Верь мне.
4 января 2026 г., 01:03
— У меня нет сердца.
Невесомая ладонь бережно опускается на едва вздымающуюся в предсмертной агонии грудь. Не впитавшаяся в разорванную ткань тёмная кровь совсем не оставляет пятен на призрачной руке, словно касание и вовсе нереально. В месте, где загадочное существо касается угасающей жизни, как густой мёд — медленно, но липко и ощутимо — разливается тепло.
Руки Путеводного Света не сделаны из плоти — в них нет ни тепла, ни холода, которое мог бы почувствовать человек, прикоснувшись к ним. То, что в действительности греет тянущую жгучей болью грудную клетку — не что иное, как его собственная и остывающая кровь.
– Но что-то болит в моей груди каждый раз, когда я вижу твои слёзы.
Влажные и горькие дорожки на человеческих щеках ощущаются как огненные языки, играющие в танце на беззащитной коже. Прямо как тогда: когда гостю не посчастливилось споткнуться об неровную доску под ковром и упасть прямо на воспламенившуюся люстру. В тот миг вокруг исчезло всё: огромные тёмные руки, тянущиеся к нему из разбитых окон, угрожающие топот и вопль глазастого монстра, наслаждавшегося игрой в прятки со своей живой едой, светящаяся обещающим безопасность голубым светом дверь, до которой осталось всего пару шагов.
Не было ничего, кроме отравляющего запаха гари и ощущения сгорания собственной плоти. Всё это — пока он всё ещё был жив.
Холодный и сильный дождь за окном всегда раздражал своим барабанным звуком, отвлекающим от рёва и шёпота монстров позади. Но именно той ночью он никогда прежде не казался таким далёким. Если бы только бурный ветер мог сменить направление и принести эти колючие капли в помещение, чтобы потушить смертоносное пламя…
Потерянный в бесчисленном количестве глупых и не очень, болезненных и отчаянных смертей, гость не уверен был, принадлежало ли воспоминание о том, как чёрная жидкость покрывает его измученное тело — точно паучья слюна — начиная процесс переваривания, тому дню. Он не помнил, действительно ли он не успел тогда умереть в огне до того, как монстр добрался до него, или этот ужасающий момент просто-напросто пробрался к нему из других воспоминаний.
Иногда Путеводный Свет говорит ему, сколько раз он уже начинал свой путь с самого чёртового начала, но однажды, когда цифра перевалила за убивающую желание пытаться снова сотню, человек, перед тем, как взять окутанный голубым сиянием ключ, вежливо попросил:
— Пожалуйста, не говори мне эти цифры, если только я сам не попрошу. Это не помогает.
Она была расстроена: кто бы мог подумать, что напоминание о неудачах разочаровывает таких хрупких и уязвимых существ, как люди?
Свет вздыхает, качая головой, и вздох этот разносится вокруг шепчущим эхом. На скрытых тёмной тканью, нетронутой грязью, пылью и кровью, коленях чувствуется движение: хватающийся за последние секунды жизни, человек пытается поднять голову.
Путеводный Свет убирает руку с его груди и кладёт свою лёгкую ладонь ему на лоб, аккуратно убирая лохматые и полувлажные от липкого пота волосы. Глаза под рукой так и не открываются, невзирая на отчаянные попытки человека увидеть, кому же принадлежит этот убаюкивающий и тихий голос, который он слышит каждый раз, когда за разъедающей болью следует чувство прохладной и спокойной воды, а также возникает голубое сияние в размытом взоре откуда-то сверху.
А иногда он слышит этот голос, когда он ещё жив, но жить ему остаётся совсем немного. Когда борьба за жизнь не имеет никаких шансов.
Как сейчас.
Путеводный Свет всегда говорит, когда делать что-либо уже бесполезно.
Тем не менее, слышать голос таинственного помощника хоть когда-либо — уже вещь, которой потерянный гость будет безмерно и бесконечно благодарен.
— Ты отлично справляешься, — над ним вновь звучит тёплый и заботливый шёпот, в котором слышится улыбка. Брови человека неохотно расслабляются, больная грудь немного наполняется воздухом. – Веришь мне?
Верит. Всегда верит.
Ответом служит слабый и хриплый выдох, сопровождающий попытку оставить напряжение во всём теле.
Однако невозможно сказать своим мышцам не сокращаться, когда нестерпимая боль пронизывает насквозь.
Путеводный Свет глядит изучающе, склонив голову, и долго — словно не перед ней ускользающая жизнь отсчитывает последние секунды. Второй рукой всезнающий проводник легко приобнимает бессмертного смертного за плечо, не давая обессиленному телу свалиться на пол, где под ними двумя уже медленно начинает растекаться густая красная лужица, не касающаяся, однако, призрачных тканей. Чужая голова на её коленях безвольно падает набок, но чистая, светящаяся ладонь всё ещё лежит поверх неё, мягко касаясь едва пульсирующего виска.
— Болит? — в проницательной интонации едва даже слышен сам вопрос.
В ответ вновь раздаётся лишь сдавленный бессилием выдох-стон. Однако каким бы слабым и мёртвым он ни был, в нём всё равно слышна тоска, горе и разочарование.
Несчастный человек отчаянно хочет увидеть своего проводника. Настолько ли неисполнимо его желание?
