Искра, ваджра, нарутомаки

      Баньюэ уверен: за ним следят.       Уверен не потому, что заметил это сам — датчики исправны, просто он привык, что даже на Файлюме его всё ещё провожают самыми разными взглядами, в основном безразличными, иногда — удивлёнными и даже восторженными. Чаще всего это дети — тычут пальцами и тараторят без умолку, спрашивают у взрослых, что это за штука такая. И Баньюэ слышит, что «показывать пальцем невежливо» и «не что, а кто, с конструктами так нельзя». Не то чтобы это всё в новинку: Баньюэ повезло с сообществом, где он смог найти своё место. Стать полезным, даже несмотря на то, что помнил, когда всё было… по-другому.       Со слежкой всё обстоит иначе. Конечно, его сверлила какое-то время взглядом девица, говорящая с мёртвыми, но с ней они поговорили. Разобрались так, как только стоило разбираться с такими проводниками: шагая по краю, близко-близко к забвению. Баньюэ не любит вспоминать тот день, но всё равно вспоминает, потому что ещё не отучился мучать себя. В плохие дни он только этим и занят: иногда рядом есть те, кто напомнит, что этого ничего не решит, или хотя бы подержат за руку. Иногда дни эти такие плохие, что Баньюэ не доверяет себе рядом с теми, кто ему дорог — тогда он уходит в горы и прислушивается к движению лавы за много миль под ногами. Земля тоже гневается. Ей больно. Горы — самое наглядное доказательство, шрамы на месте сошедшихся тектонических плит. Зажившие раны.       За Баньюэ следят друзья, потому что он может их так назвать: мальчишку и девчонку, которые прыгают в каверны, словно в бассейн, обитателей храма Суйбянь, которые даже не стали сомневаться в его статусе учителя, его нанимательниц, а также пёстрый выводок ХижКоша. Последние — особенно пристально, потому что они знают, что Баньюэ опасно близок к тому, чтобы стать частью их стаи. Самой разношёрстной — он почти слышит, как раздражающе спокойно возражает Йидхари, у которой, конечно, нет никакой шерсти — из всех, что он когда-либо встречал. У самого Баньюэ тоже нет шерсти, но Алиса наверняка бы заявила, что синтетическая грива считается.       За Баньюэ следит и выученный наизусть взгляд красно-карих глаз. Этот почти волшебный — о его влиянии на моторику ядра холодного синтеза кто-то должен бы написать научную работу. Главное, чтобы не Алиса. Или, не дай-то лавовые потоки, Юдзуха.       На Файлюме никто бы не стал смотреть на Баньюэ так, как смотрит ничуть не подозрительная пришелица: отчаянно делая вид, что разглядывает что угодно, кроме него, но сверля взглядом прямо сквозь тёмные очки. В слежке она бесконечно беспомощна: на неё указывает продавец, когда Баньюэ пополняет запасы смазочного масла. Кивает и шепчет куда более убедительно для шпиона:       — Мы с Доном можем её отвлечь.       Дон — банбу, который околачивается на рынке и у храма в поисках подвигов. Такое бы ему понравилось.       — Не стоит, — рокочет Баньюэ.       Ему не нужно оглядываться, чтобы понять: вряд ли пришелица представляет угрозу. Люди, охочие до холодного синтеза, не любят разговаривать — сразу переходят к делу. Может, эта просто слишком неопытная наёмница. Может, сегодня она получит свой урок.       Баньюэ остаётся порадоваться, что сегодня не плохой день. И что он не привёл её туда, где нельзя говорить на языке металла.       — Уверен? — продолжает продавец, и из-за прилавка выглядывает Дон — наготове, с крошечным копьём и опущенным забралом.       И Баньюэ кивает. Если бы он умел улыбаться — улыбнулся бы. А так — выпускает немного пара из-под защитных пластин и удивляется тому, с какой лёгкостью люди готовы принимать чуждое.       Чудовищное.       У Баньюэ нет сердца, но ядро его покалывает случайным электрическим импульсом. По той тропе нет ему пути. Горы — это зажившие шрамы. Доказательство того, что всё на свете можно пережить.       