common light

      Вьюга завывала низко и монотонно, билась снегом в стекла с такой силой, будто огромное белое животное пыталось влезть в дом.              Скэриэл стоял у окна, наблюдая, как снег заносит соседнее заброшенное здание, и радуясь в глубине души, что уговорил Джерома неделей ранее на поездку в магазин — прогноз обещал снегопад и штормовой ветер на ближайшие несколько дней, и пытаться заказать доставку или выбраться за продуктами в такую погоду было тем еще приключением, и, кажется, они застрянут здесь на несколько дней минимум.       Улицы в этой части Запретных земель пустели к вечеру даже в обычные дни, и в канун Рождества они вымерли полностью. Лишь редкие огоньки в далеких окнах напоминали, что люди все еще помнят о празднике, даже выживая в таком гнилом и отдаленном от всех благ месте.              За его спиной в комнате было тихо. Джером копался в ящике с инструментами, решив наконец починить протекающий кран на кухне — его вечная борьба с ветшающим домом была достойна восхищения, а Скэриэл успел себя десять раз проклясть за то, какое проблемное место выбрал. Нет, оно подходило для его целей, но с домом вечно было что-то не в порядке, и слушать бесконечное ворчание Эдварда, а после и Джерома, утомляло.              Они не планировали отмечать Рождество. Неделей ранее Скэриэл, лишь успев закрыть пару долгов в Академии, взялся за один удачно подвернувшийся заказ — чистокровная мразь, решившая прибрать к рукам часть Запретных земель, встала на его пути, и пришлось немного подкорректировать его планы, заодно и немного подлатать дыру в бюджете, которую он сам и создал в попытках удержать власть в Запретных землях в своих руках.       Брать работу под конец года стало традицией. Неприятной традицией, и Скэриэл клятвенно пообещал себе, что это в последний раз.              В дом, как в улиточью раковину, он ввалился обессиленный и разбитый, пылающий жаром. Зараза должна была убить ублюдка в ближайшее время, а значит, и для самого Скэриэла была крайне губительна. Он отлеживался несколько дней на снятой заранее квартире, ползая как сомнамбула между кроватью и ванной, пытался ставить себе капельницы сам, но через несколько дней, убедив себя, что теперь безопасен для окружающих, сдался и вернулся домой, к Джерому.              Теперь ему было легче, несмотря на легкий озноб, но никакого праздничного настроения не было, как не было его и в прошлые годы — Рождество ассоциировалось с интернатовским фарсом, когда их сперва умывали и показывали спонсорам, а после праздника лупили нещадно, словно наказывая за веру в само право на праздник, и отбирали оставленные спонсорами игрушки и сладости.              Никаких гирлянд, никаких украшений, никакого особого ужина. Это был просто очередной холодный декабрьский вечер, в который Скэриэл планировал прилипнуть к Джерому и уснуть у него на плече. Желательно, укрывшись одним пледом. В идеале — зацеловать его глупое лицо перед этим, особенно родинку под губой и шрам на брови.              Нет, Скэриэл определенно праздника не хотел, хоть и купил подарки, хоть и держал телефон в руке весь день в ожидании хотя бы пары слов. Орсон написал ему что-то забавное, Оливер отправил в групповой чат мем с Гринчем, но, конечно, Скэриэл ждал сообщения не от них, а от того, у кого дома была сияющая огоньками ель, праздничный ужин и неловкая, но теплая семейная атмосфера.              Поэтому, когда в дверь постучали — три четких удара, — и Скэриэл, и Джером насторожились. В Запретных землях редко стучали, обычно вламывались просто, вышибая дверь, и в лучшем случае пинали ее с бранью.              Джером вышел из кухни, вытирая руки о штаны, и переглянулся со Скэриэлом. Тот лишь пожал плечами, отходя от окна. Они оба не ждали гостей, особенно сегодня.              — Надеюсь, это не твои новые дружки решили порадовать нас визитом, — напряженно протянул Скэриэл. Рука его метнулась к карману и нашла там пустоту — прошли месяцы, но отданный Готье нож все еще фантомно был со Скэриэлом. Он полагался теперь больше на материю, занятия не проходили для него даром, но здесь, в Запретных землях, использовать ее не любил.              — Они такие же мои, как и твои, — проворчал Джером. — Это не я с ними часами зависаю, придумывая какие-то мутные схемы.              Скэриэл улыбнулся — оскалился — и пожал плечами. Джером мог отрицать сколько угодно, но это не отменяло факт того, как упорно Шерр и Кэмерон пытались взять его в оборот даже теперь, когда, казалось бы, они все смотрели в одну сторону. Пока смотрели, надо было помнить, ведь стоило им узнать, что крошка Чарли — не крошка, да и не Чарли вовсе, от принца бы не осталось и следа.              