— Тш-ш-ш, всё будет хорошо, — по спутанным волосам проходит плавное и лёгкое движение. Нежное эхо плывущих, уверенных слов оседает на ушах. — Потерпи немного, скоро станет легче. Веришь мне?
Верит. Всегда верит.
Больно было всегда. Но больно всегда было недолго.
Сглотнуть не получается. Собственное тело ощущается настолько далёким и неподвластным, что даже не возникает рефлекса на противно щекочующий ком в горле. Боль, только боль и невесомые касания вызывают реакцию отключающихся рецепторов.
Мягкое поглаживание проходит по волосам и опускается к скуле. Руки Света всё ещё кажутся обманчиво тёплыми, как будто бы человеческими. Аккуратные и трепетные прикосновения словно наполнены заботой и некой родной бережностью, они бегут по горящей коже, успокаивая жар ран и ураган спутанных на грани жизни и смерти мыслей.
«Пожалуйста, будь здесь. Не отпускай меня, пока я не умру», — остаётся невысказанным.
Вот так парадокс: как может гость сердиться на Свет за то, что та молчит, когда он сам не в состоянии говорить с ней?
Прямо сейчас она с ним говорит, а он не отвечает. А сердится ли Путеводный Свет на это? Сердится ли это, казалось бы, мудрое, всё понимающее и заботливое существо на то, что, должный ей за неизмеримую помощь, глупый человек молча умирает прямо в её руках?
Его голова ложится затылком на чужих ногах, и на то, чтобы понять, что это Свет сама обращает его лицо к себе, уходят приличные секунды, тонущие в беззвучно кричащей тишине. Как же хочется открыть глаза. Как же хочется увидеть её взгляд. Как же хочется видеть, что именно немногословный, но такой надёжный помощник закладывает в свои редкие, но такие значимые слова.
Теперь теплее становится по обе стороны головы — Путеводный Свет берёт её двумя руками. Кончики изящных и тонких пальцев падают на подбородок, приподнимая и направляя лицо закрытыми глазами к себе. Из умирающих лёгких вырывается ничтожный хрип. Если бы не шум в голове, гость всё равно не услышал бы самого себя из-за сильного дождя за окнами уютной комнаты, в которой оборвался его путь. Снова.
Многие вещи здесь всё же просто не меняются.
Путеводный Свет ничего не говорит, лишь подушечками пальцев поглаживает человеческие щёки, вытирая с них влажные дорожки слёз. Гость чувствует обращённый к себе взгляд, однако он совсем не знает, как именно она на него смотрит. Есть ли у неё лицо? Глаза? Может быть, вся сущность Света — яркая оболочка, лишь повторяющая самые общие человеческие черты? Говорит ли Путеводный Свет ртом? Почему в её словах всегда слышно эхо, будто несколько существ шепчет, чтобы сложить свои разные голоса в одно полноценное высказывание?
Может ли Путеводный Свет вообще улыбаться, как ему кажется? Улыбалась ли бы она тогда ему?
Что было бы в этой улыбке?
Чтобы понять намерения собеседника недостаточно его только видеть или только слышать: оба фактора важны и лишь вместе они позволяют сложить понятную картину в голове.
А Путеводный Свет часто нелегко понять.
Человек предпринимает очередную попытку глубоко вдохнуть. Слабая грудь с дрожью вздымается, холодный воздух едва ощутимо пробегает по сухим губам. Сверху что-то шуршит, словно одежда. Свет двигает головой? Присматривается повнимательнее, в ожидающем любопытстве?
Неужто удивлена?
Дыхание погибающего гостя задерживается, однако всё тело вмиг расслабляется — все оставшиеся силы направляются вверх и концентрируются в голове и шее.
— Свет… — получается. У него получается. Он может говорить. — Пожалуйста, — он почти качает головой, брови слабо-слабо хмурятся, ресницы тяжёлых век дрожат вместе с тихим и хрипящим голосом, — н-не бросай… меня… — в конце даже не следует выдох — для него попросту не остаётся воздуха, которого едва хватило на обычные слова.
Холодно.
Лёгкий, словно ветер, снисходительный смешок доносится сверху. За ним ненадолго следует тишина, в которой даже болезненный крик ран и мыслей в голове теряет своё значение.
На несколько секунд всё вдруг исчезает, вокруг не оказывается совершенно ничего, кроме едва ощутимых, заботливых рук на щеках и слабеющего пульса в ушах.
Даже почти не больно. Даже почти хватает кислорода. Даже почти кажется, что он жив, если бы только не настигающий холод по всему телу, не способному больше согревать себя самостоятельно.
— Дурашка, — наконец шепчет рассеивающийся в негромком эхо голос. Проскакивает в нём что-то беспечное и неочевидное. Но думать об этом больше невозможно. — Верь мне. Я никогда тебя не брошу.
«Всё-таки ты здесь навечно».
Человек снова слышит в столь любимом голосе улыбку. Однако какова она — тёплая ли, искрення ли — узнать ему не под силу, тем не менее, улыбнуться в ответ хочется как никогда прежде.
Он бы всё отдал, чтобы хотя бы раз ему удалось положить свою руку поверх руки той, что всё ещё указывает ему путь, пусть он и совершенно не знает, куда приведёт его эта непростая дорога.
И приведёт ли вообще куда-нибудь.
Но он верит. Всегда верит.
