Искра, ваджра, нарутомаки

Манато вздрагивает.      Пальцы Баньюэ замирают, и он становится похож на статую: только внутри шуршит необъятное, вентилирует, готовится поднять температуру.      Они уже обжигались — буквально. Броня Баньюэ сделана на славу, с учётом ядра, которое не перегревается и на сотнях оборотов. Шутка ли: четыре руки, хирургическая точность и огненное дыхание. И всë — безо всякого повреждения корпуса. Но хвост...       «Не просто так написано — не трогай...» — звенели в голосе Баньюэ беспокойные нотки, когти бесцельно, тревожно порхали над обожжёнными пальцами.      Манато смеялся — с низких нот и чуть выше, немного извиняюще и много — так, словно это совсем пустяк.      Баньюэ — не робот-медик, но и его баз данных хватило, чтобы понять: не пустяк.      И сейчас, когда Манато вздрагивает, он останавливает кулеры. Выдыхает сквозь челюсти скопившийся пар и слова:      — Слишком?      Не уточняет — и не думает, почему. Вспоминает слезавшую с пальцев кожу. Люди — не хамелеоны. Конечно, бывают тирены-хамелеоны, но Манато машет пушистым хвостом и прижимает к голове мохнатые уши. Точно не хамелеон. В основном дурак. Всегда готовый прийти на выручку дурак, от которого захватывает тот дух, который, говорят, живёт в Баньюэ — он сам не знает, верит ли в это. В хорошие дни — скорее да. В плохие — а они случаются после Зиждителя чаще — приходит в крошечный домик под лестницей, чтобы ему об этом напомнили.      Дурак всегда открывает дверь: даже когда шепчутся неодобрительно помнящие катастрофу со скверной старики. Всегда встречает улыбкой, которую многие принимают за оскал, всегда напоминает о коврике у порога, и Баньюэ старательно вытирает лапы. Под хмурящиеся брови — полирует выуженной из деревянного таза тряпочкой у входа. Он сам не напоминает о каучуковом невозможном кевларе, который стоит больше, чем несколько новых спортивных залов, а то и всего додзё. Пыль — наименьшая из проблем для машины, которая должна была избавляться от мельчайших частиц Скверны. Но вежливость есть вежливость.      — Нет, — хрипит Манато сквозь зубы и подаётся вперёд, прижимает щёку, висок, скулу к металлу львиных пальцев. Лоб ко лбу: крашеная, потемневшая от пота чёлка переплетается с тонкой синтетической гривой. Он распахивает закрытые было глаза: чёрные-чёрные, и вовсе не потому, что тут темно. Радужку отодвинула жажда, карий ободок отражает искры огненного взгляда Баньюэ, но это и всё.      Тьма. Тьма, в которую не страшно проваливаться.      Уши стоят торчком: иногда тиренов так легко читать. Не то чтобы Манато хоть что-то скрывает. Кроме того, как часто нуждается в починке, конечно.      Баньюэ вспоминает, как тащил безвольное тело после стычки в каверне, как с каждым шагом оно становилось всё тяжелее и тяжелее. И дыхание его тоже. И…      Манато стучит еле слышно, слегка нетерпеливо по одной из грудных пластин. Баньюэ перестаёт вспоминать.      Кожа у тирена тёплая и податливая, покрытая такой россыпью шрамов, каких Баньюэ не видел ни у одного ученика Храма, ни у одного солдата Корпорации. Изогнутые и расползшиеся, зажившие хорошо и зажившие плохо — индикатор доходов похлеще банковского счёта и еды в холодильнике. На последнюю Манато всегда выделяет больше. У него есть, о ком заботиться.      В хорошие дни Баньюэ представляет, что входит в этот круг. В плохие — вовсе не думает о кругах.      Пламя под пластинами оживает. С тихим шорохом открываются пазы вокруг ядра: вместе с ними выбирается спрятанная в корпусе вторая пара рук. Манато прижимает ладонь ко шву — так опять легко обжечься, но Баньюэ об этом не говорит. У него перехватывает несуществующее дыхание. Вторая рука гладит по шерсти, первая ползёт на затылок, зарывается в тёмные пряди. Третья не может пошевелиться: бесполезный кусок металла, выпущенный системой вместе со всеми остальными подфункциями первого слоя. Четвёртая…      Манато издаёт звук, в котором смешивается удовольствие, удивление и вместе с тем явное «наконец-то». Не то всхлип, не то вздох — неведомые для процессоров Баньюэ тембры.      Пальцы тирена — тоже, конечно, покрытые шрамами, и один из них оставил хвост Баньюэ, как ужасно и как волнительно — соскальзывают за шов пластины и касаются ядра.      Баньюэ не отключается, потому что это происходит не в первый раз. В первый его вырубило будто от замыкания, против которого в его конструкции установлены все существующие предохранители… но поди ж ты. Будто самая быстрая в мире зарядка сработала наоборот. Удар по всем системам — и темнота. Баньюэ может с лёгкостью просчитать все ходы выставленной перед ним партии в маджонг, но не сразу понимает, надолго ли выключается, стоит когтям дотянуться куда-то за ядро, зарыться меж проводов… не всяким когтям. Баньюэ прекрасно помнит, как ядро пытались выдрать: в прошлом, успешно, и чуть позже, куда менее успешно. В том числе он сам — ради благородной, тогда казалось, цели.      Ядро греется, куда уж там прославленному холодному синтезу. Дыхание учащается, механизмы шуршат, поспевая за перепадом температуры. Вспыхивает по охладительным трубкам импульс — раз, два, три.. Точка, точка, точка. Три тирэ. И снова точки. Спасите наши души. Хотя бы одну.      Манато прижимает уши к голове — непроизвольно, это Баньюэ уже знает. По лицевой пластине проводят языком — Баньюэ не чувствует прикосновений, но подмечает, как начинает испаряться с нагревающегося полиметалла слюна.      Пальцы обхватывают ядро. Сжимают. Когти другой руки находят безвольную третью руку, бесстрашно забираются под сочленения, совсем не боясь, что та оживёт. Грубые пальцы касаются оптоволокна в раскрывшейся опоре внутреннего каркаса. Импульсы ускоряются. Вентиляторы ревут.      Тьма небытия накрывает его внезапно — как и всегда. Он отключается, должно быть, не до конца, потому что кажется: во тьме можно парить. Существовать, пусть и всего несколько мгновений.      Зрение возвращается в два захода: пробный толчок тока, размытое, алое, как при перезагрузке, и сразу чёткое, во всём техниколоре.      Глаза у Манато больше карие, чем чёрные, но в них снова отражается собственный горящий взгляд Баньюэ.      — Привет, — хрипит Манато довольно и расслабленно, и немного так, словно только что вышел победителем в славной схватке.      И Баньюэ — как всегда — не находится с ответом. Запускает по привычке диагностику, и кулеры снова начинают шуметь чуть сильнее, и Манато медленно моргает.      Если бы ядро было сердцем, оно бы давно взорвалось, в этом Баньюэ уверен.      Остаётся порадоваться надёжной конструкции.