Джером, держа в правой руке захваченную из угла биту, открыл дверь. В дом сразу ворвался леденящий холод. В проеме показалась знакомая фигура в длинном светлом пальто. Не иначе, морок — Готье Хитклиф стоял на пороге, держа в руках два огромных бумажных пакета, чудом не размокших от снега, а за его спиной виднелась еще одна фигура с что-то большим и зеленым в руках.              — Можно войти? — спросил Готье тоном, как будто ничего необычно сейчас не происходило, и в его голосе прозвучала ставшая непривычной за последнее время неуверенность. — Я… не помешал?              Джером фыркнул, возвращая биту в угол, выпрямился и скрестил руки на груди. Он заметно расслабился, не увидев опасности, и теперь лишь ежился от холода, переступая на месте, чтобы согреться.              — А если помешал, вернешься в эту метель? — ехидно уточнил он. — Заходи, Хитклиф, не стой на пороге, холодно.              Готье шагнул внутрь, стряхивая снег с плеч. Молодой парень — Скэриэл узнал его, это был водитель Готье, — затащил за ним пушистую ель, не такую внушительную, какие стояли в полисах Академии, но очень пахучую. Аромат хвои наполнил коридор, и у Скэриэла в носу подозрительно защипало. Нет, он совершенно точно не будет позволять себе расклеиться из-за мыслей о том, что в доме — его... их, доме — будет рождественская ель.              Джером предлагал поставить ее для детей, говорил очень правильные вещи: про создание атмосферы, про праздник для младших и воспоминания, которые взрастят в них еще большую лояльность — Скэриэл порой гордился им, перенявшим отчасти его риторику, — но этот год был действительно не лучшим временем, чтобы устраивать праздник для малышни.              — Есть куда поставить, Чарли? — спросил Готье, оглядываясь и одновременно разматывая шарф.              — В угол, господин Готье, — предположил парень, и его голос звучал слишком жизнерадостно для этого мрачного места.              — Скэр, можно? — коротко спросил Готье, и Скэриэл кивнул, стараясь подавить одновременно желание улыбнуться и накатившее раздражение — его высочество принц пришел, очевидно, облагодетельствовать их, обездоленных, праздником. Такие себе были ощущения от этого его порыва, да и выглядел Готье сегодня как-то… непривычно.              Джером смотрел на все это с выражением лица человека, который пытается решить сложную математическую задачу.              — Хитклиф, что это вообще такое? — выдавил он, глядя на Чарли, который возился в углу, пытаясь пристроить там ель. Скэриэл отметил, что дерево было предусмотрительно закреплено в расшатавшейся треноге, и водитель просто пытался установить его так, чтобы оно не кренилось в сторону. Скэриэл подошел к нему, изобразил приветливую улыбку и помог придержать ель за ствол, пока Чарли разбирался с подставкой.              — Это, — Готье зашуршал пакетом и вытащил из него несколько сверкающих гирлянд и пучок чего-то зеленого, — называется «праздник». Слышали о таком?              — Мифы и легенды этот твой праздник, — Скэриэл подошел ближе. — Омела? Серьезно? Хочешь целоваться, Готи? Мог бы просто попросить, я бы не отказал.              Готье вздрогнул и воровато оглянулся на Чарли. Даром что принц — боялся до сих пор каждого неосторожного шага, каждой своей собственной попытки выйти за рамки. Чарли спрятался лицом где-то в ветвях ели, делая вид, что не слышал ровным счетом ничего. Стоило приглядеться к нему повнимательнее. На втором этаже, в кабинете, лежала папка с его профайлом, но Скэриэл все еще не был уверен, что знает о водителе Готье всю подноготную.              — Перегибаешь с шутками, — тихо сказал Готье, а после повысил голос. — Чарли, спасибо за помощь. Ты сможешь добраться до дома?              Чарли отлип от ели и улыбнулся неловко:              — Конечно, господин Готье. За вами приехать утром?              Готье покачал головой.              — Я планирую остаться у друзей, а ты отдохни… Отец же дал тебе выходной?              Чарли энергично кивнул, явно обрадованный перспективой не ехать черт знает куда в день заслуженного отдыха. Готье мягко выпроводил его, а после, когда за Чарли заклопнулась дверь, повернулся к Скэриэлу.              Он явно собирался вспыхнуть, сказать что-то резкое, но тут же успокоился, словно волна негатива схлынула с него.              — Я же просил тебя… — устало выдохнул он, глядя на Скэриэла с укоризной. Захотелось щелкнуть его слегка по носу, чтобы не дулся, но это точно было не лушчим решением, на место маленького кенарчика мог прилететь противный беркут с нотацией об ответственности.              Джером подошел к Готье со спины и положил руки ему на плечи. Готье вздрогнул. Он словно никак не мог привыкнуть к тому, что Джером может вот так просто коснуться его.              — Что за побег от семьи? — спросил он негромко, отвлекая внимание Готье от потенциальной ссоры. — Разве блистательные Хитклифы не должны сейчас сидеть дома за праздничным ужином и радостно отмечать Рождество?              Готье повел плечами, но руки Джерома не сбросил, позволил ему себя касаться. Он смотрелся очаровательно — в белом кашемировом свитере, с легким румянцем на щеках и… Скэриэл осознал, что же было непривычного в его внешнем виде — челка, обычно падающая на глаза, теперь была убрана и позволяла рассмотреть его лицо.              — Отец уехал в срочную командировку. Габриэллу, чтобы не грустила в одиночестве, отправили на праздники к Брумам — туда съехались почти все подруги их матери с семьями, их дочери как раз дружат с Габи. Гедеон поехал с ней, не рискнул оставить без присмотра.              — Неужели он не настаивал, чтобы ты поехал с ними? — Джером недоверчиво нахмурился.              — Пытался. Но шум, гам, десятки людей, политические разговоры, притворные улыбки… Я сказал, что мне это и так предстоит в обозримом будущем, так что пока у меня есть возможность, хочу насладиться тишиной, — ответил Готье.              Хорошо, что он в это верил. Хорошо, что он верил в них — это было слегка наивно, но вместе с тем и очень приятно.              — Оливер будет в восторге от кучи мелких девчонок, — весело заметил Скэриэл. — Нужно будет хотя бы узнать, остался ли он после этого веселья жив.              Готье попытался удержать серьезное выражение лица, но не удержался, прыснул со смеху, и Скэриэл присоединился к нему.              — Гедеон в курсе, что ты отправился… к нам? — Скэриэл не стал уточнять про Запретные земли: ясно было, как день — сюда бы строгий старший брат Готье не отпустил бы ценой всего.              — Конечно нет, — Готье пожал плечами. — Я ему сказал, что поужинаю и лягу спать, потому что устал после зачетов.              Скэриэл приподнял брови.              — Он тебе поверил?              — В последнее время он очень осторожен, — Готье улыбнулся. — Нам нечего делить, поэтому мы не ссоримся. Я подумал, что, может, здесь будет… спокойнее.              «Спокойнее» в доме, где тек кран, отопление работало с переменным успехом, а жильцы планировали свержение власти. Радовало лишь то, что в последнем они с Готье сходились почти идеально — с поправкой на методы, идеалы и фигуру, которая в воображении каждого виделась им на престоле.              Джером первым нарушил паузу.              — Ты серьезно решил отпраздновать с нами Рождество? — в его голосе прозвучала нотка смятения, но во взгляде его Скэриэл уловил едва ощутимый трепет. Ожидаемо — Джером любил Рождество, в отличие от Скэриэла ассоциируя его с детством в семье.              — Почему нет? — Готье достал из второго пакета несколько аккуратно упакованных контейнеров. — Я привез ужин.              Скэриэл прищурился.              — Кто-то еще работает в такое время? — спросил он.              — Чарли по пути сюда завез меня в ресторанчик в Запретных землях. Там кипит жизнь… — Готье улыбнулся лукаво. — Пора знакомиться с народом, правда?              Скэриэл закусил губу, чувствуя, как назойливая теплота откуда-то из глубины подбирается к горлу комом.              — Отец-то не узнает, что его сын и наследник престола поддерживает бизнес низших? — спросил он, стараясь звучать непринужденно.              — Не наследник, — мягко поправил Готье, — сегодня просто человек. Отец многого не знает, не хочу травмировать его рассказом о том, как сперва я толкался среди полукровок, пытаясь добыть что-то для ужина, а после чуть не застрял на всю ночь с водителем в машине посреди Запретных земель.              Джером хмыкнул и потянул Готье за локоть к себе ближе. Тот позволил — расслабленно, как будто это было чем-то привычным подался в его сторону и позволил себя обнять.              — «Не наследник» хочет заработать себе бонусы в глазах будущих подданных? — осведомился он дразнящим голосом. — Дашь потом какому-нибудь европейскому изданию интервью, как благородно выбрал скромный праздник в гетто вместо сияющих залов чистокровного особняка?              Он шутил, но Готье, все еще резко воспринимающий любой намек на разницу между ними, вспыхнул и попытался вывернуться из объятия. Джером его не отпустил. Несмотря на то, что Готье вытянулся вверх еще больше, он по-прежнему оставался хрупким и неспособным дать отпор в шутку. В драку всерьез Скэриэл бы против него влезать не хотел — кулак чистокровного хоть и был аккуратным и нежным, но на силе настоящей ярости мог запросто и нос свернуть в сторону, и оставить оппонента без пары зубов, в чем успели убедиться некоторые особо рьяные защитники чистоты крови из Академии.              — Не обижайся. Мы просто не отмечали Рождество когда-то по-настоящему, — негромко сказал Джером. — Эдвард, бывало, что-то пытался организовать. Ужин получше, пирог. Но без… этого всего.              Он мотнул головой в сторону ели и ждущих внимания пакетов.              — А в интернате… — Готье замолчал, сжав челюсти.              Скэриэл закончил за него:              — В интернате устраивали спектакль для спонсоров. Накрывали столы, дарили подарки, улыбались нам, как зверушкам в зоопарке. А потом, когда они уезжали, все забирали. Конфеты, игрушки, даже самые неказистые и дешевые. Чтобы, не дай Бог, у отбросов не возникло ощущения, что они что-то заслужили.              Готье не отвел взгляда. Его лицо стало серьезным, в глазах промелькнуло что-то похожее на боль.              — А… как же твоя семья? — осторожно спросил он у Джерома.              Тот пожал плечами, отпуская Готье наконец:              — Не было денег чаще всего, хоть я и любил просто проводить время с семьей. Мама пыталась поначалу, но потом она запила, и…              В лице его что-то переменилось, что-то застыло, и Скэриэлу захотелось то ли встряхнуть его, чтобы избавить от этой тоски, то ли обнять. Глупое Рождество с глупым маленьким Союзом Проклятых вывело его на эмоции, и он не знал, стоит ли ему тревожиться или на один вечер позволить себе выдохнуть.              — Если хотите, я уберу все это, — Готье как-то неуверенно сделал шаг к ели и замер, не зная, как поступить.              — Оставь, — улыбнулся Скэриэл. — На самом деле, очень приятно, что ты вспомнил о нас и пришел вот так. Спасибо тебе, Готи.              Он шагнул к нему ближе и поймал благодарную улыбку. Тепло внутри выползло за все возможные грани и устремилось к лицу. Скэриэл ощутил, как щеки вспыхнули от удовольствия. Готье смотрел на него, как когда-то — мягко, доверчиво, и только теперь Скэриэл понял, как сильно ему этого не хватало все эти месяцы.              Джером, стоящий у Готье за спиной, улыбнулся тоже. Не иначе, это было рождественское чудо — собраться вот так, словно бы не было ничего сложного в их отношениях. Словно бы не было выбора — лояльность или гордость, доверие или игра.              Этот вечер мог стать переломным для них. И для всей Октавии.              — Отказ от поцелуя под омелой сулит неудачу в любви на весь следующий год, — заметил Скэриэл, когда Готье подошел совсем близко.              Готье усмехнулся, явно пытаясь выглядеть уверенно, но его уши едва заметно покраснели.              — Подумай о том, что это я ее и принес сюда, — сказал он негромко, отводя глаза. — Но если ты будешь без конца меня дразнить, то я согласен быть неудачником. Или ловить удачу с помощью Джерома.              Скэриэл притворно схватился за сердце и отвернулся, словно не мог вынести такого предательства. Следующее, что он почувствовал — две пары рук, которые обвили его с двух сторон, превращая их троих в разношерстный клубок неловкости и тепла.

𓅪

             Распаковка ужина прошла в неловкой суете. Джером принес тарелки, местами потрескавшиеся, но чистые. Бокалы им заменили кружки с дурацкими картинками. Ароматы жареного мяса, трав, печеных овощей и еще чего-то сладкого и пряного заполнили комнату. Скэриэл мысленно сделал себе заметку проверить, откуда же у забегаловки в Запретных землях деньги на нормальные продукты, но мысль эта тут же вылетела из головы, когда дом нежданно погрузился во тьму.              — Твою мать! — выругался Джером где-то в стороне. Судя по звуку, он едва не запнулся обо что-то на своем пути.              — Опять… — Скэриэл вздохнул раздраженно. Выглянув в окно, он убедился в своей догадке. — Все ближайшие дома без света. Это на всю ночь.              — Спрашивать, почему никто этим не займется, будет лишним? — пушистый свитер врезался в Скэриэла сбоку. Готье выглянул в окно, стоя рядом с ним, а после повернулся к Скэриэлу.              Свет в дом проникал только от завалившего улицу снега. В темноте глаза Готье едва заметно блестели, Скэриэл едва подавил желание прямо сейчас склониться к его лицу и прильнуть губами к губам. Кажется, Готье думал о том же, чуть прикрыв глаза и подавшись вперед, когда их отвлек голос из темноты:              — Связи нет тоже. И у меня три процента заряда. Проверьте у себя, может пригодиться фонарик.              Момент был украден. Готье отпрянул, отступил назад на шаг. Скэриэл с сожалением посмотрел ему вслед.              — У вас есть спички? — спросил Готье вдруг и просиял, когда Джером, похлопав по карманам, сообщил, что спичек нет, но есть зажигалка.              Пошуршав пару минут пакетом, Готье достал из него несколько толстых восковых свечей и с победным видом вложил их в руки Скэриэла. Тот щелкнул зажигалкой и опустил зажженные свечи в принесенные Джеромом стаканы.              