Баньюэ сворачивает в узкий переулок у газетных киосков и спешит вверх по лестнице, подальше от людных улочек, исчезает в тени платформ.       Девушка останавливается у подножья. Достаёт что-то из кармана тёмной кофты. Не пистолет и не ЭМП-генератор — телефон.       — У него нет аватарки… совсем нет, да, и это ведь подозрительно! И он громадный! — фырчит розоволосая девушка в телефонную трубку, на которой болтается кучка чармов — крошечный банбу и ядрёно-салатовое сердце. Баньюэ всегда хотелось узнать, почему сердца изображают именно так. Интернот не очень полезен в таких вопросах. — Если бы вы пришли со мной, было бы легче, разве нет?.. Ну, ты ведь тоже конструкт!.. А Нэкомата… ну, не оставлять же её дома одну!..       Он делает вид, что не замечает, как девушка будто бы случайно скользит по нему взглядом. Может, в другой раз и обманула бы, но он слышит её. И тут же себя укоряет: подслушивать за молодёжью нехорошо, даже если хочешь узнать слэнговые нюансы! Даже если ты подозреваешь их в военном шпионаже. Даже если они говорят о тебе. Особенно если говорят о тебе.       — Нет, ещё как сделаю. Все мои долги твои, если что, — заканчивает она, и внутри трубки кто-то механически возмущается, и Баньюэ замирает.       Теперь девушка смотрит на него в открытую, стащив тёмные очки. А он — он успел выйти из теней и остановиться наверху лестницы, у погнутых тёмно-зелёных перил.       Она расправляет плечи. Потом приподнимает их. Потом делает шаг вперёд и движется вверх — словно ледокол. Словно лавина. Словно…       …совсем не как военный шпион. Скорее как один из собственных учеников Баньюэ, готовый побить какой-то рекорд. Или как Люсия, решившая изучить очередную городскую легенду. Или…       — Если ты… — девица тычет пальцем прямо в металлическую пластину чуть ниже ядра и поднимает на него взгляд. — Не знаю!..       Она вскидывает руки — Баньюэ подмечает, что ногти её выкрашены в тот же ядовито-салатовый, что и прыгающий за ней банбу, что и чарм на телефоне, и это кажется ему удивительно милым. Пришелица раздражённо рычит. Розовые хвосты подпрыгивают в такт её раздражению.       — Если ты разобьёшь ему сердце, я разобью твоё… твои…       Взгляд её мечется по Баньюэ, стараясь за что-то зацепиться.       — Шары! — заканчивает она, дыша так, словно пробежала марафон.       Баньюэ не знает, что и ответить. И потому опускает взгляд на закреплённые на поясе важдры. Из-под пластин выходит пар, и незнакомка подпрыгивает — лицо у неё красное. С чего… А. Должно быть, дело в лексике. Должно быть, дело в том, что она имела в виду совсем не ваджры. Или всё же их…       Зато Баньюэ совсем не нужно спрашивать, кого она имеет в виду. Каждый член ХижКоша вот так же отлавливал Баньюэ один на один и предупреждал, что стая приглядывает за своими. Хуже всего была даже не Йидхари — хуже всего была маленькая Алиса, которая повела кроличьим ухом и напомнила обо всех ресурсах, которыми владеет. Впрочем, могла бы этого и не делать.       А вот что может сам Баньюэ? Не может же он пообещать, что…       — Я этого не сделаю, — вырывается из него так же внезапно, как пар за мгновение до этого.       Девушка снова фыркает — то ли верит, то ли совсем нет — и разворачивается. Спускается по лестнице, помогая своему банбу — ножки коротковаты. И это тоже удивительно трогательно.       — Если обманул — будешь должен миллион, — добавляет незнакомка, не оборачиваясь и не отвлекаясь. — Не мне.       У подножия лестницы она шепчет под нос «И чего я боялась» — вряд ли понимая, что Баньюэ её всё ещё слышит.       Он знакомится с Николь Демарой тем же вечером, когда она встречает его приподнятой бровью в гостиной у Манато. Она громкая, хаотичная, наблюдает за Баньюэ с прищуром и рассказывает про Комано потрясающие истории. Ту, в которой она пригрозила бывшей боевой машине, Николь оставляет при себе.