Его нежные поцелуи и мой разбитый нос.

— Хван Хёнджин! — кричит Феликс на всю квартиру так, что в ушах звенит, а по стенам, кажется, вот-вот поползут трещины. Хочется схватиться за виски, закрыть уши берушами иначе из них, того и гляди, брызнет кровь. — Ты можешь, в конце концов, нормально разматывать эту гребанную гирлянду?! А не как слон в посудной лавке! Два стула, поставленных друг на друга, на которых балансирует Феликс, чтобы дотянуться до самой макушки трёхметровой ёлки (всё ради прихоти Хёнджина, который вечно хочет выпендриться даже перед самим собой), уже отчаянно поскрипывают и наровят упасть вместе с ним вниз. — А что не так? — сквозь зубы, стараясь не выплескивать наружу клокочущее раздражение, отвечает Хёнджин. Он изо всех сил держится за гармонию внутри себя. — Тебе лампочки глаза ослепили, что ли? — Феликс яростно ткнул пальцем в воздух. — Не видишь, что ты уже полкилометра провода отмотал? Он теперь везде путается, за каждую ветку цепляется! Ты мне, сука, работы добавляешь на ровном месте! Да, вступая в отношения (напоминаю, что его, между прочим, почти заставили!) с этим миленьким, пушистеньким с виду Феликсом, старший явно не ожидал, что уже через пару недель, в их первой же серьёзной ссоре, получит такой отборный, многослойный мат. Тогда Хёнджин искренне удивился и глубоко обиделся, ведь в свою сторону столько оскорблений за пятиминутный спор из-за одной случайно удалённой фотки он ещё в жизни не слышал. Но спустя ещё две таких же перепалки Хёнджин с грустной ясностью понял, что ничего с этим не поделаешь. Стихию не переупрямишь. Он просто смирился. — Какая ты язва, Феликс! — сдался он, и в его голосе прозвучала усталая капитуляция. — Делай тогда всё сам, раз ты такой умный и руки у тебя откуда надо растут! Он сердито сунул катушку с гирляндой куда-то вглубь колючей зелени и тут же, в ту же секунду, пожалел. Это было глупо, по-детски. — Да ты совсем ошалел! Придурок конченный! — взревел Феликс, и в его глазах вспыхнули настоящие молнии. — Твои мозги этой гирляндой перетянуло, что ли?! Не думая о последствиях, он тут же рванулся слезать со своей шаткой конструкции, и та, естественно, немедленно закачалась, заскрипела и понеслась вниз, ведь и держалась-то она, в лучшем случае, на соплях и надежде. — Феликс! Хёнджин, сердце которого на миг упало куда-то в пятки, чисто на инстинктах осознал ситуацию. Тело среагировало раньше мозга. Он резко шагнул вперед и автоматически раскрыл руки, подставляя себя как живой щит и готовясь поймать парня в свои объятия. И, о господи, посадка получается на удивление мягкая. Тяжесть, толчок в грудь, запах шампуня и хвои, и вот он уже держит Феликса, прижав его к себе. А ведь ещё секунда и Ли лежал бы жалкой лужицей на холодном полу, явно что-то себе сломав или по меньшей мере здорово отшибшись. Но им (в первую очередь, конечно же, самому Хёнджину, ведь упади хоть один волосок с головы этого блондина по вине старшего, тогда для извинений и сотни роз, и сломанного носа в придачу не хватило бы) сегодня чертовски повезло. Феликс начал падать именно в его сторону, прямо в эти ждущие руки. — Малыш, — выдохнул Хёнджин, голос дрогнул от нахлынувшего облегчения, смешанного с остатками адреналина. Он даже не отпускал его, продолжая осматривать гибкое тело на предмет повреждений, пальцы нервно пробегая по спине. — Можешь быть хоть немного аккуратнее? Зачем так рисковать, а? — Не трогай меня! — рявкнул в ответ Феликс, и его голос звенел от ярости и, возможно, испуга, который он ни за что не признает. Он резко вырвался из ставшей вдруг чужой хватки, спрыгнул на пол и отшатнулся, как от огня. — Всё! Мы расстаёмся! Я ухожу от тебя! — бросил он прямо в лицо Хёнджину, четко выговаривая каждый слог, а потом резко развернулся, нацелившись на выход из квартиры. — Ну Феликс, — заныл Хёнджин, тут же пускаясь вдогонку, как