Комната мгновенно преобразилась. Казалось, даже неловкость сгладилась в полутьме, а тени на стенах придали атмосфере дома особую праздничную загадочность.              — Темно, но может… — Готье замялся, — украсим ель? И комнату. Я поклялся Сильвии, что не расколочу игрушки, так что пришлось всю дорогу обнимать пакет с ними.              Скэриэл фыркнул от смеха, представив эту картину.              — Семейное достояние Хитклифов? — спросил он беззлобно, но замер, когда увидел глаза Готье, остекленевшие на миг, когда тот нырнул в пучину воспоминаний. — Эй, Готи… Я не хотел тебя задеть.              Лицо Готье посветлело вмиг, он моргнул пару раз, словно возвращаясь из прошлого в настоящее.              — Ничего. Просто вспомнил, как это было в детстве, — его улыбка была обмрачена печатью печальной ностальгии. Тема матери всегда была острой, и Скэриэл старался не задевать ее, вообще не упоминать, если не приходилось к слову.              Скэриэл думал о ней всегда с легким оттенком сожаления. Ненавидела ли бы она его, если бы узнала о его существовании? А его собственную горе-мать? Сделала бы она Готье счастливее, если бы выжила, помогла ли бы ему справиться с тяжелой ношей, которую ему на плечи уронили обстоятельства?              Джером вытащил из пакета большую, слегка примятую сбоку коробку и открыл. Бока стеклянных шишек и шаров блеснули в свете пламени. Он поставил коробку на край дивана и предложил:              — Украсим все вместе?              Украшение ели превратилось в соревнование. В полутьме они то и дело сталкивались друг с другом, боролись, как дети, за самые красивые игрушки для своей части и чуть не разругались, когда сели на пол в шесть рук разматывать гирлянду.              — Твоя часть дерева уродская, — критично оглядывая ель снизу вверх, констатировал Джером. — Я думал, вас учат этой вашей… эстетике с детства.              Готье обиженно надулся. Волосы его успели слегка растрепаться, одна прядь упала на лицо, и он постоянно раздраженно ее зачесывал назад.              — Мог бы взять верхнюю часть себе, я не виноват, что не дотягиваюсь, — ответил он, складывая руки на груди. — Кто вообще вешает огоньки после игрушек? Вас что, не учили…              Он запнулся, замер в неловкой паузе, но Скэриэл хлопнул его по плечу, отпуская клубок проводов на пол перед собой.              — Это анархическая ель без правил, Готи. Вспомни ту, что стоит в полисе Плуто, — он ухмыльнулся и пояснил Джерому: — Префект Мур одобрил нам готический стиль. Даже игрушки подобные нашлись в одной из кладовых. Иногда мне кажется, что полис Плуто — черная дыра, в которой можно отыскать, что угодно.              Готье покачал головой.              — Я за классику. Когда я был маленьким, то ненавидел суету перед Рождеством, но любил сидеть потом под столом в темноте и смотреть на огоньки, — он вернулся к распутыванию гирлянды. — О, а еще мама всегда развешивала на ветвях кроме игрушек разные сладости: конфеты, позолоченные орешки… Мне всегда казалось, что я соревнуюсь с Гедеоном, кто больше вкусного успеет стянуть до Рождества и не попасться.              — И? — Джером невольно улыбнулся. — Он всегда побеждал?              — Он делал вид, что тоже таскает конфеты, — Готье опустил глаза, улыбаясь тепло, — но оказалось, что он просто подыгрывал мне, а после возвращал их обратно. А значит, я был единственным, кто объедал к празднику половину ели.              Скэриэл попытался задушить в себе вспышку веселья, но не смог. Он ткнулся лбом в плечо Готье, трясясь от смеха, и смех его, живой и искренний, невольно заразил всех троих.              Когда они отсмеялись, Скэриэл спросил:              — Гедеон, кажется, оттаял?              — Он слишком устает на работе, чтобы злиться, — Готье встал, потянул за собой гирлянду и направился к дереву. — Поможешь?              Джером и Скэриэл подорвались одновременно и бросили друг на друга убийственный взгляд: их крошечное соперничество за Готье весь этот год тянулось негласно, и если сперва Джером словно бы просто лип к чистокровному демонстративно, стремясь вызвать у Скэриэла ревность, то в последнее время тот стал замечать, как все чаще застает их рядом.              — Вы оба, — добавил Готье слегка раздраженно. Ему любая ревность, как и соперничество стояли поперек горла, о чем он не говорил никогда вслух, но бросал на них порой такие взгляды, что хотелось извиниться даже в тех случаях, когда вины за ними не было. — Или я снова не дотянусь до верха, обмотаю только нижнюю половину, и точно будет выглядеть, будто кто-то срубил пол-дерева.              — Повезло, что твоя гирлянда на батарейках, — Джером отнял у него из рук провода и ловко закинул их на верхние ветви. Игрушки блеснули в свете множества крошечных лампочек. — Интересно, надолго ли их хватит…              — Надеюсь, до конца ночи, — завороженно протянул Скэриэл, поправляя гирлянду и отходя назад, чтобы оценить вид. — Очень красиво.              С украшенной елью в углу и при свете свечей гостиная Дома Спасения и Поддержки выглядела сказочно хорошо. Оно того стоило, и ненавидеть Рождество меньше теперь получалось безусловно.              Скэриэл достал телефон и быстро сделал снимок, а после перевел объектив в сторону Готье и Джерома.              — Эй! — последний тотчас выставил руку перед собой и отвернул лицо. — Ты достал со своим телефоном!              Готье хихикнул.              — Все настолько плохо? — спросил он с невинным видом.              — Джером просто боится, что все чистокровки, которые следят за моими постами, влюбятся в него без памяти и начнут спамить ему сердечками и признаниями, — пропел Скэриэл ехидно.              — Придурок! — в темноте не было видно, но Скэриэл готов был поставить весь их план на то, что Батлер ужасно смутился и раскраснелся, как это происходило всегда.              — Может, совместное фото? — прозвучало неожиданное предложение. — На память об этом вечере. Хочется сохранить что-то на случай…              Готье не договорил, но всем было понятно, о чем он. На случай, если до следующего Рождества, а может до Рождества через пару-тройку лет, когда Совет Старейшин падет, доживут не все из них.              Скэриэл на секунду пожалел, что не устроил никакого праздника остальной части Союза, хотя бы тем, кого хотел запомнить в посмертии, если кому-то не повезет. Это было бы ужасной затеей, полной хаоса, но и воспоминание было бы неповторимым.              «На следующий год, — мысленно пообещал он себе. — Мы соберемся вместе, даже если Валери захочет поджечь чертово дерево, а старший Мереди будет пялиться на Джерома, как на врага. На следующий год, и через год, и всегда с теми, кто переживет революцию».              Он включил камеру и встал рядом с Готье. Они с Джеромом чуть пригнулись, чтобы быть на одном уровне. Лица их на фото хранили отсвет разноцветных огоньков гирлянды, Готье по центру улыбался как-то неловко, но это была хорошая фотография.              — Слишком серьезные, — заметил Джером. — Еще раз?              От него это слышать было неожиданно, но стоило ловить момент его благосклонности к процессу фотосъемки. Они сделали еще несколько кадров, на последнем, уже раскрепостившись, все трое улыбались свободно.              И в чем была разница между ними? Глупая граница стерлась, размылась ко всем чертям, и даже Готье, плавающий в радужных водах своего мыльного пузыря долгие восемнадцать лет, теперь не спотыкался о нее.

𓅪

             За ужином Готье не пытался говорить о высоком или важном. Он рассказывал смешные, нелепые истории о подготовке к празднику в доме Хитклифов, Скэриэл откликался колкостями, Джером — редкими, но точными замечаниями. Когда тарелки опустели, а истории закончились, они просто замерли в тишине, слушая вой ветра за окном и потрескивание свечей.              — Спасибо, — внезапно сказал Джером, не глядя на Готье. — За… все это.              Тот кивнул.              — Мне тоже нужно было это. Больше, чем я думал.              Скэриэл наблюдал за ними, чувствуя что-то странное. Не ревность, нет, не теперь. Что-то другое. Осознание хрупкости этого момента. Готье, принц, наследник самого императорского рода, сидел на расшатанном стуле в трущобах, и ему было здесь спокойно. Джером, в последние месяцы бывший всегда настороже, позволил себе расслабить плечи и не искать все время глазами опасность, а рукой — оружие.              Скэриэл же сам чувствовал, как внутри что-то оттаивает, и это было одновременно страшно и сладко. Это ощущалось, как предательство себя — вот он, продался за ужин и огоньки этому чистокровному благодетелю, — и одновременно, как свобода. Свобода от мыслей, что этот человек — не то, что им нужно. Что этот человек, как бы Скэриэл ни хотел видеть его с собой — с ними — рядом как можно дольше, лишь вспомогательная переменная.              Готье-Киллиан Парис Хитклиф-Берко вспомогательной переменной быть перестал уже давно, и пора было это признать, и пора было это принять, пора было сказать себе, что никакого предательства в этом нет — посмотреть на мир и его глазами и попробовать свернуть на другой путь, если он приведет их к более удачному исходу.              Скэриэл бросил взгляд на Джерома — тот смотрел в сторону окна, но его рука на столе лежала рядом с рукой Готье, и мизинцем Джером едва заметно поглаживал ее, то ли неосознанно, то ли приняв окончательно его, как кого-то, кто заслужил каждое проявление его тактильного голода.              