симон… Симон преобразился. Боль, казалось, испарилаcь под действием адреналина. Его глаза сияли, как два черных бриллианта, отражая мириады огней. Он потянул Вильгельма за руку, и они нырнули в окончательную гущу. И когда прозвучали последние аккорды и слова: — We found love in a hopeless place Ироничная, откровенно развратная улыбка тронула губы Рианны на гигантских экранах.       — Вам нравится быть плохими? — прокричала она, и толпа взревела в ответ. И сразу же заиграли первые аккорды. И если первые минуты Вильгельм лишь крепко держал Симона перед собой, создавая своим телом живую крепость, ограждая его от толчков и случайных касаний, и Симон более менее старался держаться, то теперь Симон не собирался просто стоять. Он начал двигаться. Сначала просто покачивая бедрами, отбивая ритм каблуками. Потом все смелее. И тут Вильгельм осознал, о какой именно песне говорила Рианна. Музыка сменилась. Гипнотический бит «We Found Love» плавно перетек во что-то более томное, чувственное, но не менее ритмичное. И знакомое. Слишком знакомое. «Skin» И именно тогда Вильгельм понял свою ошибку. Понял, на какую развратную, опасную игру он согласился. Песня «Skin» была не просто чувственной. Она была откровенно эротичной. Вильгельм почувствовал, как по его жилам пробежал разряд чистой, неразбавленной пошлости. А Симон… Симон танцевал под нее так, будто родился для этого. Но это был не танец. Это был соблазн. Вызов. Публичная демонстрация. Каждое движение его тела было откровенным соблазном. Плавные волны бедрами, легкие круговые движения тазом, руки, поднятые над головой, пальцы, вьющиеся в такт музыке, будто лаская невидимого партнера. Он был воплощением юной, необузданной чувственности. Теперь он медленно, с невероятной, змеиной пластикой, двигать бедрами, скользя ими по передней части бедер Вильгельма. Его руки взметнулись вверх, пальцы вцепились в собственные кудри, обнажая всю ту самую, испещренную следами шею. Он откинул голову назад, прямо на плечо Вильгельма, и его губы, полуоткрытые, шептали слова песни, обращая их прямо в ухо любимого.       — Don't worry baby, I'mma meet you half way Он делал это так мастерски, так откровенно, что у Вильгельма перехватило дыхание. Его руки на талии Симона сжались так, что, казалось, оставят синяки. Он видел, как на них оборачиваются. Видел восхищенные, завистливые, разгоряченные взгляды мужчин и женщин вокруг. Его Симон, его мальчик, превратился в центр маленькой вселенной похоти прямо здесь, на танцполе. И он делал это нарочно. Дразнил. Показывал всем, на что способен, и кому принадлежит на самом деле. И люди вокруг начали замечать. Парни и девушки, захваченные общим порывом, начинали двигаться рядом, в унисон, их взгляды скользили по гибкому, отдающемуся ритму телу Симона. Одна девушка с растрепанными розовыми волосами, поймав его взгляд, улыбнулась и сделала ответное, приглашающее движение бедрами. Симон, опьяненный свободой и музыкой, автоматически улыбнулся в ответ и на секунду развернулся к ней, его тело продолжало свой гипнотический танец. После молодой парень, танцующий рядом, поймал взгляд Симона и улыбнулся. Он был красив, уверен в себе, его тело в тонкой майке двигалось в такт. Он сделал шаг ближе, кивком приглашая Симона в совместный танец, и Симон, увлеченный музыкой и собственным триумфом, на секунду ответил бедрами. Этого было достаточно. Это было мгновение. Одно мгновение. Но для Вильгельма оно растянулось в вечность. Он увидел эту улыбку, этот ответный жест. Увидел, как взгляд незнакомца скользнул по шее Симона, по его открытым в танце рукам. И в нем вспыхнуло что-то первобытное, яростное, слепое. В Вильгельме что-то щелкнуло. Холодная, ясная ярость, смешанная с животным собственническим инстинктом, затопила его. Он видел все в гиперреалистичных деталях: каплю пота на виске Симона, дерзкий огонек в глазах незнакомца, свой собственный кулак, сжимающийся в кармане. Он был на грани. В одном шаге от того, чтобы грубо оттолкнуть того парня, схватить Симона и вытащить его отсюда, чтобы потом, в уединении, выместить на нем всю эту кипящую ревность так, что