верная собачка. Он наблюдал, как парень с яростью сбрасывает с ног уютные тапочки с новогодними оленями и начинает рыскать в поисках своих тёплых зимних ботинок. — Погоди… Там же холодно, темно уже. Куда ты пойдешь, малыш? — голос его звучал мягко, пока он сам тем временем снимал с крючка у двери пухлую куртку Феликса и небрежно перекидывал её через свое плечо, явно не намереваясь отдавать без боя. — Не важно куда, — парировал Феликс, закатывая глаза так, будто это было самое очевидное в мире. Он даже драматично приложил ладонь ко лбу, изображая слабость и страдание. — Я из-за тебя чуть не умер, понимаешь? Чуть не разбился насмерть! Он убрал руку и вновь уставился на «бывшего». Взгляд был ледяным, подчеркнуто бескомпромиссным. — Мне такие токсичные отношения не нужны. Я не намерен каждый праздник встречать в больничной палате! — поставил он жирную, окончательную точку и с внезапной силой выхватил свою куртку из неплотно сжатых пальцев Хёнджина, дернув так, что тот едва удержал равновесие. Не тратя больше ни секунды, Ли быстро, почти яростно натянул куртку, молниеносно отщёлкнул замок, рывком открыл дверь и выскочил в подъездный коридор. Его шаги, отчётливые и гневные, застучали по кафельному полу, удаляясь в сторону лифта. — Господи, малыш… — почти простонал Хёнджин, бессильно прислонившись к дверному косяку и наблюдая, как в глубине коридора скрывается недовольный, отворачивающийся профиль. — Хоть на связи будь, ладно? Дай знать, что ты живой хоть… Едва он услышал характерный щелчок двери лифта и мягкий гул механизма, увозящего кабину вниз, Хёнджин медленно, с тяжелым вздохом, зашёл обратно в квартиру. Тишина, внезапно обрушившаяся после грохота и криков, казалась слишком знакомой. Но почему же он не ринулся следом, не побежал по лестнице, не встал на колени в снегу у подъезда, умоляя о прощении? Ответ был прост. Обиженный Феликс торжественно уходил из дома уже в пятый раз за этот проклятый, бесконечно долгий день.  Всё начиналось с невинной, казалось бы, идеи: нарядить квартиру к Новому году (судя по катастрофическому итогу, начинать этого однозначно не стоило). Но младшему, как всегда, всё было не так! Мишура висит небрежно, шары сочетаются плохо, а гирлянда… О, эта гирлянда стала камнем последней каплей.  Поэтому сейчас Хёнджин действовал по уже отточенному до автоматизма скрипту. Он безэмоционально прошёл в прихожую, устало плюхнулся на узкую скамейку для обуви и принялся бесцельно трясти ногой, уставившись в пространство перед собой. Ровно десять минут. Таймер в голове отсчитывал секунды с точностью швейцарских часов. Куда ему идти Хван всё равно знал, потому что в предыдущие четыре ухода Ли заканчивались одинаково: он приходил жаловаться Джисону и Минхо, которые жили в соседнем доме. Там его неизменно отпаивали чаем, выслушивали тирады о «невнимательном тиране» Хёнджине, а потом, смягчившись, позволяли старшему явиться за беглецом.  И на пятый раз вряд ли что-то могло измениться. Разве что чай сменился бы на что-то покрепче. Но как же невыносимо долго тянулись эти десять минут. Хёнджин, сидя на скамейке и глядя в стену, успел мысленно раз десять высказать Феликсу всё, что его в такие моменты бесит и вымораживает: и этот вечный перфекционизм, и взрывной характер из-за ерунды, и театральные уходы. А потом, косясь на пустоту в прихожей, он ещё десять раз тут же мысленно извинился перед ним же за эти необдуманные, едкие мысли.  Всё потому что нельзя плохо думать о своём парне за его спиной. В лицо говорить такое, конечно, и вовсе немыслимо. Так что внутренний монолог превратился в странную карусель из гнева и немедленного раскаяния. И только таймер, который Хёнджин завёл, едва его попа коснулась скамьи, наконец оглушительно загудел, он аж подпрыгнул на месте.  