Рождественская песнь

5 акт. Джон

Мои глаза изумленно раскрылись, И я не смог не обернуться вслед. —"Я знаю всю историю эту! "—хотелось прокричать мне. —“Я знаю, я был там скандалом. Это я поднял на уши всех!" Мою душу ослепила рана, И свою горечь Я не смог удержать ото всех. Словно осколки злости, Я швырял их во все и вся, И мальчишку, тогда невиновного, Обвинял, почем было зря. Я не знал, куда деть свою горе. Внутри до сих пор все болит. Но тогда я был полон боли, Мне хотелось разрушить гранит. Гранит на лицах присяжных, Мрамор на маске судьи. Мне нужно было добиться правды, Сожаления от души. Я хотел, чтобы люди вокруг, Понимали всю горечь мою. И пусть они не знали Сашу, Не знали так, как знал её я. Пусть! Я хотел, что б весь мир скорбел об утрате. Скорбел также ,как скорбел я. Не помню всего процесса, Это сказалось во временнóй глади́, Даже бедную жертву агрессии, Я не воспринял тогда на пути. Все, что я желал с ним сделать: Поймать, засадить на цепи! Чтобы слова глухого не слышать, От этой мр*зи больше, о нет. Я не брал в расчет кто и когда, Я просто хотел вины. Он последний , кого помнили рядом, Значит, именно он и не избежит боли. Но сейчас, понимая, что Я наделал на самом деле, Ощущаю лишь горечи гнёт, Что съедает не хуже жара постели. Я желал тогда крови чужой. Я пролил её, даже излишне, Но что толку, если больно все равно Было тогда и больно поныне. Я сломал чью-то жизнь случайно, Точно также, как сломали мою. О, Саша, прости меня, слышишь? Я не думал, что так поступлю.. Теперь, врезаясь взглядом В сгорбленный впереди силуэт Хочу взять обратно те действия, Что послужили отсчетом беды. Но прошедшее не воротишь. Слова назад не возьмешь. Остается лишь принять эту данность И использовать для создания грез. Стиснув зубы, Что они заскрипели, Я бросился за ним вперед. —Лололошка! Постой! Подожди! —снежный воздух мне лёгкие жжег. Я вцепился ногтями в ткани, Зажав его руку в тиски. —Я знаю, что ты не виновен! Это Я был всему той причиной! Это из-за меня тебя посадили в квадрат, Огороженный решёткой и режимом. Моя вина, что ты сломался нынче, И я не могу мимо просто так пройти. Моя вина, что ты стоишь в пучине, Откуда малая горсть народа Смогла выйти, Едва ли сердце в руках не сжав. —Джон, что ты..? —Я брат той девушки, Что ты любил когда-то. И я же засудил тебя в тиши Тогда большого судейского зала, Когда стоял ты, потерянный в души́. Лололошка пятится, едва не спотыкаясь. Он молча смотрит на мое лицо. Его глаза—как огромные оконца, На самом дне которых так темно. —Но ты.. Откуда ты тут взялся? Я думал, что тебе не до всего. С каких же пор в веру ты ввязался? Не видел я в тот день твоего фелони , Что носит каждый обязанный святонин. —Я веру принял также, как и ты. Мне было горько, я не знал, что делать. Мне плохо было, я потерял ведь все, И бóльшего мне отныне не хотелось. Уехал дальше, Как можно далеко, Что б не видать пустые там мгновения. Они рождают в памяти лицо, А я и так был шаток от любого дуновения. Здесь жил мой дядя, Саймон, если знаешь. Такой забавный и чудной старик. И он меня попросил,как молодого, Взять церковсь в руки, Пока его не вышел долгий вик . Подумавши, я дал своё согласие, Все лучше, чем лежать как пуст мешок, Так вот,для своего успокоения, Мне найден был во властии вершок. Со временем я стал внимать тем песням, Что пели здесь те, кто верил в чудеса. Внимал, а после уж задумал, Почему же я не начал сам? И дал я волю, силу голосам. И стало так легко, когда со всеми Я вылил то, что теплилось во мне Кривой душой, отравой ядовитой, С тех пою со всеми наравне. Молюсь, когда настанет время. Крещусь, если чувствую нужду. И потому хотел бы предложить я Тебе такую же святую вот гульбу. Ты ранен, как и я, Я это знаю. Но больше не могу я предложить, Примкни к религии, представь служенье Богу. Тогда , возможно, станет легче жить.