Toys

      Дверь номера закрылась с тихим, но окончательным щелчком замка, отгораживая их от всего остального мира — от шумного Мадрида, от чужих взглядов, от наглого хищника в толпе. Вильгельм вошел первым, все еще неся большую часть веса Симона на себе. Он бережно, почти что на весу, перевел мальчика через порог, как самую драгоценную ношу, и закрыл дверь, повернув замок на два оборота. Звук щелчка прозвучал громко в вечерней тишине, словно ставя точку в безумном дне. Он поставил Симона на ноги, но не отпустил, продолжая держать его за талию, чувствуя, как тот дрожит от усталости и боли. В приглушенном свете, падающем из окна, лицо Симона казалось бледным и осунувшимся, но в глазах, темных и огромных, все еще тлели искорки пережитого восторга и естественной дерзости. После, Вильгельм молча помог Симону снять кроссовки, затем осторожно, почти церемониально, снял с него носки. Воздух в номере был прохладным и неподвижным, резко контрастируя с душной атмосферой стадиона и такси. Тишина в номере была густой, почти осязаемой, нарушаемая лишь их дыханием и отдаленным городским гулом. Все это давило на уши после часов оглушительной музыки. Симон, бледный и явно измотанный, тут же плюхнулся на ближайший стул, закусив губу от очередной волны боли. Он смотрел на Вильгельма исподлобья, адреналин окончательно покинул его тело, оставив взамен лишь изнеможение и навязчивое, пульсирующее напоминание о вчерашнем дне и сегодняшнем танце. И, действительно, не смотря на то, что его лицо было бледным, но глаза оставались яркики, почти дерзкими. Он смотрел на Вильгельма, как будто ждал, когда тот скажет:       — Ну что, давай начнём. Или: «Ты же обещал». Или: «Я не могу ждать». Но Вильгельм молчал. Молчал, потому что видел — Симон не просто испытывает боль. Он борется. И это не то, что можно игнорировать, даже если ты хочешь. Даже если ты сгораешь от желания прикоснуться, обнять, укутать, защитить… даже если ты чувствуешь, как внутри всё кричит: «Он твой! Он твой! Он дал тебе право!» — Вильгельм знал: право — не про власть. Это про ответственность. Поэтому вместо всех этих действий он лишь сказал:       — Сначала душ. Осторожный, быстрый. Потом мазь и сон, — его голос разорвал тишину номера. Симон лишь кивнул, слишком измотанный, чтобы говорить. Он позволил Вильгельму раздеть себя с той же методичной бережностью, что и утром. Вильгельм действовал без суеты, его движения были точными и аккуратными, будто он разбирал сложный механизм. Он аккуратно задрал ему толстовку, помогая высвободить руки, после стянул футболку, шорты и нижнее белье. Когда Симон остался стоять перед ним полностью обнаженный, в свете от ванной комнаты Вильгельм снова, уже в который раз за сегодня, увидел всю картину последствий их ночи. Синяки на ягодицах побледнели, но все еще были видны. Кожа на внутренней стороне бедер выглядела раздраженной. Но самое главное — это общая напряженность в позе мальчика, скованность, выдавленная болью.       — Иди, — мягко подтолкнул он его к двери ванной. — Я помогу тебе. Он помог Симону зайти под теплые, но не горячие струи воды, сам оставаясь в одежде, лишь закатав рукава рубашки. Он снова, как и утром, вымыл ему волосы, смывая с кудрей пыль и пот стадиона, затем намылил тело, старательно избегая чувствительных зон. Это была не ласка, флирт или приставания, а гигиеническая процедура, исполненная, однако, с такой концентрацией и нежностью, что Симон стоял с закрытыми глазами, полностью доверяя его рукам. Его тело постепенно расслаблялось под теплой водой и под воздействием этих уверенных прикосновений. Наконец, Вильгельм решился оставить Симона одного в душе, просто чтобы дать время на себя, свои мысли и решения. Чтобы дать самому себе это время. Он вышел, поцеловав в макушку на прощание. И теперь Вильгельм остался в гостиной. Он подошел к мини-бару, налил себе немного виски в тяжелый бокал, но не стал пить, просто поставил его на стол, наблюдая, как золотистая жидкость колышется, успокаиваясь. Его мысли были там, за дверью ванной, с тем, кто сейчас стоял под струями воды, хрупкий и измученный. Он слышал приглушенный шум душа, и каждый звук отзывался в нем странной, почти болезненной нежностью. Он вспомнил свое обещание, данное на концерте. Вспомнил дерзкий взгляд Симона, его шепот, который просил следующего раза, нового действия. И Вильгельм понял, что Симон, конечно же, тоже все помнит. И пользуется этим. Пользуется его молчанием, его заботой, его тактичностью. Потому что это было его оружие — эта детская, хитрая манипуляция, смешанная с искренней потребностью в ласке. Он проверял границы. Проверял, насколько Вильгельм готов отступить от своих же правил ради него. Насколько сильно Вильгельм его любит. Шум душа прекратился. Через несколько минут дверь приоткрылась, и в клубах пара появился Симон. Вильгельм поднял взгляд и… на секунду просто замер. Симон вышел босиком. На нём были только темные, свободные домашние шорты, а торс остался открытым. Волосы его, темные и вьющиеся, были мокрыми и падали на лоб. И на коже всё ещё виднелись следы — красноватые отметки на ключицах, на рёбрах, на плечах. Свежие. Слишком очевидные. Кожа Симона — лунный свет и эти следы являются доказательством того, что Симон доверил ему себя. И Вильгельм… Вильгельм хочет быть достойным этого доверия. Он не хочет быть тем, кто использует. Он хочет быть тем, кто хранит этого мальчика, который выглядет таким юным и беззащитным, но Симон словно не думал о том, как это будет выглядеть. Он просто прошёл к кровати и сел. И только тогда заметил взгляд Вильгельма, который чуть ли не сгорал от этого зрелища. Не от желания. От восхищения. От страха. От любви, которая в этот момент была такой острой, что режущей. Он хотел прижать Симона к себе. Хотел целовать каждую метку, словно таким образом можно было загладить боль. Хотел шептать ему, что всё хорошо, что он справился, что Вилли гордится им. Но он не сделал этого. Потому что думал: если он сейчас прикоснётся — Симон почувствует давление. Даже если Вилли не собирается ничего требовать — само присутствие его желания, его внимания, его властности — может стать для Симона окончательным ломающим грузом. А Вильгельм не хочет быть грузом. Он хочет быть опорой. Он хочет быть тем, кто говорит:       — Тебе не нужно просить, я сам угадаю, что тебе нужно. Я буду ждать не только твоего «да», но и точной готовности абсолютно каждой частички тебя. Потому что для него — это не просто секс. Это не просто ночь. Это начало. И начало должно быть священным. Как первый поцелуй. Как первое «я тебя люблю». Как первый раз, когда ты позволяешь кому-то войти в себя — не только телом, но и душой.       — Что? Вильгельм неожиданно очнулся от своих мыслей и медленно выдохнул.       — Ты серьёзно?       — Что?       — Ты решил убить меня? Симон ухмыльнулся.       — Ты сам сказал выполнять желания.       — Я ничего ещё не просил.       — Но можешь, — он сказал это спокойно. Слишком спокойно. И Вильгельм вдруг понял, что Симон действительно… играет. Пользуется этим. Чуть провоцирует. И это почти сводило его с ума. Но в тот же момент Вильгельм заметил другое. Как Симон сидит. Как он осторожно переносит вес. Как его пальцы слегка сжимаются на простыне. И весь этот беззаботный образ треснул. Вильгельм тихо сказал:       — Тебе больно. Симон сразу ответил:       — Нет.       — Симон.       — Нет.       — Ты ужасный лжец. Симон лишь отвёл взгляд. Молчание длилось несколько секунд. Потом он тихо сказал:       — Немного. Вильгельм сразу же подошёл ближе.       — Немного?       — Да.       — Ты еле ходишь.       — Это преувеличение.       — Я видел. Симон закатил глаза.       — Боже, ты драматизируешь. Вильгельм на долгую минуту замолчал, но после резко выпалил:       — Я могу… — резко начал Вильгельм, но моментально замолчал, не зная, что сказать. «Я могу отменить всё»? Но тогда Симон почувствует себя виноватым. «Я могу подождать»? Но Симон может подумать, что Вильгельм не хочет его. А это — ложь. Это — чушь. Он хочет его. Более всего на свете. Но не так. Не сейчас. Не когда Симон еле стоит на ногах. Он подошёл к нему. Остановился в метре. Не прикасался. Просто стоял. Смотрел на его спину — на те следы, которые остались от ночи. От него. От их первой ночи. От того, что было одновременно и прекрасно, и жестоко. И он не мог не чувствовать вины. Не мог не думать, что, возможно, слишком торопился. Что, возможно, должен был остановиться. Что, возможно, должен был спросить ещё раз, в сотый: «Ты точно хочешь?» Но ведь Симон сказал «да». И Вильгельм поверил. Потому что верил Симону. Потому что Симон в таком никогда не лгал. Потому что Симон — его человек. Даже если они официально не встречаются. Даже если никто не знает, что они — они. Даже если Вильгельм до сих пор не нашёл способа сказать: «Я люблю тебя», потому что боится, что это звучит слишком банально, слишком по-детски, слишком… неправильно. Слишком прозрачно и недостойно для Симона. Он вновь посмотрел на талию Симона. На ней — следы от рук Вильгельма. От поцелуев. От того, как он целовал Симона, пока тот дрожал. И Вильгельм… Вильгельм чуть не сорвался. Почувствовал, как внутри всё сжимается, как кровь приливает к лицу, как руки начинают дрожать от желания прикоснуться. Обнять. Поцеловать. Забрать всё обратно. Уничтожить боль. Заменить её чем-то другим — теплом, нежностью, безопасностью. Но он вновь ничего из этого не сделал. Он просто стоял. Смотрел. Дышал. Пытался успокоиться. Потому что он не хочет быть тем, кто давит. Кто берёт. Кто использует момент, когда другой слаб. Он хочет быть тем, кто даёт. Кто защищает. Кто ждёт. Кто позволяет Симону решать. Потому что это важно. Потому что Симон — не объект. Он — человек. Его человек. Даже если они не парень и парень. Даже если они не пара. Даже если они просто… они.       — Ты можешь… — начал Вильгельм снова, но неожиданно Симон перебил его:       — Я хочу… чтобы ты не делал вид, что тебе плевать. — Голос тихий, но чёткий. — Я хочу, чтобы ты не притворялся, что тебе нужен только секс. Потому что я знаю, что это не так. Я чувствую это. Ты не такой. И Вильгельм… Вильгельм действительно чуть не прослезился. Потому что Симон прав. Он не такой. Он не хочет быть таким. Он хочет доказывать свою любовь. Не словами. Не подарками. Не сексом. А действиями. Мягкими. Нежными. Терпеливыми. Он хочет, чтобы Симон знал — он важнее всего. Даже важнее собственного желания. Даже важнее собственной гордости. Даже важнее того, что Вильгельм сам иногда не понимает, что чувствует. И наконец он очень осторожно подошёл еще ближе и положил руку на плечо Симона. Не сжал. Не притянул. Просто прикоснулся. Как будто проверял — можно ли? Можно ли быть рядом? Можно ли не трогать, но всё равно быть близко? Но он так ничего и не смог сказать. Его чувства были слишком сильными для ответа, для откровенности, для ясности. Он не понимает, что ему делать, как действовать и что говорить.       — Вилли? — вновь тихо позвал его Симон. — Ты мне что-то скажешь?...       — Иди, — лишь сказал Вильгельм, жестом указывая на спальню. — Ложись на живот. Я сейчас. Он допил виски одним глотком, почувствовав, как тепло разливается по жилам, притупляя остроту собственных желаний и тревог, и последовал за ним. Не сейчас. Не за чем такое чувствовать. Теперь Симон озадаченный лежал на огромной кровати, уткнувшись лицом в подушку, обнажая спину, испещренную уже побледневшими, но все еще заметными следами от шлепков, и ту самую, злосчастную область, которая все еще была слегка припухшей и, Вильгельм знал, болезненной. Но он лишь сел на край кровати. Его вес заставил матрас прогнуться, и Симон непроизвольно вздохнул, чувствуя это движение и исходящее от этого напряжение.       — Дай-ка сюда, — Вильгельм потянул за резинку штанов, и Симон, краснея даже в затылок, позволил стянуть их совсем. Он лежал обнаженный, кроме мягких боксеров, стыдливо прикрывающих самое сокровенное, пытаясь уткнуться в подушку глубже, спрятаться от этого изучающего, властного взгляда. Но Вильгельм стянул и их тоже. Вильгельм не говорил ничего. Он взял с тумбочки тюбик с заживляющей мазью и специальные одноразовые напальчники. Его движения были точными, медицинскими. Он нанес мазь на палец.       — Расслабься, — его голос был низким, ровным, без страсти, но и без холодного оттенка. Безразличие. Это был голос человека, знающего свою работу. — Дыши глубже. Симон замер, вцепившись в простыню пальцами. Он ожидал боли, того самого жжения и растяжения, что мучили его утром, когда Вилли впервые прикоснулся к нему этой мазью. Но палец Вильгельма был осторожным, точным, смазанный прохладной мазью, он причинял скорее психологический дискомфорт, чем физический. Это было унизительно и в то же время бесконечно интимно. Симон закусил губу, чувствуя, как по его щекам разливается жар. Беззвучные слезы мягко скатывались по его щекам от стыда и от странной, щемящей благодарности, которая граничила с тревогой и недосказанностью между ними. Когда все было закончено, Вильгельм выбросил напальчник, вытер руки салфеткой, и вновь натянул на Симона нижнее белье и шорты.       — Все, — сказал он просто. — Можешь переворачиваться. Он помог ему, его руки были сильными и уверенными, переворачивая Симона на спину с легкостью, словно тот весил не больше пушинки. И вот они оказались лицом к лицу. Симон лежал на спине, его глаза были влажными, щеки раскрасневшимися от стыда и слез, а губы — до сих пор слегка припухшими от поцелуев и укусов. Его торс, худой и гладкий, вблизи казался настоящей пугающей картой их страсти — на шее и ключицах цвели темно-фиолетовые, почти черные засосы, следы от зубов, несколько красных полос на боках, где Вильгельм слишком сильно держал его во время танца на концерте чуть больше часа назад. Вильгельм смотрел на него. И его собственное дыхание перехватило. Он видел эту картину — картину своего владения, своей ярости, своей нежности. И видел боль в глазах мальчика. Напряжение в его теле. Он видел все. Он ненавидел это видеть. Он медленно провел большим пальцем по самой темной отметине на шее Симона, и Симон вздрогнул, но все равно не отстранился.       — Болит? — тихо спросил Вильгельм. Симон покачал головой.       — Нет. Приятно. Это была правда. Была приятна сама принадлежность, сама метка. Вильгельм наклонился и приложился губами точно к этому месту. Нежно. Почти целомудренно. Он чувствовал под губами учащенный пульс, чувствовал, как Симон замирает под ним, затаив дыхание.       — Я помню свое обещание, —наконец прошептал Вильгельм ему в кожу. Его голос был глухим, сдавленным. — Помню каждое слово слово. — Конечно, помнил. Он помнил каждое слово. Каждую интонацию. Каждый взгляд. И именно поэтому он сейчас не просил ничего. Потому что знал: если он попросит — Симон сделает. Даже если будет больно. Даже если будет плохо. Даже если будет больно ему. И это было бы неправильно. Потому что Вильгельм не хотел быть тем, кто использует. Он хотел быть тем, кто защищает. Даже если это значит — отпустить. Даже если это значит — подождать. Даже если это значит — потерять. Он оторвался, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд был серьезным, почти мрачным. — И я вижу, что ты тоже это помнишь. И ждешь. И дразнишь меня этим. Потому что знаешь, что сейчас… сейчас я не смогу. Не смогу причинить тебе еще больше боли. Даже если бы очень захотел. Симон молчал. Его глаза были огромными, темными, в них читалось и признание, и вызов, и та самая, хитрая надежда, что Вильгельм все же сломается.       — Ты пользуешься этим, — констатировал Вильгельм, и в его голосе не было упрека, лишь констатация очевидного факта. — Пользуешься моей… заботой. Моим желанием не навредить. И это очень по-твоему. И мне нравится эта твоя дерзость. — Он тяжело вздохнул и отстранился, садясь на край кровати, проводя рукой по лицу. Он выглядел внезапно уставшим. Не от физической усталости, а от внутренней борьбы, ведь он правда не хочет давить на Симона интимом или делать вид, что Вилли плевать на самочувствие Симона, что ему нужен лишь секс. В конце концов, он не устанет это повторять — они даже официально не встречаются. — Но я не зверь, Симон, — сказал он, глядя куда-то в стену. — И то, что между нами… это не только про секс. И уж тем более не про боль. Я не хочу, чтобы наше первое время вместе ты запомнил только как сплошную муку. Я хочу, чтобы ты научился получать удовольствие. Настоящее, головокружительное удовольствие. Без этого… — он мотнул головой в сторону его тела. — Без этого побочного эффекта. Симон приподнялся на локтях. Его лицо стало серьезным.       — Но я ведь не жалуюсь, — прошептал он. — Я же сам… я сам этого хотел. И я все равно получил удовольствие. Огромное.       — Знаю, — Вильгельм обернулся к нему, и в его глазах появилась легкая, едва уловимая улыбка. — Твой концертный стриптиз тому доказательство. Но это не то. Я хочу дать тебе больше. Гораздо больше. — Он помолчал, аккуратно выбирая слова. — Для меня то, что происходит между нами… это не просто перепихнуться в отпуске, — наконец сказал он, и его голос приобрел необычную для него мягкость, почти неуверенность. — Для меня это… должно быть особенным. Ритуалом. Событием. Мы даже официально не встречаемся, Симон. Мы еще ничего не решили. Не обсудили. И теперь Симон смотрел на него иначе, и в его глазах медленно угасал озорной огонек, уступая место чему-то более глубокому, более трепетному. Он понял. Понял, что для Вильгельма это не просто физиология. Это что-то серьезное. Что-то, что требует обсуждения, соглашения, взаимных обязательств.       — Я не хочу, чтобы наш следующий раз был просто потому, что ты уже почти восстановился и я не могу терпеть, — продолжал Вильгельм. — Я хочу, чтобы он был, когда ты полностью этого захочешь. Когда будешь готов не только физически, но и морально. Когда мы оба будем готовы. Потому что это будет начало. Начало чего-то нашего, настоящего. Понимаешь? Симон кивнул. Медленно. Его сердце билось часто-часто где-то в горле. Он видел искренность в глазах Вильгельма. Видел его борьбу, его желание сделать все правильно. Симон заметил. Заметил и не сказал ни слова, потому что это тронуло его больше, чем любая страсть или показатель того, что Вилли его желает. Он лишь взглянул — коротко, благодарно, с лёгкой усмешкой, как будто говорил: «Ты всё ещё такой, Вилли. Невозможно тебя не любить». Но он не сказал этого вслух. Потому что они не говорили таких вещей. Они не называли это любовью. Потому что для Вильгельма это должно быть... ритуалом. Событием. Чем-то, что нельзя просто взять и сказать. Что нельзя просто произнести, как «привет» или «спокойной ночи». Это должно быть... осознано. Оформлено. Исчерпано и истинно.       — Да, — тихо выдохнул он. — Я понимаю. Услышав это Вильгельм с облегчением вздохнул, словно сбросил с плеч тяжелый груз. Он снова повернулся к нему, и теперь его руки были нежными, ласковыми. Он провел ладонью по его щеке, смахнул влажную прядь с лба. И неожиданно Симон повернул голову и посмотрел на него. И в его взгляде было что-то очень тихое. Очень уязвимое.       — Когда это будет?       — Что?       — Когда ты решишь, что мы… официально? Вильгельм на секунду замолчал. Потом сказал:       — Когда это будет правильно.       — Это звучит как слишком королевский ответ.       — Я из Швеции, Симон. Мы любим церемонии. Симон улыбнулся.       — Ты идиот.       — Возможно. — Вильгельм осторожно коснулся его руки. Очень легко. —Малыш, я не хочу давить, — сказал Вильгельм, и в его голосе звучала лишь мягкость. Настоящая, искренняя, почти детская мягкость. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что обязан. Я не хочу, чтобы ты делал что-то, потому что я попросил. Я хочу, чтобы ты сделал это… потому что хочешь. Потому что готов. Потому что это будет правильно. Для нас обоих. Даже если это будет касаться просто формального слова «отношения». И Вильгельм прекрасно знал, что он звучит как тот самый старомодный дед, которому был важен смысл и чтобы все было по ГОСТу. И это на самом деле было так. Потому что он стремился к тому, чтобы разобрать всё по полочкам. Иначе не получится. Иначе он сорвётся. Или, что хуже — сделает вид, что ничего не происходит. Что ему плевать. Что он просто хочет секса. Что он — тот самый придурок, который забыл про боль, про страх, про то, что Симон — не игрушка, не трофей, не объект для удовлетворения. Но он не такой. Никогда не был. И ему больно знать, что даже сейчас Симон думает о нем именно так. Он не мог оставить все так просто, на произвол.       — Я не собираюсь ничего требовать от тебя сегодня. Симон сразу посмотрел на него.       — Даже если я сказал…       — Даже если.       — Даже если это твое желание или я хочу, чтобы ты...       — Я знаю, что ты сейчас мне хочешь сказать, — перебивает Вильгельм мягко. — И я не пожелаю такого. Я просто хочу, чтобы ты был самим собой. Без давления. Без обязательств. Без того, что ты должен что-то отдавать. Ты — не должник. Ты — человек, которого я хочу любить. Не использовать. Не потреблять. А любить. Прекрати думать, что у нас есть условности и определенные тупые обязательства, которые присуждают тебя к чему-то. Симон ничего не ответил. Лишь обвил руками его крупную талию и уткнулся лицом в его живот. И город за окном светился, словно не знал, что где-то в одной из этих комнат двое мальчиков пытаются разобраться, что такое любовь, что такое боль, что такое обещание, которое ты даёшь, не понимая, что оно может сломать тебя, даже тогда, когда ты безгранично веришь этому желанию.