Дальше всё стало чередой стремительных, отработанных движений. Он вскочил, одновременно натягивая первые попавшиеся под руку кроссовки (утеплённые, надо отметить, он не настолько отбитый, чтобы мчаться по снегу в обычных кедах!) и на ходу засовывая руки в рукава куртки. После он, словно пуля, вылетел из квартиры, каким-то чудом успев на лету сдернуть с крючка шапку, и ринулся вниз по лестнице. Лифт? Лифт — удел слабаков и тех, кто не торопится за своими сбежавшими. И лишь благодаря своим длинным, как у цапли, ногам, которые позволяли ему перескакивать через ступеньки по две, а то и по три, он не потерял особо много времени, не избрав пешую тактику. Пробежка до дома напротив тоже заняла от силы минуту, несмотря на то, что Хёнджин, подгоняемый внутренним мотором и холодом, решил бежать напролом через сугробы, запорошенные тропинки и скользкий, предательский лёд.  И уже стоя подъезде, перед знакомой дверью, набирая номер квартиры друзей, он мысленно похвалил себя за предусмотрительность — шапка была спасением. Погода с его последнего выхода на улицу заметно озверела, подул колючий, пронизывающий ветер.  «— А вот Феликс, глупец, шапку не взял, — с укоризной подумал Хёнджин. — Значит, он себе все мозги, какие есть, уже успел отморозить, пока семенил сюда своим гордым, неспешным, «весь-мир-мне-должен» шагом». Его мысли прервал резкий, требовательный писк домофона. Дверь перед ним щёлкнула и отворилась сама собой, без лишних вопросов. Хозяева даже не поинтересовались, кто там. Они и так прекрасно знали, кто в такую погоду, в пятый раз за вечер, может стоять на их пороге с виноватым и озабоченным лицом. Заходить в тёплый, отапливаемый подъезд было почти благодатью. По телу тут же пробежались мурашки, но не от холода, а от резкого, почти болезненного тепла. Кончики пальцев и нос, отмороженные ветром, начали наливаться жжением, будто их легонько тронули раскалённой иглой. На этот раз Хван, наученный горьким опытом, решил не выпендриваться и не карабкаться пешком. Он направился к лифту. Подниматься на ногах было уже не так быстро и уж точно не весело, особенно с учётом того, что друзья обитали на самом что ни на есть двадцать первом этаже.  К его удивлению, ждать лифт почти не пришлось. Он как будто поджидал нашего героя, замерший на первом этаже. Двери разъехались с тихим шипением. Хёнджин, не мешкая, протиснулся внутрь, едва улучив момент, чтобы его туша благополучно прошла в проём, и обернулся, ожидая, когда створки медлительно закроются. Радости в поездке, впрочем, не было никакой. Всё происходило чудовищно медленно. Лифт поднимался с таким видом, будто тащил на себе всю тяжесть мировых проблем, а не одного взволнованного Хёнджина, который стоял, уставившись в металлическую стенку, отражение в которой было смазанным и усталым.  Наконец, механический, бездушный голос из динамика вежливо, но бесстрастно сообщил, что уважаемый господин прибыл на место назначения.  Едва двери начали расходиться, Хёнджин, будто его кто-то сзади пнул, снова начал протискиваться в щель, не дожидаясь полного открытия. Он почти бежал по знакомому коридору к нужной двери и, не сбавляя ходу, со всей силы нажал на ручку и распахнул её. Дверь с грохотом ударилась об ограничитель. Изнутри тут же, как по заказу, донёсся знакомый, звонкий и полный искреннего возмущения голос:  — …И этот бестолковый увалень ещё смеет мне про аккуратность говорить! Я у него на глазах чуть не разбился, а он… Эти «приятные» чувства, которые Феликс, видимо, тщательно пытался скрыть (как мы знаем, скрывать что-либо у Феликса не получается), конечно же очень сильно задели хрупкое сердце нашего Хёнджина. Но он не растерялся! Хван быстро, почти незаметно встряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и шагнул внутрь, заставляя дверь закрыться за спиной. Скинув промокшие ботинки в небрежную кучу (за что позже обязательно получит по головке от Минхо), он пошёл прямо на зов, а точнее, туда, откуда этот зов только что доносился. Его путь от двери к гостиной лежал мимо новогодней ели, у которой на стремянке стоял Минхо, с невозмутимым видом развешивавший хрупкие стеклянные шары.  