Время

Комната пахла дезинфицирующим средством под нотками хвои из дешевого освежителя и сексом. Запах был слоистый, как тортилья, которую делала мать Нико, только безвкусный и печальный. Воздух был прохладным, сквозь щели в пластиковом стекле окна просачивалась зимняя выдержка, но под тонким, похожим на салфетки одеялом отеля «Инфинити» было жарко и влажно, как в сауне после пьянки. Нико лежал на спине, глядя в потолок, где дымовой датчик мигал красным глазом, словно повторяя ритм его сердца, нечасто, с ощущением долгоиграющей усталости. Габриэль растекся на нем, липкий и тяжелый, его дыхание горячими точками касалось ключицы Нико. Вся эта ситуация была абсурдна. Он, Нико Хюлькенберг, чья карьера была долгим забегом по краю, и этот… новичок. Только что закончил свой год как новичок. Спит у него на груди. — Ты храпишь, — сказал Нико. Его голос прозвучал громко в этой стерильной тишине, нарушаемой только гудением мини-бара. Габриэль дернулся, приподнялся на локтях. Его глаза, темные и слишком искренние, моргнули. — Я не храпел. Я медитировал. — Ты медитировал носом в мою грудную клетку. Это новая бразильская техника? Задушить мужчину углекислым газом? — Да, — Габриэль ухмыльнулся, и его лицо стало вдруг детским. — Чтобы он не сбежал до утра. Нико хмыкнул. Сбежать хотелось. Всегда хотелось. Это был его базовый инстинкт, оказаться на трассе, в кокпите, в движении. Не в постели с липкими простынями и обязательствами, которые тяжелеют с каждой минутой. Завтра Рождество. Завтра он полетит к луне, а Габриэль — к своему солнцу. А пока они были здесь, в этом не-месте, в вакууме между «было» и «будет». — О чем думаешь? — спросил Габ, проводя пальцем по шраму на плече Нико, старому сувениру из картинга. — О подарках. — Серьезно? — Нет, ебать, конечно не серьезно. Я думаю о гидравлике рулевого управления «Заубер». Но о подарках звучит нормальнее для человека, который не спит в канун Рождества в постели с напарником. Габриэль засмеялся, звук был теплым, пузырящимся, как шампанское, которое они выпили два часа назад из пластиковых стаканчиков. Он перекатился на бок, утягивая за собой одеяло. Нико почувствовал холодок на боку. — И я думаю о подарках. Не знаю, что купить сестре. У нее уже есть всё. — Подари ей опыт, — проворчал Нико, закрывая глаза. — Все сейчас дарят опыт. Опыт прыжка с парашютом, опыт приготовления суши, опыт осознанности. Опыт не нужно пылить на полке. Опыт случается, потом тихо сдохнет в памяти, и все довольны. — Циник. — Реалист. Я своей маме подарил сертификат в спа-салон. Она расплакалась. Сказала, что это лучший подарок, потому что она сможет час молчать, и никто не будет ей задавать вопросов. Вот что такое хороший подарок. Не вещь. Разрешение на то, чтобы тебя оставили в покое. Габриэль помолчал, переваривая. — А что ты даришь отцу? — спросил он наконец. — Бутылку шнапса. Он дарит мне носки. Мы обмениваемся, пьем по стопке, смотрим старые гонки по телеку. Молчим. Это наш ритуал. Твой, наверное, хочет от тебя гоночный шлем, расписанный единорогами или там голыми девушками. — Мой отец хочет, чтобы я… — Габ замолчал. Нико открыл один глаз и увидел, как тот смотрит в потолок, его лицо вдруг стало серьезным, почти взрослым. — Чтобы я не облажался в следующем сезоне. Это и будет его подарок. — Ах, — Нико сел, опершись спиной о холодное изголовье. Простыня сползла с его торса. — Классика. «Не опозорь нашу фамилию, сынок». Знакомый мотив. Он потянулся за пачкой сигарет на тумбочке, зажигалкой служила промо-зажигалка какого-то энергетика. Закурил. Дым смешался с искусственной хвоей, создав новый, более честный аромат временного облегчения. — Ты не должен курить. Ты спортсмен. — Я сегодня не спортсмен, — выдохнул Нико кольцом дыма. Оно поплыло к датчику, и тот замигал тревожнее. — Сегодня я мужчина, который трахает другого мужчину. Или наоборот. Я путаю. Габриэль сел рядом, его плечо прижалось к плечу Нико. Контакт. Тепло. Человеческое тепло в этой морозильной камере. — Мой дед, — начал Габ, отбирая у Нико сигарету и затягиваясь с видом новичка, который старается не закашляться, — он каждый год дарит мне и всем моим кузенам по одинаковому одеялу. Каждый год. Уже двадцать один год. Мы все их коллекционируем. У меня их семь штук. Они сложены в шкафу. Иногда я накрываюсь всеми сразу и чувствую себя… в безопасности. — Одеяла, — повторил