      Утро пришло в Мадрид не с ласковым солнцем, а с тяжелым свинцовым светом, пробивающимся сквозь полупрозрачные шторы. Вильгельм проснулся первым, как это часто бывало. Его сознание включилось резко, без промежуточных ступеней — от глубокого сна сразу к тревожной ясности. Он лежал на спине, чувствуя тепло спины Симона, прижавшейся к его боку. Дыхание мальчика было ровным и глубоким, он все еще был в царстве снов, укрытый от дневных забот и новых переживаний. И именно в этой утренней тишине, под мерный звук этого дыхания, в сознании Вильгельма, как холодная игла, засела мысль. Мысли, которые он отложил позавчера и вчера, заглушив их заботой, болью Симона, их сложным, нежным примирением. Ренат. Их временный личный охранник. И обвинение, которое Симон бросил ему позавчера, в пылу ссоры: «Тот новый Ренат — он все-таки зашел со мной в примерочную кабинку. Чтобы «обеспечить безопасность».» Тогда, оглушенный страхом и яростью, Вильгельм не стал копать глубже. Сейчас же, в холодном свете утра, эти слова отдавались громким, тревожным эхом. Он не мог этого игнорировать. Не потому что ревновал — хотя и это тоже копошилось где-то глубоко внутри темным, гадким червем, а потому что это было обвинение в непрофессионализме и, что гораздо хуже, в нарушении личных границ. Если Ренат переступил черту, его место было не рядом с ними. Никогда. Осторожно, стараясь не потревожить сон Симона, Вильгельм высвободил руку и поднялся с кровати. Он натянул обычные мешковатые шорты и футболку, его движения были автоматическими, пока мозг лихорадочно прокручивал возможные сценарии. Он не хотел в это верить. Ренат был с ним годами, человеком железной выдержки и безупречной репутации. Но и Симон… Симон не лгал. Не в таких вещах. Или лгал? Спускаясь на лифте этажом ниже, в номер Рената, Вильгельм чувствовал, как по его жилам течет не горячая ярость, а холодная, целенаправленная решимость. Он должен знать правду. Дверь открылась почти сразу после его звонка. Ренат был уже одет в свой неизменный темный костюм, лицо его было свежим, а взгляд — настороженно-вопрошающим.       — Господин? Что-то случилось? Вильгельм вошел внутрь, не дожидаясь приглашения. Номер был таким же, как и их, но безличным, стерильным, как казарма.       — Ренат. У меня к тебе прямой вопрос, и я жду прямого, честного ответа, — начал Вильгельм, опуская все формальности. Он повернулся к нему, скрестив руки на груди. — Позавчера. В магазине. Ты заходил с Симоном в примерочную кабинку? Лицо Рената сначало выразило чистое недоумение, затем оно сменилось на мгновенную, искреннюю растерянность, потом — на понимание и даже легкий, но осознанный шок. Он молчал несколько секунд, обрабатывая вопрос.       — В кабинку? Нет, — наконец ответил он, и его голос был твердым, без тени сомнения. — Никогда. Это было бы грубейшим нарушением протокола и… личных границ.       — Но он был там не один? Ты оставлял его без присмотра? — настаивал Вильгельм, вглядываясь в его лицо и глаза. Ренат вздохнул, явно не желая говорить, но вынужденный к этому. Его профессиональная честность перевешивала нежелание доносить.       — Симон… да, он ненадолго исчез из поля зрения. Он сказал, что хочет посмотреть сумки в другом отделе, а сам направился к примерочным. Я последовал за ним, но он уже скрылся, как я думаю, в одной из кабин. Я ждал у выхода из зоны. Он вышел минут через пять-семь, выглядел смущенным и извинился за то, что убежал. Я не счел это происшествием, требующим доклада, так как он вернулся быстро и ничего не произошло. Но заходить внутрь? Нет, Вильгельм. Никогда. В сердце Вильгельма что-то упало и разбилось. Не из-за ревности. Из-за доверия. Оно треснуло с тихим, но оглушительным хрустом. Он кивнул, его лицо было каменной маской.       — Понятно. Спасибо за ясность, Ренат.       — Господин, если я могу…       — Это все, — резко оборвал его Вильгельм и вышел из номера, не смотря назад. Обратно в свой номер он поднимался на лифте, чувствуя, как холод внутри сменяется медленно разгорающимся огнем. Он не был зол на Рената. Он был зол на Симона. На его ложь. На его манипуляцию. На ту самую, детскую и жестокую попытку вызывать ревность, которая могла стоить человеку карьеры, репутации. И которая бросила тень на их и без того шаткие, хрупкие, только начавшие зарождаться отношения. Он вошел в номер и закрыл дверь с тихим, но решительным щелчком. Симон все еще спал, закутавшись в одеяло, беззащитный и мирный. Вильгельм подошел к кровати и сел на край, глядя на него. Он не тронул его, не стал будить ласково. Он просто ждал, позволяя своему молчаливому присутствию, своей напряженной энергии разбудить его. Симон поворочался, его дыхание сбилось, и он медленно открыл глаза. Первое, что он увидел, — лицо Вильгельма. Не мягкое, не уставшее, а собранное, строгое, с тем самым королевским, ледяным спокойствием, которое так редко проявлялось в их уединении.       — Вилли? — голос Симона был хриплым от сна, но в нем уже зазвучала ожидаемая тревога.       — Встань, — сказал Вильгельм. Его голос был ровным, низким, без эмоций. — Встань и встань на колени. Симон замер на секунду, его мозг отказывался понимать. Он только что проснулся, его мозг отказывался обрабатывать данный приказ, а его тело все еще ныло от вчерашних событий.       — Что? Почему?..       — Я не буду повторять, Симон. Встань с кровати и на колени рядом со мной. Сейчас, — в его голосе не было злости. Была абсолютная, не терпящая возражений властность. Та, что не обсуждается. Симон, все еще не понимая, но уже повинуясь этому тону, медленно сполз с кровати. Его ноги подкосились, и он опустился на колени на мягкий ковер, лицом к Вильгельму, сидящему на краю кровати. Он выглядел маленьким, неуютным и даже испуганным.       — Я только что был у Рената, — начал Вильгельм, не давая ему опомниться. Его слова летели, словно камни в ведьм. — Я задал ему прямой вопрос о том дне в магазине. Он сказал, что не заходил в примерочную. Более того, он сказал, что ты убежал от него, скрылся в кабинке, а он ждал снаружи. И что ты потом извинился за свой побег. Лицо Симона побелело. Его глаза расширились от чистого, животного ужаса. Он все понял. Ложь раскрыта. И не просто ложь, а ложь, которая могла иметь серьезные последствия абсолютно для каждого из них.       — Вилли, я…       — Замолчи, — тихо, но твердо оборвал его Вильгельм. — Я сейчас задаю вопросы, а ты отвечаешь. Понятно? Симон, не в силах выдержать его взгляд, опустил голову, кивнув.       — Зачем? — первый вопрос прозвучал как удар хлыстом. — Зачем ты это сделал? Зачем соврал? Чтобы вызвать ревность? Чтобы посмотреть, как я буду рычать и метать громы? Или была другая причина? Молчание. Потом тихий, сдавленный голос:       — Я… не знаю.       — Знаешь, — настоял Вильгельм. — Ты всегда знаешь, почему ты делаешь те или иные вещи. Говори.       —Я… я не знаю… — прошептал он. — Мне было… обидно. Что ты его слушаешься больше, чем меня. Что ты веришь ему, а не мне. Я хотел… чтобы ты выбрал меня. Я хотел… чтобы ты обратил на меня внимание, — выдохнул Симон, и его голос сорвался на детский, обиженный шепот. — Я хотел почувствовать себя… свободным. Хотя бы на пять минут. Без его взгляда. Без твоих правил. Просто… как обычный парень. Который идет купить футболку. Сам. Без присмотра. С тех пор как я живу у тебя, я практически забыл о том, что такое свободная жизнь! Я всегда с кем-то, а ты весь день на этих встречах! Ты даже не ответил на мои сообщения! А он… он всегда рядом с тобой, а теперь и со мной. Ты ему доверяешь больше, чем мне! С ним ты говоришь, а мне — только «подожди», «потом», «не сейчас»! И я подумал… если ты подумаешь, что он ко мне пристает… ты уволишь его. Будешь больше со мной. Или просто заметишь, что я вообще есть! Это была детская, наивная, эгоцентричная правда. Но это была правда. Вильгельм вздохнул. Вздох был тяжелым, уставшим, потому что он слушал это и его собственное сердце сжималось от боли. От боли за эту детскую, эгоистичную жестокость. И от боли за ту тоску, что стояла за этим поступком.       — Ты понимаешь, что твоя ложь могла разрушить жизнь человеку? — его голос все еще был тверд, но в нем появилась хрупкая ниточка чего-то еще — разочарования. — Ты понимаешь, что я, поверь я тебе на слово, мог бы сразу же отстранить его от работы? Испортить ему репутацию навсегда? И все потому что тебе показалось, что я уделяю тебе недостаточно внимания?       — Мне не показалось! — вспыхнул Симон, поднимая на него влажные глаза. — Ты и правда меня игнорировал! Целый день! Я был один в этом громадном номере! Я скучал по тебе! А ты… ты даже не позвонил!       — У меня были обязанности! — голос Вильгельма впервые повысился, прорвавшись сквозь ледяную плотину. В нем зазвучало отчаяние, которое он пытался донести до столь юного ума. — Ты вообще понимаешь, где мы? Ты понимаешь, кто я? Я не могу просто так взять и бросить все, потому что ты соскучился! Я не могу! И ты не имеешь права требовать этого! И уж тем более — лгать мне! Манипулировать мной!       — А ты манипулируешь мной! — крикнул в ответ Симон, и в его голосе зазвела давняя, накопленная боль. — Ты говоришь, что я твой! Что ты хочешь меня! А на деле — ты отдаешь приказы! Ты заставляешь меня ждать! Ты держишь меня на расстоянии! Я даже не знаю, что между нами! Ты даже не называешь это отношениями! Может, для тебя я просто… просто удобная игрушка на время отпуска? Эти слова ранили больнее, чем что-либо другое. Вильгельм резко встал, заставляя Симона вздрогнуть и отшатнуться. Он прошелся по комнате, проводя рукой по лицу.       — Боже правый, Симон… — он тяжело дышал. — И это после вчерашнего? После всего, что я говорил? После того, как я старался… старался быть для тебя опорой, а не грузом? Старался думать о твоих чувствах, о твоей боли? Для тебя это ничего не значит? Ты действительно думаешь, что ты для меня просто «игрушка»? — Он подошел к нему, снова встав над ним. Но теперь в его позе не было холодной властности. Была рана. Искренняя, глубокая рана. — Я вчера чуть не плакал от того, что не мог прикоснуться к тебе, потому что видел, как тебе больно! Я забыл об собственном желании, о своем обещании, потому что хотел защитить тебя! И все, что ты вынес из этого — что ты «удобная игрушка»? Ты действительно так обо мне думаешь? Симон смотрел на него снизу вверх, и его гнев начал таять, сменяясь стыдом и осознанием. Слезы снова потекли по его щекам, но на этот раз — не от стыда за физическую уязвимость, а от стыда за свою глупость, за свою жестокость и эгоистичность.       — Нет… — прошептал он. — Нет, Вилли, я не думаю… Я просто… я испугался. Мне всегда страшно. Что ты поймешь, кто я на самом деле. Что я не достаточно хорош для такого идеального тебя. Что ты устанешь от меня. От моей ревности, от моих глупостей… И тогда ты вернешься к своей прежней жизни. К Ренату. К своим обязанностям. К своей нормальной, правильной жизни. А я останусь один. И я подумал… если я сделаю так, чтобы ты ревновал… чтобы ты злился… ты бы хотя бы обратил на меня внимание. Хоть какое-то. Любое... — наконец он разрыдался по-настоящему, тихо, горько, уткнувшись лицом в колени. Его плечи тряслись. Гнев Вильгельма окончательно угас, сменившись той самой, всепоглощающей нежностью, которая всегда жила где-то глубоко внутри. Он медленно опустился на колени перед ним, сравняв их позиции и статусы. Он не прикасался к нему, просто сидел рядом, позволяя ему выплакаться и избавиться от эмоций.       — Симон… — его голос снова стал мягким, глухим. — Малыш… Ты самый неуместный, самый сложный, самый дерзкий и непослушный человек в моей жизни. И единственный, кого я по-настоящему хочу видеть в этой своей «нормальной, правильной жизни». Но наша жизнь… она никогда не будет нормальной. В ней всегда будут встречи, от которых я не могу отказаться. Всегда будут Ренаты, которые обязаны быть рядом. Всегда будут правила, которые мы будем вынуждены нарушать или обходить, но чаще всего — соблюдать. И если мы с тобой начнем врать друг другу… если мы начнем манипулировать друг другом… мы не выживем. Мы сгорим. Понимаешь? — Он наконец протянул руку и коснулся его мокрой щеки, заставив Симона поднять на него заплаканные глаза. — Доверие — все, что у нас есть. Единственная крепость, за стенами которой мы можем быть собой. Если мы разрушим ее… нам негде будет жить. Негде будет стоить настоящих нас. И, милый, я всегда выбираю тебя, Симон. Даже когда ругаю. Даже когда наказываю. Даже сейчас. Потому что если бы я не выбирал тебя, я бы просто махнул на все рукой и ушел. Но я здесь. Я всегда буду здесь. Чтобы направлять тебя. И чтобы останавливать, когда ты идешь не туда. И даже сейчас я мог бы сделать вид, что ничего не было. Обнять тебя, утешить и забыть. Но это было бы неправдой. И это разрушило бы все, что мы начали строить. Доверие строится на правде. Даже на горькой. Особенно на горькой. Ты понял меня? Симон, не в силах вымолвить слово, кивнул. Его подбородок дрожал.       — Прости, — выдохнул Симон, его голос дрожал. — Прости меня, Вилли. Я был идиотом. Я не думал… Я не хотел…       — Знаю, — Вильгельм наклонился и прижался лбом к его лбу. Это был жест глубокой близости, доверия, прощения. — Знаю, что не хотел. Но ты сделал. И это нельзя просто так стереть. За это должна быть ответственность. Симон кивнул, готовый принять все что угодно, лишь бы Вилли не разочаровывался в нем.       — Я знаю.       — И за то, что ты усомнился во мне. В моих чувствах. В том, что для меня ты — вся вселенная, даже если я не всегда могу показать это так, как ты этого хочешь. Это больно для меня. И за это тоже должна быть ответственность.       — Я все приму, — прошептал Симон. — Любое наказание. Вильгельм отодвинулся, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд был серьезным, но в нем уже не было ледяной стены. Была любовь. Суровая, требовательная, но любовь.       — Хорошо. Вот твое наказание. Во-первых, ты сам извинишься перед Ренатом. Объяснишь, что соврал, и попросишь прощения. Это не для унижения. Это для восстановления справедливости. Симон, краснея, кивнул.       — Хорошо.       — Во-вторых, — продолжал Вильгельм, его голос стал тише, но не менее весомым. — С сегодняшнего дня и до конца нашей поездки… ты будешь просить у меня разрешения на очень простые и самые элементарные вещи. Выйти из номера. Взять что-то из мини-бара. Включить телевизор. Не потому что я твой тюремщик. А потому что ты должен заново научиться доверять мне. Доверять тому, что я всегда разрешу то, что тебе нужно, без запретов и правил, которые ты так не любишь. Что я не буду использовать эту власть против тебя. Что твои «хочу» для меня важны. Это упражнение. Для нас обоих. Понял? Симон смотрел на него с широко открытыми глазами. Это не было унизительным. Это было… интимно. По странному глубоко интимно.       — Да, — кивнул он.       — И в-третьих, — Вильгельм глубоко вздохнул. — Ты больше никогда не усомнишься в том, что ты для меня — все. Никогда. Даже если мне придется уехать на месяц. Даже если я не смогу ответить на сообщение. Даже если мир будет требовать от меня всего моего времени. Ты будешь знать это здесь, — он ткнул пальцем ему в грудь, прямо в сердце. — И здесь, — он приложил ладонь к своей груди. — Без доказательств. Без проверок. Без лжи. Просто знать. Это самое главное правило. Примешь его? Симон молча кивнул, свежая волна слез покатилась из его глаз, но теперь это были слезы облегчения, очищения. И легкой не веры в то, что это вообще происходит с ним. Вильгельм наклонился и поцеловал его. Это не было страстным поцелуем, а лишь печатью. Обещанием. Прощением.       — Теперь встань, — мягко сказал он. — Иди умойся. А потом мы позавтракаем. И ты сам решишь, что хочешь съесть сегодня. И, Симон, я не хочу, чтобы между нами была ложь. Никогда. Если ты чего-то хочешь, если ты в чем-то сомневаешься — говори. Прямо. Даже если знаешь, что мне это не понравится. Понятно? И только дождавшись повторного кивка он помог ему подняться на ноги и легонько подтолкнул в сторону ванной. Симон пошел, пошатываясь, но уже не от боли, а от переполнявших его эмоций. Вильгельм же остался стоять на коленях на мягком ковре, глядя ему вслед. Ему было больно от произошедшего. Было страшно от той пропасти, в которую они чуть не рухнули. Но также он чувствовал невероятную, горькую нежность. Они сражались. Они ранили друг друга. Но они также закладывали фундамент. Камень за камнем. Доверие за доверием. И это было начало. Не идеальное, не сказочное, но — их. Настоящее.

_•_

      К вечеру напряжение между ними не исчезло, а лишь затаилось под слоем формальной вежливости и нежности. В их номере отеля, казалось, воздух все еще вибрировал от невысказанных слов и прикосновений, которые так и не состоялись. Вильгельм, сидя в кресле с бокалом недопитого виски, наблюдал, как Симон, уже одетый в просторные шорты и футболку, нервно перебирает кроссовки, отказываясь смотреть ему в глаза.       — Ты точно не передумаешь? — Вильгельм поставил бокал на стол, звук стекла о дерево прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. — Мы можем заказать ужин сюда. Симон лишь пожал плечами, все так же избегая его взгляда.       — Я сказал, что поеду. Не приставай. Но в его голосе не было прежней дерзости, лишь усталое раздражение, смешанное с обидой, которая не ушла даже после утреннего разговора. Вильгельм вздохнул. Он понимал — подростковая обида не исчезает за несколько часов. Она тлеет, как уголь, и ждет момента, чтобы разгореться вновь.       — Хорошо. Тогда поехали.       Поэтому теперь Симон, облаченный в темные широкие шорты и просторную черную футболку, молча смотрел в окно такси, пока улицы Мадрида проплывали мимо в золотистом свете самого расцвета дня. Его поза была скованной, пальцы беспокойно переплетались на коленях. Вильгельм, сидевший рядом, чувствовал эту тихую бурю, но предпочитал не трогать её, давая мальчику пространство. Он сам выбрал этот ресторан — уединенное, элитное место с высокой кухней, где их вряд ли бы побеспокоили. Единственная уступка, на которую согласился Симон, скрепя сердце. Ренат, сидевший на переднем сиденье, ловил каждое их движение в зеркало заднего вида, его лицо было бесстрастной маской. Его утреннее объяснение с Симоном прошло сухо и быстро, под наблюдением Вильгельма. Слова извинения повисли в воздухе тяжелыми, неудобными глыбами. Ренат кивнул, принял их с ледяной профессиональной сдержанностью, но атмосфера между ними с тех пор напоминала натянутую струну, которая готова лопнуть лишь от одного взгляда. Такси остановилось на узкой, мощённой булыжником улочке в самом сердце города. Вильгельм вышел первым, его полу строгий внешний вид состоящий из обычных черных брюк и легкой оверсайз рубашки идеально сидящей на широких плечах, выдавая в нём человека, привыкшего к роскоши и власти. Он обернулся, протягивая руку Симону. Тот колебался секунду, затем, избегая взгляда, принял её. Его пальцы были прохладными и легкими, как пёрышко, в твердой и уверенной ладони Вильгельма. Именно в этот момент к ним приблизился мужчина. Он выглядел растерянным туристом — в яркой гавайской рубашке, с раскрытой картой в руках, на лбу блестели капельки пота. Он что-то быстро и бегло говорил на испанском, обращаясь к Вильгельму, тыча пальцем в карту. Вильгельм нахмурился, вежливо покачав головой.       — No speak Espanola, — произнес он своим безупречным, но холодным английским, и уже делал шаг в сторону, чтобы позволить Ренату вмешаться. Но Ренат не успел. Тонкий, но уверенный голос прозвучал прямо рядом с плечом Вильгельма.       — ¿En qué puedo ayudarle, señor? Вильгельм замер, медленно поворачивая голову к Симону. Мальчик выступил вперед на полшага. Его осанка выпрямилась, исчезла вся подростковая сутулость и недовольство. Взгляд стал собранным, внимательным. Он смотрел на незнакомца, и с его губ лилась беглая, идеально построенная испанская речь, с мягким, почти не уловимым каким-то специфическим акцентом. Незнакомец, явно обрадованный, затараторил ещё быстрее, кажется объясняя, что что-то ищет, активно жестикулируя в сторону узкой улочки, что уходила вглубь квартала. Симон кивнул, выслушал, затем повернулся и начал объяснять дорогу, также активно жестикулируя, показывая направление, из-за чего отпустил руку Вильгельма. Его испанский был не учебным, а живым, естественным, полным идиом и мелких грамматических нюансов, которые не выучишь по учебникам. Он звучал так, как будто на нем думали. Как будто это был его второй родной язык. Вильгельм мог только наблюдать, абсолютно ошеломлённый. Он видел, как преображается Симон — исчезал обиженный подросток, оставался уверенный, почти взрослый молодой человек, легко и компетентно решающий проблему. Это было неожиданно. Этого не было в их разговорах. Этого он не мог предположить. Незнакомец, поблагодарив его чуть ли не до земли, ушел, сияя от счастья. Ренат, так и не сдвинувшийся с места, смотрел на Симона с новым, оценивающим интересом. Повисло короткое молчание. Шум города казался приглушенным. Вильгельм медленно повернулся к Симону.       — Ты… ты владеешь испанским? — спросил он, и его собственный голос прозвучал приглушенно от неожиданности. — В совершенстве. Симон пожал одним плечом, снова превращаясь в колючего подростка. Он отвел взгляд, уставившись на такой интересный булыжник под ногами.       — Навыки имеются, — холодно ответил мальчик.       — Почему ты никогда не говорил? Симон пожал плечами, и его маска безразличия вернулась, но теперь в ней читалась едкая усмешка.       — Ты никогда не спрашивал. И ты никогда не проводил со мной столько времени, чтобы это узнать. Мама… она из Венесуэлы. Дома мы часто говорили по-испански. — Он бросил короткий, колкий взгляд на Вильгельма. — Если бы ты проводил со мной больше времени, а не на совещаниях или с Ренатом, ты бы знал. Ты бы знал много чего. Эти слова, произнесенные с тихой, но едкой обидой, попали точно в цель. Вильгельм почувствовал укол вины. Он был так сосредоточен на том, чтобы защитить Симона, оградить, обеспечить ему безопасность и комфорт, что совершенно упустил из виду простую вещь — узнать его. По-настоящему. Окончательно. А не в коротких разговорах после ужина.       — Ты прав, — тихо признал Вильгельм. Он сделал шаг ближе, игнорируя любопытные взгляды редких прохожих. — Прости, — продолжил он тихо. — Я правда не знал. Симон зло пнул тот злосчастный камень под своей ногой и наконец посмотрел на него прямо. В его глазах уже не было злости, лишь глубокая, усталая серьезность.       — Ты многого не знаешь. Я… я даже не знаю, сколько тебе лет, Вилли. — Симон выдавил это почти шёпотом, но с такой обидой, что казалось, слова обжигают губы. Это прозвучало так просто и так оглушительно громко. Вильгельм почувствовал, как под ним уходит земля. Он так тщательно выстраивал границы, так старался отделить свое настоящее от того, что было до и для Симона, что сам совсем забыл — для Симона он был почти незнакомцем. Загадочным, властным, притягательным, но незнакомцем.        — Ты знаешь всё обо мне — где я родился, кто мои родители, почему я здесь, что со мной случилось… а я не знаю о тебе ничего. Ни-че-го. Ты просто… появился. Как тень. Со своими правилами, своими деньгами, своей охраной. И забрал меня. Вильгельм закрыл глаза на секунду. Да. Он требовал абсолютного доверия, ничего не давая взамен. Никаких фактов. Никакого прошлого. Только власть и заботу, перемешанную с железной дисциплиной.       — Хорошо, — твердо сказал он, открывая глаза. Его взгляд стал серьезным, решительным. — Ладно. Всё. Теперь ты просто можешь задать любой вопрос. Любой. И я отвечу. Исключительно честно. Договорились? Теперь Симон смотрел на него с недоверием, но в его глазах вспыхнула искорка — любопытство, смешанное с вызовом.       — Любой?       — Абсолютно любой.       — И ты не станешь уклоняться? Не скажешь «это не твое дело»?       — Нет. Я обещаю. Симон медленно кивнул, словно взвешивая его слова на невидимых весах. Каковы шансы, что Вилли соврет?       — Договорились. Ресторан оказался таким же, как и обещалось — уютным, элитным и очень приватным. Столик был забронирован в глухом углу, под сводами старого каменного подвала, задрапированного дорогими тканями. Атмосфера располагала к откровениям и интимной приватности. Как только они уселись и к ним подошел официант с меню, Вильгельм сделал легкий кивок Ренату, который занял пост у входа в зал. Затем он повернулся к Симону и жестом указал на официанта.       — Ты будешь заказывать. Для нас обоих. Вперед, малыш. Официант, элегантный мужчина лет пятидесяти, кажется понял его, улыбнулся и обратился к Симону на испанском, зачитав специальности шефа. И снова Вильгельм стал свидетелем метаморфозы своей жизни. Симон внимательно выслушал, кивнул, затем заказал. Но он не просто называл блюда. Он уточнял детали, спрашивал о соусе к стейку, рекомендованном вине, делал это легко, непринужденно, с той самой врожденной уверенностью, которая сметает все барьеры. Его испанский лился, как родной. Официант отвечал ему с явным удовольствием, видя не просто клиента, а знатока. Когда он ушел, Вильгельм не смог сдержать слабую, почти пораженную улыбку.       — Я впечатлен. По-настоящему. Мы определенно можем уволить Рената сейчас. Симон позволил себе на мгновение ответить улыбкой, но она быстро сошла с его лица. Он взял в руки тяжёлый столовый нож, водя подушечкой пальца по тупой стороне лезвия.       — Итак? — тихо спросил он. — Начинаем? Вильгельм откинулся на спинку стула, сделал глоток ледяной воды. Его защитные барьеры, возведенные годами, дрогнули, в нежелании рушиться. Но он дал слово.       — Начинаем. Задавай свои вопросы.       — Сколько тебе лет? Вопрос выпал сразу, как будто Симон боялся, что передумает и не захочет знать ответа.       — Тридцать шесть, — ответил Вильгельм без колебаний. Он видел, как глаза Симона расширились, как в них мелькнул чистый, немой ужас, а затем — быстрое, почти паническое сомнение. Шестнадцать и тридцать шесть. Два десятилетия между ними. Пропасть. Целая жизнь.       — Тридцать... шесть? — ошеломленно повторил Симон.       — Да, — подтвердил Вильгельм. Он не стал смягчать, не стал оправдываться. Это был неизменный факт и врать смысла не было. — Мой день рождения восьмого апреля.       — О боже, — прошептал Симон, отодвигаясь от стола, будто хотел встать и убежать. — Ты… Ты старше моей мамы.       — Я знаю, — голос Вильгельма был плоским, лишенным эмоций. Он приготовился к отторжению, к гневу, к тому, что Симон встанет и уйдет. Но Симон не ушел. Он сидел, вцепившись пальцами в край роскошной скатерти, его костяшки побелели.       — Почему? — прозвучал этот детский, потерянный вопрос. — Почему ты не сказал сразу?       — А что бы это изменило? — Вильгельм наклонился вперед, его взгляд стал интенсивным, почти жгучим. — Ты бы перестал меня хотеть? Перестал бы смотреть на меня так, как смотришь? Это число, Симон. Просто число. Оно не определяет меня. И уж тем более — нас. Тем более, ты должен был сразу понять, что мне явно не двадцать. Но он видел, что для Симона это не просто число. Это был шок. Переоценка всего, что между ними происходило. Вильгельм видел, как в его голове выстраивается новая картинка, и его собственная грусть сдавила горло. Он ждал. Ждал, что будет дальше. Но Симон молча проглотил последующие вопросы, пальцы сжались вокруг ножа так, что костяшки побелели. Он опустил взгляд, кивая куда-то в сторону тарелки, перерабатывая это. Воздух между ними снова натянулся, но теперь по другой причине.       — Следующий вопрос, — мягко подтолкнул Вильгельм.       — Чем… чем ты занимаешься? — Симон всё ещё не смотрел на него. — Почему у тебя есть Ренат? Почему ты даешь такие большие деньги в долг? Почему… почему мой отец должен был тебе? Вильгельм тяжко вздохнул. Это был, как он думал, самый сложный вопрос. Он сделал ещё один глоток воды, отставляя бокал с точным, выверенным движением.       — Упрощенно… я решаю проблемы. Финансовые, юридические, иногда… силовые. Мои клиенты — очень богатые люди, которые попадают в очень большие неприятности. Неприятности, которые нельзя решить через обычные суды или полицию. Я предоставляю… альтернативное правосудие. За большие деньги. Иногда я даю в долг на развитие бизнесов, чтобы позже вступить в долю и быть в выгоде, как это было с твоим отцом, чтобы, в случае чего, в дальнейшем получить рычаги давления. Иногда я эти долги прощаю, если это выгодно, что я, опять же, сделал с твоим отцом. Иногда… — он замолчал, выбирая слова. — Иногда мои методы включают в себя отъем собственности. Или принуждение. Очень редко, но случается, что они включают и… смерть. Это грязная работа. Но очень прибыльная. И она требует постоянной охраны. Отсюда и Ренат. Отсюда и командировки. Отсюда и… моя способность забрать тебя к себе. Потому что я забрал тебя в обмен на его жизнь. Не отдай он тебя добровольно мне тогда, — ты бы все равно оказался у меня, а он мертв. — Он говорил ровно, без пафоса, без попыток приукрасить. Это была голая, неприятная правда его жизни. Симон слушал, не двигаясь. Казалось, он даже не дышит.       — Ты… как мафия? — наконец выдохнул он.       — Нет, — покачал головой Вильгельм. — Мафия — семья, традиции. Я — одиночка. Наёмный решатель. Очень дорогой и очень эффективный. Что-то вроде… подпольного юриста-силовика. Я не создаю проблем. Я их устраняю. За деньги. Он видел, как Симон пытается осмыслить это, примерить на того человека, который сидел напротив, — того, кто так нежно мыл его в душе, кто с такой болью говорил о доверии.       — А твои родители? — прошептал Симон, переходя к следующему, еще более опасному вопросу. — Кто они? Ты… ты с ними общаешься? — и это оказался последний, самый страшный вопрос. Вильгельм закрыл глаза на секунду. Он чувствовал, как по его спине пробегает холодок. Это была территория, куда он не пускал никого. Никогда.       — Симон, не надо. Это не для тебя.       — Я хочу знать, — голос Симона окреп, в нем появились нотки того самого упрямства, которое так сводило Вильгельма с ума. Вильгельм открыл глаза. Он смотрел на этого мальчика, своего мальчика, который сидел напротив него, бледный, напуганный, но не отступающий. И он понял — это плата за доверие. За то утро. За их будущее. Он должен заплатить ее. Собственной болью. И теперь его лицо стало абсолютно непроницаемым, каменным. Это была стена, которую он не хотел ломать. Но слово было дано.       — Нет. И не буду. Они мертвы для меня. Он действительно решил, что этого будет достаточно.       — Почему? — настаивал Симон, и в его голосе теперь звучала не только настойчивость, но и капля той самой нежности, которую он так ждал от Вильгельма. — Ты сказал — правда. Всю правду. Вилли, я хочу знать, кто ты. Весь. Вильгельм замолчал надолго. Он смотрел куда-то мимо Симона, в тёмный угол зала, но видел не его, а образы давно минувших дней.       — Мое детство не было бедным, Симон. Оно было богатым. Богатым на деньги, на вещи, на поездки. И абсолютно нищим на всё остальное. Мой отец… он был очень влиятельным человеком. И очень жестоким. Для него я был не сыном. Инвестицией. Активом. И он воспитывал меня соответственно. Избиения были… нормой. За любую провинность. За низкую оценку. За неправильно поставленную вилку. За слезы. Особенно за слезы. — Он сделал паузу, его горло сжалось. Говорить об этом было невыносимо больно. Он слишком давно об этом не говорил. — Однажды, когда мне было пятнадцать… он попытался меня изнасиловать. Чтобы, как он сказал, «сделать из меня мужчину». Чтобы я понял, что власть — всегда доминирование. Над всеми и над всем. Из груди Симона вырвался тихий, болезненный стон. Он прикрыл рот ладонью, глаза наполнились слезами.       — Мне удалось дать отпор, — продолжил Вильгельм монотонно, словно рассказывая не о своем детстве и подростковых годах. — Сбежать. После этого я ушел из дома. Начал жить на улице. Воровал. Прибился к одной… группе. Они торговали наркотиками. Я стал курьером. Потом — больше. Секс, наркотики, насилие… все это было. Попробовал всё, что только можно попробовать в шестнадцать лет. Потом были разные люди. Много разных людей. Много случайного секса. Это был побег. От себя. От него. В пятнадцать я уже был никому не нужен, кроме как самому себе. Потом… потом я начал зарабатывать себе на жизнь более легально. Мелкие дела. Затем — крупнее. Я научился использовать ту же жестокость, что была во мне воспитана, но в своих целях. И однажды… отец нашел меня. Он пришел не мириться. Он пришел забрать «свою собственность» обратно. А именно деньги, которые, как он считал, я заработал лишь благодаря нему, а значит он имеет право на долю. Мы поругались. Он выхватил пистолет. Выстрелил мне в плечо. Я, естественно, выжил. А он… исчез из моей жизни. Навсегда. Мать… она никогда не вступалась. Ни разу. Она предпочитала не видеть этого. Ее мир состоял из коктейлей и антидепрессантов. Так что нет, Симон. Я с ними не общаюсь. И никогда не буду. — Он закончил. В воздухе повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь тихим перезвоном посуды из дальнего угла зала. Теперь он рискнул взглянуть на Симона. Тот плакал. Бесшумно. Слёзы катились по его щекам одна за другой, оставляя мокрые следы. Он не пытался их смахнуть, просто смотрел на Вильгельма с таким выражением боли, сострадания и ужаса, что у того сжалось сердце.       — Вилли… — прошептал он, и его голос сорвался. — Прости. Я не знал… Я не хотел…       — Ты хотел правду, — тихо прервал его Вильгельм. Его собственный голос вдруг стал очень усталым. — Вот она. Весь я. Старый, изломанный, жестокий тридцатишестилетний мужчина с грязной работой и разбитым прошлым, с горой трупов за спиной и деньгами, которые не пахнут. Неприкасаемый. Не тот рыцарь на белом коне, о котором, возможно, мечтают шестнадцатилетние мальчики. Так что, теперь, когда ты знаешь, я пойму если ты захочешь уйти. Симон резко встал, задев стол, зазвенели бокалы. Он обошёл его и, не думая о приличиях, о Ренате, о целом мире, без вопросов сел ему на колени и обнял его за шею. Обнял так крепко, как только мог, уткнувшись мокрым лицом в его плечо.       — Не смей так говорить, — он говорил прямо в ткань его рубашки, его голос был глухим, но твёрдым. — Ты не неприкасаемый. Ты — Вилли. Мой Вилли. Который хотел плакать, потому что не мог прикоснуться ко мне. Который дал мне слово и сдержал его. Который… который пережил это. Всё это. И остался человеком. — Он оторвал лицо от плеча, чтобы посмотреть на него. Его глаза сияли решимостью. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. И мне всё равно, сколько тебе лет. И чем ты занимаешься. Потому что я знаю, кто ты внутри. И я не уйду, — его голос был глухим, но решительным. — Я никогда не уйду от тебя. Вильгельм замер. Он чувствовал фантомное тепло его щеки сквозь ткань, слышал его прерывистое дыхание. Он медленно, почти неверяще, опустил руку и коснулся его волос. Они были мягкими, шелковистыми под его пальцами.       — Почему? — прошептал он. — Теперь ты знаешь, кто я.       — Я знаю, кто ты для меня, — Симон не скрывал своих заплаканных глаз. В них не было страха. Была та самая, безудержная, безумная дерзость, смешанная с нежностью и чем-то еще, скрытым. — Ты тот, кто не дал мне сломаться. Кто заботился обо мне, даже когда я вел себя как последняя сволочь. Кто терпел мои истерики и манипуляции. Кто… кто просто был рядом. Все остальное… это просто твоя оболочка. Не ты. И я… — он замолчал, губы его задрожали. — Я так тебя люблю. Так сильно, что аж страшно. — И он снова прильнул к нему, как к единственной опоре в бушующем море. Вильгельм смотрел на него, и в его груди что-то перевернулось. Что-то старое и окаменелое растаяло под теплом этих слов, этого взгляда. Он наклонился и прижался лбом к его голове, закрыв глаза и замер на мгновение, ошеломлённый этим внезапным, яростным, ничем не приукрашенным признанием. Затем его руки сами собой обняли худые, трясущиеся плечи Симона. Он прижал его к себе, опустив лицо в его тёмные, всё ещё пахнувшие шампунем волосы. Он чувствовал, как по его собственной щеке катится предательская влага. Он не плакал. Это просто… вырвалось.       — Спасибо, — прошептал он. Это было все, что он мог сказать. Это было все, что имело значение. И теперь они сидели так, не обращая внимания на мир, на принесённые официантом закуски, на чьи-либо взгляды. В этот момент не было ни мафиозного принца и подростка из нищей семьи, ни грозного решателя проблем и ни запуганного мальчика. Были просто два человека, нашедшие друг в друге то, о чём даже боялись мечтать. И начало их истории, наконец, перестало быть шатким и неуверенным. Оно стало прочным. Выстраданным. Настоящим. Честным.

_•_

      Вечер опустился на их номер отеля как бархатный полог, сгущая тени в углах и окрашивая стены в теплые, янтарные оттенки заката. После ресторана они больше трех часов просто гуляли по набережной, разговаривая, узнавая друг друга с новых второго. И теперь тишина между ними была иной, нежели утром — не пустой, напряженной или тяжелой, а насыщенной, густой от невысказанных слов любви и накопленного за день приятное напряжения. Они оба его чувствовали — это электрическое поле между ними, которое лишь усилилось после сдерживания, которое весело над ними более суток. Симон стоял у окна, глядя на последние всполохи солнца над водой, когда Вильгельм подошел сзади. Он не обнял его, а просто положил руки ему на плечи, большие пальцы втирались в напряженные мышцы у основания шеи.       — Устал? — спросил Вильгельм тихо.       — Нет, — ответил Симон, откинув голову назад, на его плечо. — Наоборот. Чувствую себя… заряженным. Как будто все нервы оголены.       — У меня сейчас так же, — Вильгельм наклонился, прижался губами к его виску. Он повернул Симона к себе и, не говоря ни слова, мягко повел его к кровати. Но не уложил. Вместо этого он сел на край, спиной к изголовью, и потянул Симона за руки, чтобы тот встал перед ним.       — Садись, — сказал Вильгельм, и в его голосе не было просьбы. Это было мягкое, но недвусмысленное указание. Симон послушно встал на колени на мягкой кровати между его ног, а затем Вильгельм помог ему устроиться сверху, усадив его к себе на колени, лицом к лицу. Поза была интимной, почти детской, но в ней по-прежнему таилась уже привычная им скрытая власть. Вильгельм контролировал пространство, опору, все точки соприкосновения. Их лица оказались на одном уровне. Симон сидел, обхватив его бедра коленями, его руки неловко легли на плечи Вильгельма. Вильгельм же положил свои ладони ему на талию, большие пальцы уперлись в нижние ребра поверх старых следов. Он смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде было что-то такое, от чего у Симона перехватило дыхание — смесь нежности, одержимости и чистой, неподдельной жажды. Поцелуй начался медленно. Вильгельм потянул его к себе за шею, соединив их губы в долгом, сладком соприкосновении, но это спокойствие было обманчивым, ведь оно длилось ровно до того момента, пока Симон не ответил, не открыл рот, не впустил его язык глубже. И тогда в Вильгельме уже практически привычно что-то щелкнуло. Его руки, лежавшие на талии, пришли в движение. Одна поползла вверх, по позвоночнику, с силой вдавливаясь в каждый позвонок, пока не вцепилась в основание его шеи, в волосы. Он не просто положил руку — он схватил, сжал пряди в кулак, не причиняя боли, но с такой властной уверенностью, что Симон ахнул прямо в его рот. Другая рука рванулась вниз, не церемонясь, и схватила его за задницу через тонкую ткань штанов, сжимая по-прежнему больную ягодицу в ладони, пальцами впиваясь в упругую плоть.       — Вилли… — прошептал Симон, отрываясь.       — Молчи, — прервал его Вильгельм низким, густым голосом. — Целуй меня. Или я заставлю. И Симон послушался. Он набросился на его губы с новой силой, а руки его сами потянулись к волосам Вильгельма, пытаясь ответить той же монополией на ощущения. Но здесь Вильгельм был хозяином положения. Его рука в волосах Симона дирижировала этим поцелуем — он оттягивал его голову назад, открывая шею для своих губ и зубов, потом с силой притягивал обратно, сталкивая их рты в жадном, влажном, жарком соперничестве. Дыхание стало неровным, прерывистым. Звуки, которые они издавали, были уже не стонами, а чем-то более животным — хриплыми вздохами, приглушенным рычанием. Рука Вильгельма на его заднице теперь не просто лежала — она работала, сжимая, массируя, оттягивая ткань штанов, так что она врезалась в кожу, а потом скользил ладонью по внутренней поверхности бедра, так близко к паху, что Симон вздрагивал всем телом и вжимался в него сильнее. И вот Вильгельм остановился. Его губы оторвались от раздавленных поцелуями губ Симона. Он дышал тяжело, его глаза, темные и горящие, скользнули вниз, по лицу Симона, по его шее, по торсу, скрытому под серой хлопковой футболкой. Она была мокрой от пота в районе груди и прилипла к коже, очерчивая контуры.       — Это… мешает, — выдохнул Вильгельм, и его голос звучал хрипло, почти чуждо. Его руки отпустили волосы и задницу для того, чтобы подняться к подолу футболки Симона. Он взялся за ткань большими пальцами и медленно, не отрывая от него взгляда, стал задирать ее вверх. Симон инстинктивно приподнял руки, и Вильгельм одним плавным, но решительным движением стянул футболку через голову и отбросил ее на пол. И вот он сидел на его коленях, обнаженный по пояс. Вечерний свет из окна падал на его кожу, делая ее перламутровой, играя на рельефе ребер, на плоском животе, на двух темных, уже набухших от возбуждения сосках и кучи засосов. Вильгельм привычно замер, и его лицо на мгновение исказила такая чистая, неподдельная боль от красоты, что Симону стало почти неловко.       — Боже, — вырвалось у Вильгельма, больше похоже на стон, чем на слова. Его руки, опустившись обратно на талию Симона, задрожали. Он просто смотрел, его взгляд был физическим прикосновением, скользящим по каждому сантиметру обнаженной кожи. — Ты… ты нереален. Слишком хорош. И он снова поцеловал его, но на этот раз его руки не хватали, а исследовали. Широкие, горячие ладони скользили по бокам, ощупывая каждый изгиб, каждую дрожь. Большие пальцы нашли соски и начали тереть их — не нежно, а с нарастающим давлением, круговыми, жесткими движениями. Симон вскрикнул в поцелуй, его тело выгнулось, подставив грудь еще больше.       — Нравится? — прошептал Вильгельм, отрываясь на миллиметр.       — Да…       — Громче. И правильно.       — Да, сэр!       — Хороший мальчик, — проворчал Вильгельм, и его губы снова нашли его, а одна руна соскользнула с соска вниз, по животу, к поясу штанов. Он задержал палец на пупке, вдавил пальцем внутрь, и Симон застонал, уцепившись за его плечи, как за якорь. Но что-то было не так. Симон чувствовал это. Взгляд Вильгельма, его прикосновения были пылающими, но в его сдержанности, в том, как он избегал последней черты, сквозила борьба. И Симон, набравшись смелости, которую давало это ослепительное, пьянящее возбуждение, оторвался и прижался лбом к его лбу.       — Сэр… — его голос дрожал.       — Что, любимый?       — Ты… ты сдерживаешься. Я это чувствую. Вильгельм напрягся, его руки замерли.       — Я обещал.       — Я знаю. И я благодарен. Но… — Симон сделал глубокий вдох, его глаза, полные доверия и чего-то нового, дерзкого, смотрели прямо в него. — Когда ты так… когда ты так берешь меня, когда твои руки такие сильные, а взгляд… Боже, твой взгляд… Мне не нужно, чтобы ты был всегда нежным. Не сейчас. Не в такие моменты. Вильгельм замер, пытаясь понять.       — Что ты хочешь сказать?       — Я хочу сказать, — Симон покраснел еще сильнее, но не отводил глаз, — что если тебе хочется быть грубым… если хочется говорить грязно, властно… То делай это. Пожалуйста. Со мной. Только со мной. В воздухе повисла тишина. Вильгельм смотрел на него, и в его глазах происходила целая буря. Удивление, потрясение, а потом — медленное, горячее понимание. Щека дернулась в едва уловимой улыбке.       — Ты уверен? — его голос опустился еще ниже, стал опасным, обволакивающим. — Ты хочешь, чтобы я использовал против тебя грубые слова? Говорил, что я с тобой сделаю? Что я обожаю твою попку и стоны? Симон, сгорая от стыда и дикого возбуждения, мог только кивнуть.       — Да. Именно этого. Вильгельм вздохнул, и этот вздох был похож на освобождение. Он снова схватил его за волосы, но теперь уже с другой целью — не просто притянуть, а зафиксировать, заставить смотреть на него.       — Хорошо, малыш. Ты просил. Ты сам попросил, — тон его привычно изменился. В нем не было ни капли сарказма теперь — только чистая, концентрированная власть и та пошлость, что рождается из абсолютного желания. — Смотри на меня, — приказал он, и Симон замер, завороженный. Рука Вильгельма соскользнула с его талии и легла ему на грудь, ладонью прямо на сердце, которое колотилось как бешеное.       — Видишь, как ты трепещешь? Вся твоя красивая, голая израненная грудь ходит ходуном. И все из-за меня. Из-за моих рук. Из-за того, что я могу с тобой сделать. Его другая рука снова опустилась на его задницу, сжала ее так, что Симон ахнул от легкой вспышки боли.       — А это что у нас такое? — продолжил Вильгельм, его губы изогнулись в хищной улыбке. — Сидит на моих коленях, выставил свою упругую, маленькую задницу, и думает, что я буду с ним церемониться? Ты ошибся, детка. Ты сам сказал — не надо нежничать. Он резко притянул его ближе, так что их тела прижались друг к другу без единого пространства между. Симон почувствовал жесткое возбуждение Вильгельма через тонкую ткань его штанов, и это заставило его выдохнуть со стоном.       — Чувствуешь? — прошептал Вильгельм ему прямо в ухо, горячим, влажным дыханием. — Чувствуешь, как я тебя хочу? Весь день на тебя смотрел, на твои губы, на твою шею, на то, как ты ложку облизываешь в этом дурацком ресторане. Думал, как бы я тебя трахнул, если бы мог. Как бы заставил эти губы кричать мое имя. Как бы вдавливал тебя в матрас и смотрел, как твоя спина выгибается, пока я трахаю тебя без передышки. Симон вздрогнул всем телом. Слова были грязными, грубыми, но они все равно действовали на него как электрический разряд. Каждый слог прожигал кожу, проникал прямо внутрь, заставляя кровь пульсировать в висках и ниже, в паху, где уже начинала формироваться болезненная, неудобная теснота.       — Вилли… — его голос сорвался на хрип.       — Молчи, — отрезал Вильгельм, но теперь в его тоне была не просто власть, а какое-то темное, сладострастное удовольствие. — Я еще не закончил. Ты же хотел слышать? Так слушай. — Он провел большим пальцем по его нижней губе, с силой прижал ее. — Эти губы… Они созданы не только для болтовни. Они созданы, чтобы обнимать мой член. Чтобы открываться, когда я вхожу в твое горло. Чтобы мокрыми и покрасневшими выглядеть после того, как я закончу с тобой. Симон зажмурился, но Вильгельм тут же грубо потряс его за волосы.       — Открой глаза. Смотри на меня. Я хочу видеть твои дерзкие глаза, которые текут от моих слов. Симон послушно открыл глаза. В них было дикое смешение стыда и возбуждения, и Вильгельм видел, как зрачки расширяются, темнеют до бездны. Он улыбнулся — медленно, уверенно.       — Вот так, — одобрил он. — Умница, ты быстро учишься. Учишься быть хорошим для меня. А хорошие мальчики получают награду. Его рука, лежавшая на груди Симона, вновь поползла вниз, по животу, к самому краю его штанов. Он зацепил большим пальцем за резинку и потянул ее вниз, обнажая узкую полоску кожи над лобковой костью. Симон вздрогнул.       — А вот и он, — прошептал Вильгельм, его взгляд упал на явную выпуклость в тонкой ткани спортивных штанов Симона. — Весь возбужденный. Наверное, болит, да? Наверное, хочет, чтобы его выпустили на волю. Чтобы о нем позаботились. Но он не стал этого делать. Вместо этого он надавил ладонью прямо на эту выпуклость, с силой, граничащей с болезненной. Симон вскрикнул, его тело выгнулось дугой, и он впился ногтями в плечи Вильгельма, чтобы не упасть.       — Тише, — приказал Вильгельм, не ослабляя давления. Он двигал ладонью медленно, растирая его через ткань, изучая даже минимальную реакцию на юном лице. — Ты так громко кричишь, а мы ведь только начали. Что будет, когда я действительно возьмусь за тебя? Когда сниму с тебя эти жалкие штаны и возьму в руки твой твердый, горячий член? Ты тогда вообще сможешь говорить? Или только будешь хрипеть и плакать? Он говорил, а сам продолжал давить и тереть, и Симон уже не мог сдерживать стоны. Они вырывались короткими, прерывистыми рыданиями. Его руки вцепились в футболку Вильгельма, сминая ткань.       — Пожалуйста… — выдохнул он, и это было уже не просто выдох, а нескрытая мольба.       — Пожалуйста, что? — Вильгельм остановил движение. Его лицо было всего в сантиметре от Симона. — Скажи. Скажи мне, чего ты хочешь. Скажи правильно, милый. Симон замер. Его разум был затуманен, тело горело. Стыд боролся с желанием, и желание побеждало с разгромным счетом. Он сделал глубокий вдох.       — Я хочу… чтобы ты… дотронулся до меня. — Он выдохнул. — Пожалуйста, сэр. Мне больно. Мне нужно, чтобы ты… коснулся моего члена. Вильгельм замер на секунду, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, триумфальное. Он наклонился и слизнул капельку пота с его ключицы.       — Хороший мальчик, — прошептал он. — Такой послушный. Заслужил. Он отпустил его волосы и опустил обе руки к его поясу. Быстрыми, решительными движениями он развязал шнуровку штанов и ухватился за резинку, — он не стал медлить, не стал растягивать момент, — он просто стянул с него штаны и трусы одним движением, сбросил их на пол, и вот Симон сидел на его коленях полностью обнаженный, дрожащий от непривычного холода и возбуждения. Вильгельм откинулся назад, оперевшись спиной о изголовье, и его взгляд медленно, детально прошелся по обнаженному телу перед ним. Он смотрел так, будто хотел запомнить каждый сантиметр, каждую родинку, каждый изгиб, каждый след, что оставил в их первую ночь. Его собственное дыхание стало тяжелее.       — Боже, — вырвалось у него наконец. — Ты… ты прекрасен. Всякий раз, когда я вижу тебя таким, мне кажется, что я сойду с ума. Его рука наконец поднялась и коснулась его. Не сразу, не грубо. Кончики пальцев скользнули по внутренней стороне бедра, заставив Симона вздрогнуть, а затем мягко обхватили его возбуждение. Первое прикосновение было почти невесомым, и от этого Симон застонал громче, чем от любого прежнего давления.       — Вот так, — пробормотал Вильгельм, начиная медленно, почти лениво двигать рукой. Его движения были уверенными, опытными. Большой палец провел по чувствительной головке, собрал выступившую влагу и размазал ее, делая движения скользящими, влажными. — Видишь? Как хорошо? Я только прикоснулся, а ты уже весь течешь. И весь мой. Симон не мог ответить. Он мог только кивать, его голова упала на плечо Вильгельма, а губы прижались к его шее. Он целовал, кусал кожу, дышал горячими, прерывистыми выдохами ему в ухо. Его бедра начали непроизвольно двигаться навстречу руке Вильгельма, ища большего трения, большего давления.       — Нет, нет, — тихо, но твердо остановил его Вильгельм, замедляя движения. — Ты ничего не делаешь. Ты просто сидишь и принимаешь. Это я решаю, насколько это будет быстро. Насколько сильно. Понял? Симон, сдавленно хрипя, кивнул.       — Да, сэр… понял.       — Хорошо. И Вильгельм ускорил темп. Его рука двигалась быстрее, сильнее, сокрушительнее. Другой рукой он притянул Симона за шею и поцеловал его — глубоко, влажно, отбирая у него воздух, пока тот лишь мог стонать и вздрагивать у него на коленях.       — Ты близко? — прошептал Вильгельм, отрываясь.       — Да… о боже, да…       — Я хочу, чтобы ты смотрел мне в глаза. Смотри на меня, Симон. В момент, когда ты кончишь. И Симон, через силу, сквозь туман наслаждения, поднял взгляд. Их глаза встретились. Вильгельм смотрел на него с такой интенсивностью, с такой оголенной, сырой страстью, что это было почти невыносимо. Его рука работала в бешеном ритме, большой палец нажимал точно под головкой в том месте, которое сводило Симона с ума.       — Вилли… я… — его голос сорвался.       — Давай, — приказал Вильгельм, его дыхание тоже сбилось. — Кончай. Кончай для меня. Покажи мне какой ты прекрасный мальчик. И этого было достаточно. Симон крикнул, коротко и резко, его тело напряглось в дуге, а потом обмякло, вздрогнув в серии мощных спазмов. Он кончил Вильгельму на руку, на собственный живот, его глаза все это время были прикованы к темным, горящим глазам любимого мужчины. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Симон обмяк всем телом, его лоб окончательно уткнулся в плечо Вильгельма. Он дрожал мелкой, послеоргазменной дрожью. Вильгельм не двигался несколько секунд, глядя на свою липкую руку, потом на размякшее, довольное тело на своих коленях, и уже впривычном темпе вся грубость, вся властность с него спала, лицо смягчилось, глаза стали теплыми, почти нежными. Он осторожно обнял Симона за спину, прижимая к себе.       — Все в порядке? — тихо спросил он, целуя его в висок. Симон, все еще не в силах говорить, кивнул.       — Хорошо, — прошептал Вильгельм. Он потянулся к тумбочке, взял салфетку и нежно вытер сначала руку, потом живот Симона. — Прости, если я перегнул палку. Словами… всем этим. Симон наконец нашел в себе силы поднять голову. Его лицо было раскрасневшимся, губы опухшими, но в глазах светилось глубокое, бездонное удовлетворение.       — Не извиняйся. Это было… невероятно. То, что я хотел. То, что нам обоим было нужно. — Он посмотрел вниз, на все еще заметную выпуклость в штанах Вильгельма. — А ты… — начал он.       — Не беспокойся обо мне, — быстро сказал Вильгельм, но голос его выдавал напряжение.       — Нет, — Симон улыбнулся слабой, но уверенной улыбкой. Он медленно сполз с его колен и встал на колени на ковре перед ним. — Моя очередь. Дай мне позаботиться о тебе. По-своему. И прежде чем Вильгельм успел что-то сказать, Симон положил руки ему на колени, наклонился вперед и прижался губами к тому самому напряженному месту через ткань. Он услышал, как Вильгельм резко вдохнул.       — Симон… ты не должен…       — Молчи, — мягко парировал Симон, поднимая на него глаза. — Теперь мои правила. И в его взгляде была уже не робость, а та же самая уверенность, та же власть, которую только что демонстрировал Вильгельм. Но практически сразу же Симон замер на мгновение, его дыхание горячим веером касалось напряженной ткани на уровне паха Вильгельма. Он чувствовал под губами пульсацию, тепло, саму форму — внушительную и пугающую даже через слои ткани. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, смешивая остаточную слабость после оргазма с лихорадочным, нервным возбуждением. Он никогда этого не делал. Никогда. Видео в интернете — да, глупые разговоры в школе — конечно. Но это… это было реально. Это был Вильгельм. Его Вилли. Он поднял глаза. Вильгельм смотрел на него сверху, его обычно ясные глаза были затуманены желанием, но в их глубине Симон уловил тень той же неуверенности, того же привычного вопроса. Ты уверен? Этот взгляд заставил Симона собраться. Он откинул волосы со лба, смущенно улыбнулся уголком рта.       — Я… я не знаю, как это делать идеально, — признался он тихо, его пальцы нервно теребили пояс на джинсах Вильгельма. — Так что... могу накосячить. Вильгельм медленно провел рукой по его щеке, большой палец привычно задержался на его нижней губе.       — Не нужно идеально, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. — Просто… будь собой. Я буду счастлив уже от того, что это ты. Эти слова, такая простая, но грубая нежность, растопили последние льдинки страха. Симон решительно кивнул. Его дрожащие пальцы нашли пуговицу джинс, но все же расстегнули ее. Молния расстегнулась с громким, неприличным звуком в тишине номера. Он задержался, смотря на темную полоску ткани трусов, уже промокшую на кончике от предъеэкулята.       — Помоги, — тихо попросил он, и Вильгельм, не отрывая от него взгляда, приподнял бедра, позволяя Симону стянуть с него джинсы и трусы одним неловким, но решительным движением. И вот он предстал перед ним во всей своей… реальности. Симон на мгновение задохнулся. Он видел Вильгельма обнаженным ночь назад, но так, в контексте, с фокусом, направленным прямо на его возбуждение, вблизи… это было иное. Это было мощно, красиво, почти пугающе откровенно. Его рот внезапно пересох.       — Ого, — вырвалось у него шёпотом.       — Пугает? — голос Вильгельма прозвучал с легкой, нервной усмешкой.       — Нет. Просто… ты прекрасен. Весь. И чтобы не дать страху вернуться, Симон наклонился и, не касаясь руками, коснулся губами его внутренней стороны бедра, прямо у самого основания. Кожа там была нежной, горячей. Он почувствовал, как Вильгельм вздрогнул, услышал его резкий вдох. Ободренный такой редакцией, он провел языком по той же линии, выше, ближе, чувствуя, как напрягается мышца под его прикосновением. Его сердце колотилось, но теперь уже не столько от страха, сколько от волнения. От власти, которая вдруг открылась ему — он, на коленях, мог довести этого сильного, влиятельного, красивого мужчину до потери контроля. Он поднял глаза, поймал взгляд Вильгельма, полный темного огня одобрения, и наконец переместил губы туда, куда было нужно больше всего. Первое прикосновение было робким, почти целомудренным. Он просто приложил губы к самой чувствительной верхней части, ощущая под ними пульсацию, жар, солоноватый, чистый запах кожи Вильгельма. Потом, набравшись смелости, он приоткрыл рот и позволил кончику коснуться его, скользнув по щели. Вкус был новым, мужским, не отталкивающим, а… интимным. Принадлежащим Вильгельму. Это было решающим. Симон закрыл глаза, погрузился в ощущения и обхватил его основание одной рукой, неуверенно, но твердо, и наконец взял его полностью в рот. Он не пытался сразу поглотить его полностью, до основания — это было бы невозможно. Он просто позволил губам обхватить его, языку исследовать форму, текстуру. Он двигался медленно, нерешительно, прислушиваясь к каждому вздоху, каждому стону над головой, чтобы понять действительно ли он всё делает правильно. Его свободная рука легла на бедро Вильгельма, цепляясь за него, как за якорь.       — Да… вот так… — прошептал Вильгельм, и его пальцы осторожно вплелись в кудри Симона. Не дергали, не давили, а просто лежали там, тепло и тяжело. — Боже, Симон… твой рот… он такой горячий… Похвала, звучащая так искренне, подстегнула его. Симон начал двигаться чуть увереннее, чуть глубже. Он учился на ходу — как контролировать дыхание через нос, как расслабить горло, когда чувствовал легкий позыв к рвоте, как использовать язык, чтобы водить им по самому чувствительному месту под головкой. Он был сосредоточен, поглощен процессом, и это само по себе было невероятно эротично — вид его опущенных ресниц, слегка нахмуренных бровей, алых, растянутых губ. Вильгельм наблюдал, зачарованный. Его мальчик. Его невинный, стеснительный Симон, сейчас на коленях, с его членом во рту, делающий это так старательно, так преданно… Это было самым развратным и самым прекрасным зрелищем, которое он когда-либо видел. Нежность боролась в нем с нарастающей, животной потребностью.       — Ты… ты удивительный, — выдохнул он, его пальцы слегка сжали прядь волос. — Так хорошо для меня… Мой грязный, грязный мальчик. Кто бы мог подумать, что под этой скромной внешностью скрывается такая маленькая шлюшка? Слова, грубые и властные, ударили по Симону волной нового возбуждения. Он застонал вокруг него, вибрация заставила Вильгельма выгнуться дугой.       — Да! Вот так! — его голос сорвался. Рука в волосах Симона наконец применила легкое давление, направляя его ритм, подталкивая его взять глубже. — Глубже, солнышко… Не бойся… Прими меня… Всего. И Симон, повинуясь, расслабил горло и позволил ему продвинуться дальше, чем он думал, что сможет. Слезы выступили у него на глазах от усилия, от непривычного ощущения, но он не отступил. Он поднял на Вильгельма мокрые от слез глаза — и в этом взгляде была не мольба о пощаде, а вызов, согласие, полная отдача. Этот взгляд окончательно свел Вильгельма с ума. Его хватка в волосах стала жестче, почти болезненной. Его бедра начали непроизвольно двигаться навстречу, короткими, резкими толчками.       — Ох, боже… Симон… Я не могу… Ты слишком хорош… — он говорил обрывочно, его дыхание превратилось в прерывистые хрипы. Теперь он трахал его рот уже по-настоящему, не сдерживаясь, и Симон этому не сопротивлялся. Он только крепче вцепился пальцами в его бедра, принимая этот новый, более грубый ритм, заглатывая его с хлюпающими, неприличными звуками, которые наполняли комнату. Это была смесь нежности и поругания, преданности и разврата. Вильгельм одной рукой ласкал его щеку, большой палец стирал слезу, а другой рукой держал его голову, контролируя глубину и темп. Он смотрел вниз, на свое влажное, растянутое греховство, исчезающее в алой, покорной глубине, и чувствовал, как нарастает неудержимая и сокрушительная волна.       — Я сейчас… кончу… — предупредил он хрипло. — Хочешь этого? Хочешь принять все? Симон, не вынимая его изо рта, посмотрел на него снизу вверх и энергично кивнул. Его глаза горели решимостью, даже азартом. Этого было достаточно. Вильгельм тихо вскрикнул, его тело напряглось в агонии наслаждения, и он пролился в девственное горло горячими, горьковатыми толчками. Симон закашлялся, но не отстранился. Он сглатывал, снова и снова, стараясь принять все, как подношение, как доказательство. Его собственное тело, уже удовлетворенное ранее, отозвалось глухим, слабым эхом возбуждения. Когда последние спазмы отпустили Вильгельма, он почти рухнул на спину, его рука ослабила хватку в волосах Симона. Симон медленно, осторожно высвободил его изо рта, сглатывая остатки. Он чувствовал себя опустошенным, переполненным, невероятно грязным и невероятно счастливым. Он опустил голову на бедро Вильгельма, обнял его ноги и просто дышал, чувствуя, как бешено колотится его собственное сердце.