Сочувствующие, но с явной, едва скрываемой иронией взгляды с его стороны тут же начали прилетать в Хёнджина, будто маленькие, но очень колкие дротики. Взгляды, которые ясно говорили: «О, снова ты. Ну что, как наш мелодраматический сериал? Дойдёт сегодня до шестого эпизода?» Феликс стоял ко входу спиной, целиком и полностью поглощённый своей гневной тирадой. Из-за этого пришедшего парня (напоминаю — бывшего, как он совсем недавно объявил) он попросту не видел. А благодаря собственному мощному, несущемуся на полную громкость басу и не слышал. Он кричал прямо на бедного Джисона, который съёжился в кресле, будто пытаясь в него провалиться. На его глазах уже выступили предательские слёзы, но не от обиды за себя, а от чистой, беспомощной перегрузки. Такая ярость, даже направленная мимо, давила на него, как тяжёлый, удушающий пресс. Но Хёнджин был к такому привычен. Его внутренний калькулятор уже просчитал все вероятные исходы этой сцены. И он не растерялся. Выбрав стратегию внезапного захвата и мгновенного умиротворения, он начал медленно, как опытный охотник, подкрадываться к Феликсу со спины.  Расчёт был прост. Резко схватить, обездвижить в объятиях и тут же, не давая опомниться, поцеловать в макушку, пробормотав своё заклинание: «Малыш, пошли домой». Минута — и бунт подавлен нежностью. Расчёт, как часто бывает с Хёнджином, был прекрасен в теории. На практике же он резко обхватил Феликса сзади, почувствовал, как тот мгновенно напрягся и начал вырываться с силой загнанного зверька, успел прикоснуться губами к мягким волосам на макушке… И в этот самый момент Феликс, в яростной попытке вырваться, резко и с полной силой запрокинул голову назад. Раздался глухой, сочный звук, похожий на то, как ломается спелый арбуз. Затылок Феликса со всей мощи встретился с лицом Хёнджина. Точнее, с его носом. Острая, ослепительная боль пронзила Хёнджина, будто в череп вогнали раскалённый гвоздь. Он ахнул, отпустил Феликса и инстинктивно схватился за лицо. Из-под пальцев, тёплая и солёная хлынула кровь, заливая ладони и капая на светлый паркет. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, аритмичным дыханием Хёнджина. Все, кроме Феликса, замерли в шоке. А Феликс, всё ещё не понимая всего масштаба произошедшего пиздеца, продолжал орать в сторону Джисона, стоявшего теперь с выпученными от ужаса глазами. — Вот видишь! И что он приперся сюда?! Дебила кусок бесполезный! — его голос звенел истеричными нотами. — Я же сказал, что между нами всё кон-че-но! Навсегда! — Феликс… — прошептал Джисон, его голос дрожал. Он смотрел не на Феликса, а на Хёнджина, который, согнувшись, пытался зажать нос окровавленным рукавом. — Всё… Всё хорошо. Успокойся. И… Посмотри назад. — Не буду я на него смотреть! — с диким упрямством крикнул Феликс, ещё сильнее зажмуривая глаза, как ребёнок, уверенный, что если не видеть монстра, то его и нет. В протестующем жесте он даже отворачивается, скрестив руки на груди. — Я не хочу его видеть! Пусть убирается к чёрту отсюда! — Нет, ты всё же лучше повернись, — настойчиво, почти приказывающе произнёс Джисон, и в его голосе прозвучала такая тревога, что Феликс, скрепя сердце и перебарывая дикое желание стоять на своём, медленно, нехотя развернулся. Картина, открывшаяся перед его глазами, оказалась не просто неприятной, она была душераздирающей. Согнувшийся пополам Хёнджин стоял, чуть покачиваясь, около небольшой, но зловеще яркой лужицы. Кровь, тёмно-алая, продолжала капать с его подбородка, окрашивая рукав куртки и образуя на полу новые пятна. Феликс инстинктивно прикрыл ладошками свой открывшийся от шока рот. Он, конечно, не рассчитывал силы, но чтобы настолько! Это выглядело так, будто он ударил его молотком. — Джинни! — вырвалось у него, словно пробка вылетела, и он выскочил из ступора. В следующий миг он уже был рядом, аккуратно, но решительно убирая окровавленные руки Хёнджина от его лица.  «— Только бы не сломан, только бы не сломан, — лихорадочно молился он про себя.» И, слава всевышнему, при первом же взгляде нос не казался перекошенным. Да, он уже распухал на глазах, превращаясь в пугающую сливу. Да, кровь лилась как из ведра. Но он оставался на своём месте всё таким же, в общем-то, ровненьким и, даже в таком виде, для Феликса красивеньким. Ли поднял взгляд с носа на глаза Хёнджина, они мокрые от рефлекторных слёз, вызванных болью, и полные немого укора. И тут же, не выдержав этого взгляда, сам расплакался. Немного, для приличия, для драмы, но и от искреннего испуга тоже. — Джинни, любименький, родненький, прости меня, пожалуйста, — залепетал он, забыв о всей своей недавней ярости, и прижал его окровавленное лицо к своей чистой белой футболке, не думая о последствиях. От Хёнджина тут же донёсся жалобный, приглушённый писк протеста. — Ой! — ахнул Феликс, поняв свою оплошность, и обнял его уже более мягко и внимательно, стараясь не задевать распухший нос. А Хёнджин… Хёнджин был только рад. Острая боль уже утихла, сменившись глухой, терпимой пульсацией. А вот получить примирение так быстро он был не против, более чем. Поэтому, не обращая внимания на кровь и на шокированные лица друзей, он обхватил талию младшего двумя руками и крепко, по-настоящему, прижал к себе, пряча улыбку в его шее. Боль — ерунда. Главное, что он снова здесь, в его объятиях. — Хёнджин, а тебе… Нормально? — всё ещё шокированный Минхо, осторожно спустившись со стремянки, обратился к нему. В его голосе читалось: «Ты в своём уме? У тебя из лица фонтан бьёт!» — Лучше некуда, — как безумец, широко и счастливо улыбнулся Хёнджин, несмотря на то, что улыбка тут же вызвала новую волну боли в носу. Но это ничего не значило. Потому что Феликс, уже успокоившись, начал ласково, почти нежно поглаживать его по запутанным от ветра и всей этой суматохи волосам. А это, как знал Хёнджин, был самый верный, самый окончательный знак того, что буря миновала. — Эй, Джисон, будь другом, принеси аптечку, — попросил Минхо, взяв на себя роль командира спасательных работ. Хан, всё ещё находясь под впечатлением от кровавого спектакля, не смея отказаться, буквально понёсся её искать, расталкивая на ходу воздух. Через пять минут обстановка сменилась с трагично-драматической на почти идиллическую. Хёнджин, освобождённый от промокшей верхней одежды, восседал на диване, попивая горячий сладкий чай, который удивительным образом успокаивал не только нервы, но и пульсацию в носу. А Феликс, превратившийся из фурии в само воплощение заботы, устроился между его ног на полу и с невероятной, почти хирургической концентрацией засовывал в окровавленные ноздри свежие ватные тампоны, предварительно смоченные в чём-то охлаждающем. Каждый тампон, каждое прикосновение он сопровождал поцелуем. В щёку, в лоб, в уголок губ, в подбородок. Много-много лёгких, нежных прикосновений губами, словно пытался не просто остановить кровь, а залатать своей нежностью всю причинённую боль, наверняка загладить вину. Домой они шли уже совсем другими людьми. Не уныло, а вприпрыжку, словно два сорванца, которых ветром выдуло на ночную улицу. То и дело один старался подставить другому подножку, толкнуть в сугроб, поймать за капюшон.  