Нико. Он забрал сигарету обратно. — Это мило. Они снова замолчали. Минута тишины в дешевом отеле стоит дороже, чем бутылка того шампанского. Она весит. В ней слышно, как тикают часы, прибитые к жизни гвоздями дедлайнов, контрактов, ожиданий. — Я куплю сестре одеяло, — решительно сказал Габ. — Умница. Продолжи династию. — А ты? Ты что, правда только шнапс и носки? — Дочке кукольный домик. Она всегда хотела. Еще сестре духи. Она коллекционирует запахи. У нее целая полка. Она нюхает их, когда грустит. — Похоже на магию. — Похоже на безумие. Но кто из нас нормальный? — Нико потушил сигарету в пустой банке из-под энергетика. Шипение было резким. — Мы гоняем по кругу ради денег и славы, которые нам уже почти не в радость. Трахаемся с напарниками в безличных комнатах за день до семейного праздника. И думаем о подарках. Нет, Габ. Нормальность — это условность, как инструкция по сборке мебели из «Икеи». Габриэль рассмеялся, и на этот раз смех был глубже, с легкой хрипотцой. Он опустил голову на плечо Нико. — Ты ужасный циник. Но ты здесь. Почему? Нико посмотрел на мальчика, на его длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. На губы, слегка опухшие от поцелуев. Он искал сложный ответ. Проекцию молодости, которую уже потерял. Протест против тишины рождественского утра в родительском доме. Жажду тепла, которое не обременяет. — Потому что ты не даришь мне одеяло, — сказал он наконец, простую правду, вывернутую наизнанку. — И не ждешь от меня ничего, кроме вот этого. Он повернулся, повалил Габриэля на спину, снова оказался над ним. Комната, запахи, датчик с красным глазом, все это сжалось до точки. До этого взгляда снизу вверх, полного предвкушения и какого-то дикого, животного доверия. — Давай не будем больше о подарках, — прошептал Нико, и его губы коснулись виска бразильца, где пульсировала жилка. — Давай притворимся, что сегодня и есть праздник. Что этот ублюдочный отель наш Вифлеем. Габриэль ничего не ответил. Он просто обвил Нико руками, крепко, и потянул вниз, к тишине, которая была громче любых слов. За окном, в черноте предрождественской ночи, падал снег, покрывая грязь мира чистым, временным, очень хрупким саваном. У них оставалось еще несколько часов. Не вечность. Не обещание. Просто пауза. И в этой паузе, пахнущей дымом, хвоей и кожей, не нужно было никому ничего дарить, кроме присутствия, самого дефицитного и самого недолговечного подарка из всех. Начался химический распад. Распад всех тех барьеров, которые Нико методично возводил между собой и миром, кирпичик за кирпичиком, на протяжении тридцати шести лет. Кирпичики из сарказма, из усталости, из профессионального цинизма, выверенного до микрона. Кирпичики из фраз вроде «Это просто гонка» и «Ничего личного». И теперь, под ладонями Габриэля, эти стены рассыпались в пыль. Его губы нашли губы Габи не с нежностью, а с голодом. Голодом того, кто слишком долго питался сухими пайками одиночества. Нико хотел стереть с этих молодых, слишком мягких губ весь их наивный оптимизм, весь этот сладкий яд надежды. Хотел оставить след, шрам, предупреждение. Но вместо этого он сам начал растворяться. Габриэль отвечал неистово, как будто пытался выпить из Нико саму жизнь, опыт, всю накопленную горечь и перегнать их в своем собственном двигателе во что-то яркое и невероятное. Его руки впились в волосы на затылке Нико, не лаская, а удерживая, как будто боялся, что тот вот-вот сбежит, превратится в дым и улетит в вентиляцию этого проклятого номера. Они перевернулись. Спина Нико встретила холодную простыню, и он вздрогнул, но тут же тело Габи накрыло его, как теплая волна, смывающая все мысли. Мысли были не нужны. Мозг был роскошью, которую нельзя было себе позволить в состоянии обоюдного химического поражения. Работали только рецепторы: вкус его кожи, чуть соленый, с оттенком энергетика и чего-то неуловимого, молочного, детского; запах чистого пота, дешёвого геля для душа из диспенсера в душевой и чего-то глубинного, растительного, из джунглей, которых Нико никогда не видел; прерывистое дыхание, шелест простыни, стук его собственного сердца в ушах. Язык Габриэля был настойчивым исследователем. Он обходил каждый зуб Нико, находил старую пломбу на коренном. Нико позволил ему. Позволил этому мальчишке, этому щенку, проводить инвентаризацию его повреждений. А в ответ сам изучал небо Габи, идеально