мальчик несколько дней только сидеть не сможет. Ревность, смешанная с невероятным собственничеством, сжала его внутренности ледяными клещами. Его руки на талии Симона впились в плоть так сильно, что тот вскрикнул от неожиданной боли. В следующее мгновение Симон, почувствовав эту железную хватку и увидев в периферийном зрении окаменевшее, темное лицо Вильгельма, понял все. Его игра зашла слишком далеко. И вместо того чтобы испугаться или отстраниться, в нем проснулся тот самый, дерзкий собственник, который утром с гордостью говорил: «Я тебя пометил», смешанное с новой, дерзкой идеей. Он резко развернулся в объятиях Вильгельма, лицом к лицу, спиной к незнакомцам. Его глаза, широко раскрытые, смотрели прямо в горящие угли глаз Вильгельма. В них не было страха. Было вызов, понимание и… утешение.       — Только твой, — прошептал он так тихо, что слова потонули в музыке, но Вильгельм прочитал их по губам. — Всегда только твой. И прежде чем Вильгельм успел что-то сказать или сделать, Симон встал на цыпочки, обвил руками его шею и притянул к себе для поцелуя, и толпа вокруг ахнула и заулыбалась, приняв это за часть шоу. Это был не нежный, просительный поцелуй. Это был властный, утверждающий поцелуй. Симон впился в его губы со всей страстью, на которую был способен, его язык требовал ответа, его тело прижималось к Вильгельму всем фронтом, оставляя ни единого места для сомнений. Он целовал его так, будто хотел поставить печать на него перед всем этим миром, перед этой розововолосой девушкой, перед этим самоуверенным парнем, перед тысячами незнакомых глаз. Вильгельм, ошеломленный, на секунду поддался, ответив на поцелуй с той же яростью. Это было наказанием и благодарностью одновременно. После он оторвался, его дыхание было прерывистым.       — Танцуй, — хрипло приказал он ему в ухо, его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций. — Но только для меня. Покажи мне, насколько сильно ты принадлежишь мне. Симон лишь кивнул и медленно отступил на шаг, не выпуская его из поля зрения. И его танец изменился. Он стал еще более откровенным, еще более направленным. Теперь он не просто двигался под музыку. Он соблазнял. Соблазнял одного-единственного человека. Его руки скользили по собственному торсу, как будто это были руки Вильгельма. Он закидывал голову, обнажая всю свою испещренную следами шею — его шею, — и проводил по ней пальцами, смотря Вильгельму прямо в глаза, он ловил взгляд мужчины и держал его, словно привязанный невидимой нитью. Он прикусывал нижнюю губу, его взгляд был томным, обещающим. Он опускался в низкое, чувственное приседание, его руки скользили по бедрам, и он смотрел снизу вверх, полный непокорности и покорности одновременно. Вильгельм стоял, как вкопанный. Он не танцевал. Он наблюдал. И в нем росло нечто большее, чем просто вожделение. Это было восхищение. Глубокое, почти мистическое восхищение этим существом. Сила, с которой Симон владел своим телом, превращая каждую лирическую и похабную строчку песни в физическое выражение, была поразительна. Он был искусством в движении. Диким, неподконтрольным, но в этот момент — полностью посвященным ему. Вильгельм видел, как мышцы спины Симона играют под тонкой тканью толстовки, как изгибается его талия, как дрожат напряженные бедра. Он видел талант. Настоящий, неотшлифованный, первобытный талант соблазнять, покорять, завладевать вниманием. И теперь его гнев утих, превратившись в жгучую, глубокую гордость и восхищение. Этот мальчик… этот несносный, дерзкий, хрупкий мальчик был невероятен. В нем была природная, животная грация, смешанная с какой-то трогательной неловкостью подростка. Он двигался так, будто музыка жила внутри него, вырывалась через кончики пальцев, через изгиб спины, через каждый взмах ресниц. И все это — для него. Только для него. И тогда Вильгельм понял. Ему мало этого. Мало этого танца на расстоянии вытянутой руки, в толпе, под чужими взглядами. Он хочет видеть это вблизи. Без одежды. При свете ламп. Хочет, чтобы эти бедра выписывали свои восьмерки над ним, на нем, для него. Хочет изучать каждую мышцу, каждую родинку, каждый след, который он оставил на этом теле. Хочет, чтобы этот танец был прелюдией, главным событием и эпилогом их ночи.       — No jeans, take 'em off, wanna feel your skin... И Симон, словно услышав его мысли, сделал нечто, от чего у Вильгельма перехватило дыхание. Он медленно, с преувеличенной нежностью, стянул с себя толстовку, оставшись в одной тонкой майке. Он не бросил ее на пол, а протянул Вильгельму, заставляя того держать ее, как трофей. И теперь, в полумраке, освещенный разноцветными лучами прожекторов, его тело стало еще более уязвимым и еще более соблазнительным. Засосы на его шее нескрываемо пылали, как клеймо. Затем Симон подошел вплотную. Он не стал танцевать вокруг. Он встал перед Вильгельмом и начал свой танец почти вплотную к нему. Его движения стали медленнее, интимнее. Он взял руки Вильгельма и положил их себе на бедра, давая команду, разрешая. Он закрыл глаза и, подчиняясь их совместному ритму, начал двигаться под ними, его тело извивалось, как под порывами ветра. Это был приватный танец на публике. Танец раба для своего господина. И господина для своего раба. И тут Симон снова поднял глаза. Но его взгляд был направлен не в глаза и даже не на губы. Он упал на шею Вильгельма, на те несколько скромных, но все же заметных фиолетовых отметин, которые он оставил там в порывах собственной необузданной страсти. В его глазах вспыхнуло то самое знакомое, хищное удовлетворение. Он снова встал на цыпочки, чтобы сравняться в росте, но на этот раз его цель была иной. Он обхватил Вильгельма за голову, оттянул ее немного вниз, ближе к себе, и, не сводя с него темных, полных любви и вызова глаз, и затем, под аккомпанемент похабного бита «Skin, под одобрительные крики толпы, которая, конечно же, все видела и принимала за часть безумного, страстного веселья, Симон впился в кожу Вильгельма, приникая губами к тому месту, где ключица переходила в шею. Он не просто поцеловал. Он приложился, почувствовал под губами быстрый, яростный пульс, и затем, со смесью нежности и первобытной жадности, впился зубами в кожу. Сначало это было нежно, но уже через несколько секунд это стало болезненно и яростно. Его зубы оставляли четкий, болезненный отпечаток, его губы высасывали новый, темно-багровый засос, который будет цвести на шее Вильгельма ближайшую неделю. Это было не просто страстно. Это было варварски. По-детски жестоко и в то же время невероятно нежно. Симон дрожал всем телом, не от музыки, а от интенсивности этого действия — от права пометить этого мужчину здесь, при всех, заявить свои права так примитивно и так безоговорочно. Вильгельм вздрогнул, но не оттолкнул его. Наоборот, его руки сжали бедра Симона так, что кости затрещали. Он чувствовал острую, сладкую боль, чувствовал, как губы и зубы мальчика впиваются в него, заявляя свои права. Он чувствовал, как губы Симона жгут его кожу, как его язык успокаивает место укуса. И в этот момент он позволил. Позволил этому мальчику, этому своенравному, прекрасному созданию, утвердиться. Позволил ему быть собственником в ответ. Потому что это была правда. Он принадлежал Симону. Так же полностью и безнадежно, даже несмотря на то, что это было одновременно и унизительно и невероятно возбуждающе. На людном танцполе, под звуки откровенной песни, его мальчик ставил на нем новую, свежую метку. Публично. Дерзко. Прекрасно. Симон отпустил его лишь тогда, когда убедился, что след будет глубоким и долгим, идеальное пятно цвета спелой сливы. Он отстранился, его губы были влажными, а глаза сияли триумфом и какой-то безумной нежностью. Он смотрел на свою работу с гордым, сияющим удовлетворением. Затем его взгляд встретился со взглядом Вильгельма. В его глазах не было извинений или раскаяния. Была только любовь. Дикая, всепоглощающая, немного пугающая своей интенсивностью любовь. Он провел пальцем по новому засосу, потом поднес этот палец к своим губам.       — Мой, — сказал он беззвучно, и это было не вопросом, а констатацией факта. И Вильгельм, забыв обо всем — о правилах, о приличиях, о боли Симона, о своей ревности, — притянул его обратно в объятия. Он не поцеловал его. Он просто прижал к себе, чувствуя, как бьется его сердце в унисон с музыкой и с сердцем мальчика у него на груди. Он закрыл глаза, погрузившись в этот момент — в запах пота, дорогого парфюма и молодости, в тепло тела в его руках, в пульсацию новой отметины на шее. Он проиграл. Снова. И снова эта капитуляция была слаще любой победы. Потому что в объятиях у него была не просто собственность. Была любовь. Дикая, непредсказуемая, всепоглощающая и бесконечно прекрасная. Была победа. Его Симон. Его rude boy. Его все. А вокруг них гремела музыка, кричала толпа, и Рианна пела о сладости, боли и абсолютной, безоговорочной власти, которую они нашли здесь, в самом сердце мадридской ночи, на краю танцпола, в объятиях друг друга. Они нашли свою любовь. Странную, болезненную, прекрасную и абсолютно их собственную. Последующие песни они встретили на танцполе, среди потной, но счастливой толпы, в руках и губах друг друга. И когда концерт завершился оглушительным финалом, когда Рианна, окутанная дымом и светом, пропела последние ноты «Diamonds» когда Рианна, вся в сияющих блестках, и уходила со сцены под грохот аплодисментов и крики прощания, Симон, еще несколько минут назад танцевавший с закрытыми глазами, прижавшись к Вильгельму, теперь стоял, запыхавшийся, с сияющим лицом, и смотрел на опустевшую сцену с таким благоговением, будто видел тринадцатое чудо света. Потом он обернулся к Вильгельму, его глаза были огромными, темными от расширенных зрачков, полными немого вопроса: «Это правда было?» Вильгельм ответил без слов. Он просто взял его за подбородок, большим пальцем провел по нижней губе, смахнул каплю пота с виска и кивнул. Да. Это было. Толпа начала медленно, подобно вязкой лаве, двигаться к выходам. Вильгельм, держа Симона за руку, повел его через VIP-зону к отдельному выходу, стараясь избежать основной давки. Но даже здесь было тесно, шумно, пахло пивом, потом и сигаретным дымом. Симон, еще минуту назад летавший на крыльях адреналина и эндорфинов, теперь начал заметно хромать. Каждый шаг давался ему с усилием, лицо побледнело, а на лбу выступила испарина уже не от танца, а от боли. Обезболивающее и шампанское отступали, уступая место жестокой реальности растянутых мышц и воспаленных тканей. Вильгельм почувствовал это по тому, как ослабла рука в его ладони, как Симон начал все больше на него опираться. Он замедлил шаг, обернулся.       — Терпишь? Симон кивнул, стиснув зубы.       — Да, нормально.       — Врешь, — мягко сказал Вильгельм, но в его голосе не было упрека, только констатация факта и легкая, едва уловимая боль за него. — Еще немного. Такси будет ждать у выхода. Они вышли на прохладный ночной воздух Мадрида. Небо над головой было бархатно-черным, усеянным редкими звездами, невидимыми из-за бесконечного света от арены. Площадь перед стадионом кипела жизнью: толпы расходились в разные стороны, смеялись, кричали, пели обрывки песен. Запах жареного мяса и сладкой ваты витал в воздухе, смешиваясь с выхлопными газами и ароматом ночного города. И тут Симон замер. Его взгляд, блуждавший по толпе, наткнулся на ярко освещенный фургончик, украшенный огромными портретами Рианны и надписью «OFFICIAL MERCH». Горка футболок, свитшотов, кепок и прочей атрибутики за неоправданные деньги манила, как магнит. Глаза Симона загорелись новым, жадным огоньком. Боль, усталость — все вновь забылось.       — Вилли! Смотри! — он дернул его за руку, как ребенок на ярмарке. — Надо купить! На память! Ну пожалуйста! Вильгельм вздохнул. Его первым импульсом было сказать «нет», усадить его в такси и немедленно везти в отель, где можно было снова нанести мазь и дать отдохнуть измученному телу. Но он посмотрел на это сияющее, полное надежды лицо, на эти огромные глаза, и его сердце сжалось. Этот мальчик только что пережил один из самых важных дней в своей жизни — болезненное посвящение, невероятный концерт, публичный танец-вызов. Лишить его еще одной, пусть и мелкой, радости было бы жестоко.       — Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал устало, но без раздражения. — Но быстро. Ты еле стоишь. Он достал из внутреннего кармана ветровки свою черную, матовую карту, протянул ее Симону.       — Бери. Купи что захочешь. Но только не переусердствуй. Я закажу такси и буду ждать тебя вот там, — он кивнул в сторону более спокойного участка тротуара, подальше от основного потока людей. Симон схватил карту, как священный артефакт, и его лицо озарилось такой благодарной, яркой улыбкой, что Вильгельм почувствовал странный укол в груди. Он видел, как Симон, забыв о боли, почти побежал к фургончику, прихрамывая, но с невероятной целеустремленностью. Вильгельм покачал головой, легкая, почти отеческая улыбка тронула его губы. Этот мальчик был неиссякаемым источником энергии, даже когда его тело кричало о пощаде. Но впервые за долгое время Вилли не ощущал привычного спазма тревоги. Напротив, уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. Этот мальчик, с его безудержной энергией, способностью забывать о боли ради сиюминутной радости, заставлял Вильгельма смотреть на мир иначе. Все эти годы его жизнь была выстроена по линейке: контроль, расчет, предсказуемость. А теперь рядом был Симон — хаотичный, непредсказуемый, живой. И в этом хаосе Вильгельм находил странное, глубокое умиротворение, смешанное с непривычным чувством того, что он по-настоящему счастлив и наконец приобрел настоящий дом. И все-таки он отошел в сторону, чтобы вызвать такси, позволяя Симону насладиться моментом, и достал телефон, чтобы вызвать такси через приложение. Ночь была теплой, почти душной, но после духоты стадиона свежий воздух был благословением. Вильгельм прислонился к стене, наблюдая за Симоном, который с серьезным видом консультанта по искусству изучал ассортимент футболок. Он видел, как тот берет в руки одну, затем другую, прикладывает к себе, советуется с продавцом-испанцем, активно жестикулируя. Это было трогательно и смешно одновременно. В этот момент Вильгельм чувствовал себя… расслабленным. Не так, как обычно — контролирующим каждую деталь, каждую секунду. Просто наблюдателем. Позволившим миру идти своим чередом. Этот мальчик, со всей своей необузданностью и непосредственностью, заставлял его отпускать все переживания и проблемы. И это было непривычно, тревожно и в то же время невероятно приятно. Именно в этот момент к нему подошел мужчина. Он появился словно из ниоткуда, хотя, вероятно, стоял неподалеку и наблюдал. Мужчине было примерно лет сорок пять, может, чуть больше. Он был хорошо одет — темные брюки, легкая льняная куртка, дорогие часы на запястье. Его лицо было ухоженным, но в глазах светился холодный, оценивающий интерес, который Вильгельм узнавал слишком хорошо. Эти взгляды окружали его всю жизнь. Это был взгляд хищника. Но не такого, как он сам. Более пошлого, лишенного даже намека на уважение к объекту желания.       — Извините за беспокойство, — начал мужчина, его английский был почти безупречным, с легким, неуловимым акцентом, кажется, французским. Он улыбнулся, но улыбка даже и не думала доходить до глаз. — Я видел вас с вашим… спутником. На танцполе. Должен признаться, завораживающее зрелище. Вильгельм медленно повернул к нему голову. Его лицо стало каменной маской, но внутри все похолодело. Он ничего не сказал, просто поднял бровь, давая понять, что разговор нежелателен. Мужчина, однако, не смутился. Он сделал шаг ближе, снизив голос до конфиденциального, но интимного тона.       — У него невероятная энергия. Природный дар. И он явно обожает быть в центре внимания. — Он кивнул в сторону фургончика, где Симон теперь примерял кепку, кривляясь перед маленьким зеркальцем. — Я ценю такую… непосредственность. И вы выглядите таким солидным мужчиной. Должно быть, утомительно справляться со всей этой юношеской энергией в одиночку. И я подумал… может, ему хочется большего? Новых впечатлений? Он выглядит таким ненасытным. Вильгельм почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна. Его пальцы, лежавшие на телефоне, непроизвольно сжались.       — У меня есть вилла недалеко от города, — продолжал незнакомец, как будто не замечая ледяного молчания Вильгельма. — Очень уединенное место. И я знаю, как сделать вечер по-настоящему незабываемым для всех троих. Мы могли бы разделить его. Распределить силы. Я вижу, вы человек со вкусом. Думаю, мы могли бы найти общий язык. В этот момент время для Вильгельма остановилось. Он слышал гул толпы, смех, далекую музыку из открытых окон машин, но все это было как под толстым слоем стекла. Внутри него бушевала чистая, неразбавленная ярость. Это было не просто предложение. Это было осквернение. Осквернение того, что между ним и Симоном было хрупким, сложным, но абсолютно их собственным. Это было желание вломиться в их мир грубыми, грязными руками, превратить связь, которая для Вильгельма уже стала чем-то большим, чем просто обладанием, в пошлый тройничок для развлечения скучающего богача. Его рука сама потянулась сжаться в кулак. Он физически ощущал вес собственной кости, силу мышц, готовых обрушиться на это ухоженное, наглое лицо. Он представлял, как его кулак встречается с челюстью, слышал хруст, видел, как кровь брызгает на дорогую куртку. Это было бы просто. Справедливо. Но потом его взгляд нашел Симона. Мальчик, уже с парой покупок в руках, обернулся, ища его глазами. Он поймал его взгляд, улыбнулся своей солнечной, невинной улыбкой и помахал рукой. И в этот момент ярость в Вильгельме схлынула, уступив место чему-то более холодному и более страшному — леденящей, абсолютной уверенности в том, что этот человек не стоит даже пылинки с кроссовок Симона. Он не стоил того, чтобы портить этот вечер, этот день, эти воспоминания. Он не стоил того, чтобы Симон увидел Вильгельма теряющим контроль из-за такой низости. Вильгельм медленно выдохнул. Он разжал пальцы, все еще ощущая в них дрожь. Он посмотрел на мужчину не с ненавистью, а с таким ледяным, безразличным презрением, что тот невольно отступил на шаг.       — Если вы подойдете к нему или ко мне еще раз, — сказал Вильгельм тихим, ровным голосом, в котором не было ни капли эмоций, только обещание, — я не буду бить вас. Я найду вас. И я уничтожу все, что вы цените в этой жизни. Вы даже не поймете, как это случилось. А теперь вас есть три секунды, чтобы исчезнуть из моего поля зрения, — произнес он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как щелчок взведенного курка. — Прежде чем я нарушу вашу идиотскую улыбку и несколько костей вместе с ней. Он даже не повысил голос. Но в его словах была такая абсолютная, неоспоримая правда, что мужчина побледнел. Его уверенная, хищная улыбка сползла с лица.       — Эй, дружище, я просто предложил…       — Две секунды, — перебил его Вильгельм, и в его голосе зазвучала такая неподдельная, смертоносная угроза, что мужчина слегка побледнел. Он быстро кивнул и растворился в толпе, даже не попытавшись выглядеть достойно. Вильгельм снова вздохнул, на этот раз с чувством глубокого отвращения. И в этот же момент к Вильгельму подбежал Симон, запыхавшийся, с сияющими глазами. В его руках был большой фирменный пакет с мерчем.       — Вилли, смотри что я купил! Футболку, худи, и еще этот браслет, светящийся! Я твоей карточкой расплатился, которую тымне дал вчера, ты же не против? — Он вдруг замолчал, уловив напряжение в позе Вильгельма. — Что случилось? Ты выглядишь таким... строгим и злым. Симон стоял рядом, его лицо выражало беспокойство. В одной руке он сжимал пакет с мерчем, в другой — черную карту Вильгельма. Он не видел разговора, но почувствовал напряжение. Вильгельм же просто посмотрел на него, и весь лед внутри него растаял, превратившись в теплую, тяжелую волну нежности. Он взял карту из его руки, сунул обратно в карман, а затем мягко провел тыльной стороной пальцев по его щеке.       — Все в порядке, солнышко. Просто устал и попался слишком настойчивый человек. Купил все, что хотел? Симон кивнул, но его взгляд все еще изучал лицо Вильгельма с легкой тревогой.       — Да. Футболку, свитшот и кепку. Ты уверен, что все хорошо?       — Абсолютно, — Вильгельм наклонился и поцеловал его в лоб. — Такси уже едет. Давай. Он взял пакет из рук Симона, чтобы тот не нес тяжесть, и снова обхватил его за талию, чувствуя, как мальчик почти сразу ослабевает и все больше доверяет ему свой вес. Боль возвращалась, и теперь уже с удвоенной силой после всех танцев и беготни. Дойти до места, где ждало такси, было непросто. Каждый шаг Симона был мучителен. Он стискивал зубы, но тихие всхлипы вырывались у него из груди. Вильгельм почти нес его, принимая на себя большую часть веса, его рука была железным обручем вокруг его тела.       — Почти там, — успокаивал он его, и его голос был низким, бархатным, полным той самой властной нежности, которая так сводила Симона с ума. — Еще немного, и ты сможешь лечь. Такси, черный Мерседес премиум-класса, ждало. Вильгельм открыл дверь, и тут встала самая сложная задача — усадить Симона так, чтобы не причинить ему еще большей боли. Мальчик стоял, бледный, дрожащий, с глазами, полными слез от усилия и стыда за свою беспомощность.       — Хорошо, слушай меня, — сказал Вильгельм, его тон стал командным, но не резким, а точным, как у хирурга. — Я сажусь первым. Потом ты. _ Он уселся на сиденье, отодвинувшись к противоположной двери. Затем взял Симона за руки. — Разворачивайся ко мне спиной, после садись. Не на сиденье. На меня. Боком. Симон, покорный и измученный, позволил себя направлять. Он медленно, с гримасой боли, опустился на колени Вильгельма, развернувшись так, чтобы основная нагрузка пришлась на внешнюю сторону бедра. Вильгельм тут же обхватил его, одна рука легла на его живот, притягивая спиной к своей груди, другая — осторожно обняла за плечи, создавая полную поддержку.       — Вот так, — выдохнул Вильгельм, поправляя его, чтобы ничто не давило на воспаленную область. — Устройся. Обопрись на меня полностью. И Симон буквально обмяк в его объятиях. Он откинул голову на его плечо, закрыл глаза, и первая тихая слеза скатилась по его виску. Это были слезы не только от боли. Это были слезы облегчения, от того, что можно наконец перестать терпеть, перестать бороться. Он был в безопасности. Его держали. О нем заботились. Вильгельм почувствовал эту слезу на своей коже. Он не сказал ничего. Просто прижал губы к его виску, долго, тепло, а затем повторил водителю адрес отеля. Машина тронулась, погрузив их в мягкий полумрак салона, нарушаемый только мельканием уличных фонарей за окном. Вильгельм не отпускал Симона ни на секунду. Его руки не просто лежали на нем. Они владели. Одна ладонь лежала на его животе, большой палец совершал медленные, круговые движения чуть ниже пупка, успокаивая, согревая. Другая рука гладила его плечо, шею, пальцы время от времени погружались в мягкие кудри у виска, массируя кожу головы. Это был безмолвный язык заботы, более красноречивый, чем любые возможные слова. И Симон постепенно расслаблялся. Дыхание его выравнивалось, дрожь в теле утихала. Он повернул лицо, вновь уткнувшись носом в шею Вильгельма, как когда ехали на концерт, и просто дышал его запахом — дорогой парфюм, чистая мужская кожа, легкий запах пота и чего-то неуловимого, что было просто Вильгельмом. Его Вильгельмом. Он поднял руку, слабо, и коснулся нового, еще пульсирующего засоса на его шее — того самого, что оставил на танцполе. Его пальцы осторожно обвели контур укуса, и на его губах появилась слабая, усталая, но довольная улыбка.       — Мой, — прошептал он сонно, почти неосознанно. Вильгельм почувствовал, как по его телу разливается волна тепла, смешанная с острой, почти болезненной нежностью. Он поймал его руку, прижал ее ладонью к своему сердцу, поверх рубашки, чтобы Симон чувствовал его ритм.       — Да, — ответил он так же тихо, его губы коснулись макушки Симона. — Твой. Всегда. Они ехали молча. Симон почти дремал, убаюканный движением машины, теплотой объятия и окончательным отступлением адреналина. Вильгельм же смотрел в темное стекло, отражающее его собственное лицо и прижавшуюся к нему темную голову. Он думал о том мужчине. О его словах. И в нем не было больше ярости. Была лишь холодная, четкая уверенность в своих границах. Симон был не «спутником», не «развлечением». Он был его любовью. Его дикой, сложной, бесценной любовью. И он защитит это. Не кулаками, а всей силой своего влияния, своего разума, своей безоговорочной преданности. Никто не посмеет прикоснуться к этому, обесценить это.