Несмотря на крепчающий мороз, на улице было невероятно красиво, снег шёл крупный, пушистый, падал медленно и важно, превращая мир в тихую, искрящуюся сказку. Было так романтично, что Хёнджин, сердце которого уже давно оттаяло и радостно колотилось о рёбра, не сдержался. Он вдруг подхватил смеющегося Феликса на руки крепко, уверенно, и начал кружиться с ним посреди заснеженной дорожки, под самым снегопадом. А затем, закружившись, с дурацким смехом повалился вместе с ним прямо в глубокий, мягкий сугроб, обняв его так, чтобы принять удар на себя. — Давай больше никогда не ссориться, Джинни, — прошептал Феликс, запрокинув голову и глядя на падающие с неба снежинки. Он произносил эту слишком банальную фразу после каждой их ссоры, которая заканчивалась подобным маленьким бытовым пиздецом. И каждый раз в этот момент он верил в это всей душой. — Конечно, малыш, — хрипло ответил Хёнджин, его голос был полон тепла, которое не мог забрать даже ледяной воздух.  Он ладонями, холодными от снега, взял Феликса за лицо, вгляделся в эти знакомые, такие дорогие черты и унёс его в нежный, согревающий изнутри поцелуй. Поцелуй, в котором не было ни капли упрёка, только бесконечное облегчение и та самая, вечная любовь. Он прижимал его к себе как можно сильнее, пытаясь согреться его теплом среди этой снежной белизны.  — Я тебя очень люблю, — выдохнул он шёпотом прямо в самые губы, чувствуя, как они дрожат от холода. И потерелся своим всё ещё припухшим, болезненным носом о холодный нос Феликса. Это был их такой смешной, нежный, собственный ритуал примирения. — Я тебя сильнее, — шепчет в ответ Феликс, и его дыхание, смешанное с морозной свежестью, обжигает губы Хёнджина. — Вообще-то я, — уже без прежней нежности, а со всей серьёзностью произносит Хёнджин, пытаясь сохранить на лице строгое выражение. Феликс отодвигается от него ровно настолько, чтобы заглянуть в самые любимые, знакомые до каждой золотистой искорки глаза. — Ну уж нет, тебе меня не переплюнуть, — грозно хмурит брови Феликс, но в его взгляде уже танцуют озорные огоньки.  Они смотрят друг на друга. Один с поддельной суровостью, другой с преувеличенной решимостью, и через секунду оба заливаются безудержным, дурацким смехом, который разносится по тихой снежной улице. Они смеялись так громко и заразительно, что редкие прохожие, кутаясь в шарфы, бросали на них косые, неодобрительные взгляды. Но ребятам было плевать. Абсолютно всё равно. Весь мир в этот момент сузился до них двоих, до этого сугроба и до хлопьев снега, тающих на разгорячённых лицах. Таким образом, пятиминутный путь до дома они растянули на целых полчапаса дурачеств, снежков, исподтишка насыпанных за шиворот, и спонтанных танцев. Домой они ввалились, как ураган, уже на пороге скидывая с себя промокшую одежду, оставляя за собой живой след из курток, шапки (которую Хвану все же пришлось отдать младшему) и варежек. Их поцелуи, жадные и солёные от снега, стали единственным смыслом движения по коридору. Вроде бы этот день, начавшийся ссорой из-за гирлянды, должен был закончиться именно так — ласками, поцелуями, постелью… Но не всё бывает так легко и предсказуемо. Заигравшийся Хёнджин, полностью захваченный моментом, совсем не заметил, как в процессе страстного поцелуя начал вести ослеплённого Феликса за собой в неизвестном направлении. Эти губы, это тело, оставшееся в одних боксерах, — всё это затуманило разум настолько, что он потерял всякую ориентацию в пространстве собственной квартиры. Он не заметил, как его пятка наткнулась на что-то твёрдое и скользкое, вероятно, на ту самую забытую игрушку или отлетевший ёлочный шар. Нога поехала, равновесие было безвозвратно потеряно. С глухим стуком и треском ломающихся веток Хёнджин, не выпуская Феликса из объятий, повалился прямо на их колючую, трёхметровую ёлку. Раздался оглушительный грохот. Натянутая до предела гирлянда с треском выдернулась из розетки, вспыхнула на миг искрами и погасла. Вместе с ней погасли и все остальные огни в прихожей. Квартира погрузилась в полный, густой, непроглядный мрак, нарушаемый только звуком падающих украшений и прерывистым дыханием. И из этой темноты, из-под обломков некогда пушистой красавицы, раздался яростный, оглушительный крик: — Хван Хёнджин, чтоб тебя!