гладкое, без шрамов, без истории, пахнущее мятной жвачкой и дерзостью. Он кусал его губы, не сильно, но достаточно, чтобы напомнить: здесь есть что кусать. Здесь есть плоть. Здесь можно причинить боль. — Нико… — имя вырвалось у Габи между поцелуями, обжигающее, как выдох в ледяном воздухе. — Молчи, — прошипел Нико, заглатывая это слово, этот звук, обратно в его рот. Но Габриэль не слушал. Он никогда не слушал. Его губы сместились к щеке Нико, к виску, к раковине уха. Горячее дыхание обожгло перепонку. — Я… черт. Я… Нико замер. Он знал, что сейчас прозвучит. Он видел это в его глазах еще с того момента, как они ввалились в этот номер, сбрасывая куртки на мерзлый, ковровый пол. Он ждал этого. Готовил в голове саркастичный ответ, отбридку, щит. Готовился сказать что-то вроде «Сохрани это для интервью» или «Любовь – это просто гормональный сбой, давай лучше ещё выпьем». Шепот был настолько тихим, что его скорее можно было почувствовать, как вибрацию на губах, прижатых к его коже, чем услышать. — Я люблю тебя. Три слова. Простые, как гайка. Глупые, как детский рисунок на холодильнике. Опасные, как открытый люк у детского сада. Тишина в комнате стала плотной, тяжелой. Датчик дыма перестал мигать. Замер, будто в ожидании. Мини-бар замолчал. Мир приостановил вращение на своей оси, чтобы послушать, что скажет Нико Хюлькенберг, призрак Рождества прошлого, человек, который специализировался на уходе. Он почувствовал, как под его ладонью, лежащей на груди Габи, бешено колотится сердце. Рискнул. Маленький, глупый пилот рискнул всем, что у него было, своей хрупкой, новой вселенной, и теперь замер, ожидая столкновения или… или чего? Спасения? Нико оторвался, посмотрел в эти глаза. Глаза, в которых сейчас плавился весь бразильский карнавал, вся наивная вера в сказку, вся та боль, которая приходит, когда понимаешь, что сказал то, чего не вернешь. И в этих глазах он увидел не требование, не просьбу о взаимности. Он увидел… просто факт. И его собственные губы, эти старые, много повидавшие губы, которые столько лет произносили только прагматичные, взвешенные, осторожные слова, вдруг размякли. Щит, который он ковал десятилетиями, треснул пополам с тихим, таким личным звуком, что его никто, кроме него, не услышал. Он притянул голову Габи к себе, прижал лбом к его лбу. Закрыл глаза. Дышал одним воздухом с ним. Этот воздух был липким, перегретым, пахнущим ими обоими и страхом, и ожиданием. — Идиот, — выдохнул Нико. — Полный, безнадежный идиот. А потом его губы снова нашли ухо Габи. Он вдохнул, наполняя легкие этой безумной смесью запахов, этой нелепой ситуацией, этим неотвратимым будущим, в котором через несколько часов они разлетятся в разные концы света, к своим семьям, к своим рождественским гусям и носкам. Он прошептал. Так тихо, что даже сам едва услышал. Шепот был похож на выброс адреналина, мгновенный, неконтролируемый, очищающий. — И я люблю тебя. Он сказал это не потому, что это было правдой. Он не знал, что такое правда в этой кромешной тьме под одеялом в номере отеля «Инфинити». Он сказал это как анестезию. Как подарок. Габриэль вздрогнул всем телом, как от удара током. Потом из его груди вырвался звук, нечто среднее между рыданием, смехом и победным кличем. Он впился в губы Нико с новой, яростной силой, и в этом поцелуе теперь была благодарность, и триумф, и отчаянная, щемящая нежность. Нико целовал его в ответ, и в его голове, вопреки всему, заработал холодный, циничный комментатор: «Поздравляю, Хюлькенберг. Ты только что подарил ему опыт. Опыт взаимности. Опыт мимолетного ощущения, что он не один в своей наивности. Он запомнит этот запах, запах тебя, сигарет и лжи во спасение. А потом опыт тихо сдохнет. И все останутся довольны». Но где-то глубоко, под слоями цинизма, под грудой шлака от сгоревших надежд, тлела одна маленькая, упрямая искра. Искра, которая нашептывала, что, возможно, это не было ложью. Возможно, это было объявлением войны. Войны его собственной, выстроенной с таким трудом, неприступной крепости одиночества. И пока их языки вели эту немую, яростную битву, пока их руки искали на теле друг друга все новые и новые опорные точки, как будто боялись сорваться в пропасть, эта искра разгоралась. Согревая его изнутри тем теплом, против которого не было никакой защиты. Никакой, кроме рассвета, который уже начинал синеть за пластиковым окном.