Джером бы понял. Он не был идиотом, и еще в большей мере не был бесчувственным. Джером был влюблен в Готи теперь так же беспомощно и фатально, как сам Скэриэл, и отрицать это было просто невозможно. Да и незачем.              — Ладно, — Скэриэл привлек внимание, нарушая тишину, — по твоим аристократическим обычаям обмен подарками полагается только с утра?              Готье улыбнулся.              — Можем и сейчас. Только не ждите что-то особенное, — предупредил он.              Он отошел на пару минут в прихожую. Когда он вернулся в комнату, в руках у него было два небольших, аккуратно завернутых свертка.              — Это… — он запнулся, неожиданно смутившись. — Я понимаю, что это может быть неуместно или… но я выбрал это.              Он протянул один сверток Скэриэлу, другой Джерому.              Джером окинул подарок полным сомнения взглядом — все никак не мог привыкнуть к тому, чтобы получать что-то просто так, — и развернул его. Внутри лежала пара теплых кожаных перчаток, подбитых мехом.              — Твои руки, — Готье пояснил, нервно сглотнув с таким звуком, что это было слышно со стороны, — от холода потрескались. Я заметил в прошлый раз. Вот и…              — Спасибо, — Джером поднял на Готье глаза. — Я буду носить. Это хорошая вещь.              Он замолк, но Скэриэл заметил, как Джером буквально вцепился в подарок, поглаживая кожу большим пальцем.              Скэриэл взял свой сверток, ощущая неожиданную тяжесть в пальцах. Упаковочная бумага была плотной, дорогой, но без вычурных бантов. Он развернул ее медленно, не решаясь порвать. Ему, в отличие от Джерома, Готье уже делал подарки прежде, но никогда раньше не прятал их в упаковку.              Внутри был продолговатый деревянный футляр, а в нем, на бархатной подложке, лежал складной нож с рукоятью из темного дерева, украшенной элегантным узором из серебра. Скэриэл вытащил его. Лезвие было узким, острым как бритва, идеально сбалансированным. На клинке была выгравирована крошечная, едва заметная надпись: «Numquam cedere».              «Никогда не сдаваться».              Он поднял глаза на Готье. Тот смотрел на него внимательно, серьезно.              — Ты подарил мне свой нож, — тихо сказал он, — и остался без защиты. Я обязан был это исправить.              Скэриэл сглотнул ком в горле. Он провел пальцем по холодной стали, по гравировке. Это был дар, который значил что-то большее. Негласное обещание верности друг другу и признание их общей цели.              — Спасибо, — выдохнул он, возвращая нож в футляр. У него еще будет шанс потренироваться с ним, привыкнуть, но не теперь — в эту ночь защищаться ему было не от кого.              — Теперь моя очередь, — сказал Скэриэл, вставая. Он принес два небрежно упакованных свертка. — Я не планировал делать это в такой обстановке, так что не обессудьте.              Положив свертки на стол, он подтолкнул один из них в сторону Готье, обозначая, где чей.              Готье развернул свой. Внутри лежала книга. Старая, в потертом переплете, с пожелтевшими от старости страницами. Он открыл ее.              Тексты, которые давно не печатали в официальных типографиях, полные ярости, тоски, черного юмора и странной, дикой надежды. На форзаце было выведено: «Помни, за кого и ради чего идешь вперед».              — Эту книгу запретили издавать после становления Совета, — пояснил Скэриэл. — Она была популярна, уверен, что твой… родной отец ее читал. По-крайней мере, Гедеон упоминал это со слов вашего отца.              — Где ты это нашел? — прошептал Готье, листая страницы бережно.              — У одного букиниста, — пожал плечами Скэриэл. — Он знатно рискует, но у него порой можно найти очень интересную литературу. Я позволил себе заглянуть внутрь, и уверен, что тебе понравится, Готи.              Готье закрыл книгу, прижал ее к груди.              — Это лучший подарок, — сказал он. — Спасибо.              Джером тем временем уже развернул свой сверток. Пальцы его сжались на конверте. Он вскинул глаза на Скэриэла, не решаясь открыть его, и тот ему ободряюще кивнул.              — Только осторожнее, — предупредил он со смешком, когда Джером собирался надорвать бумагу с присущей ему резкостью, — а не то останешься без подарка. По второму кругу я не буду заниматься этой волокитой!              Готье с любопытством уставился на конверт, и когда Джером открыл его, потянулся и заглянул в бумаги, которые были внутри.              — Это… — голос Джерома резко охрип, — что за, нахрен, такое?              — Вау, — Готье выдохнул пораженно. Похоже, до него первого дошло, что Джером держал в руках.              Скэриэл, довольный произведенным эффектом, ухмыльнулся и откинулся на стуле назад.              — Да-да, — покивал он, — ты правильно понял, Джером. Ты же понял? Этот дом теперь твой.              Джером мотнул головой в отрицании, а после положил дарственную на стол так аккуратно, будто та могла взорваться.              — Я не могу это принять, — резко ответил он. — Какого черта, Скэриэл? К чему этот фарс?              Скэриэл нахмурился. Такую реакцию можно было предположить, но он слабо надеялся, что благодарность перевесит.              — Просто хочу, чтобы ты наконец перестал козырять в ссорах своим бедственным зависимым положением, — раздраженно сказал он.              Джером приподнял бровь вопросительно. Ответ его явно не удовлетворил. Готье наблюдал за ними с искренним любопытством.              — Я сделал дарственную еще осенью, — Скэриэл отвернулся, чувствуя себя слегка глупо. — После того, как все имущество стало моим с наступлением совершеннолетия.              — И ты…              — Решил, что так будет правильно. Тебе не нравится? Хорошо, это просто удобно — распределить имущество между нами на случай, если возникнут проблемы или кого-то из нас задержат. Доволен? Какого черта ты вообще спрашиваешь? Это подарок, — Скэриэл посмотрел на Джерома. Тот, осаженный его тоном, смотрел на Скэриэла растерянно. — Можешь просто поблагодарить, если вдруг забыл, какая реплика следующая.              — Иди на хрен, — все с тем же глупым выражением лица протянул Джером, а после добавил, — спасибо.              Готье тихо рассмеялся.              Джером, не глядя ни на кого, полез в карман штанов и вытащил два маленьких темных бархатных мешочка, положил их на стол.              — Я без понятия был, что вам можно подарить, — сказал он. — Но подумал, что вы, любители символизма, оцените такое.              Он подвинул подарки к Скэриэлу и Готье. Те переглянулись и одновременно взяли каждый свой.              Внутри каждого мешочка лежало простое серебряное кольцо. Никаких драгоценных камней, лишь тонкая, едва заметная, гравировка по внешнему ободу. Скэриэл поднес свое к пламени свечи.              Три инициала — ГХ, СЛ, ДБ — и дата, тот самый день годом ранее, когда в этой самой комнате все маски пали, и союз был заключен не на бумаге, но скреплен поцелуями.              Готье смотрел на свое кольцо, и его лицо было совершенно беззащитным. Он медленно надел его на безымянный палец. Оно пришлось впору.              — Джером… — начал он, но голос его сорвался.              — Это чтобы помнить, — быстро сказал Джером, — что мы в этой лодке вместе. Что мы сами выбрали это. Все трое.              Скэриэл крутил кольцо в пальцах, чувствуя, как холодный металл быстро нагревается от тепла его рук. Он думал обо всех масках и клеймах, которые мир пытался ему навязать. Это кольцо было также своего рода клеймом, но его он был готов принять добровольно.              — Хорошо придумал, — наконец сказал он, надевая кольцо. Оно село на палец идеально, как будто всегда там должно было быть.              Только что они разделили между собой что-то важное, стоило закрепить эффект. Скэриэл встал, решительно подошел к омеле, висящей над дверным проемом, и посмотрел на Джерома и Готье через комнату.              — Ну что, революционеры? Рискнете на год неудач в любви или не откажете мне в поцелуях? — протянул он с ухмылкой.              Джером фыркнул, но тоже встал.              — Только идиот откажется, — пробормотал он и сделал несколько шагов в сторону Скэриэла. Готье завороженно потянулся вслед за ним.              Скэриэл стоял перед ними, переводя взгляд с одного на другого. С Готье, который смотрел на него с откровенной, непривычно очевидной нежностью, которая пугала и манила, на Джерома, во взгляде которого теплилась терпеливая преданность.              Первым его поцеловал Джером. Положил руку Скэриэлу на затылок, притянул ближе, и на миг мир сузился до тепла губ, запаха его одеколона и цитрусового привкуса во рту. Джером целовал Скэриэла так отчаянно, словно в последний раз, а когда отстранился, Скэриэл не смог удержаться, подался к нему сам и запечатлел на его губах еще один поцелуй, мягкий и невинный.              Затем он повернулся к Готье. Тот ждал, почти не дыша. Скэриэл медленно, давая тому время отступить, поднял руку, коснулся его щеки. Потом чуть склонился и поцеловал его.              Поцелуи с Готье не были похожи ни на что.              Они ощущались, как свободное падение со всплеском адреналина в крови, как глоток воды посреди жаркого дня. Готье ответил неожиданно страстно, его пальцы вцепились в ткань свитера Скэриэла так цепко, как будто Готье боялся, что Скэриэл внезапно исчезнет. Когда они наконец оторвались друг от друга, Готье дышал тяжело и шалым взглядом смотрел на Скэриэла, полностью лишенный остатков смущения.              Скэриэл чуть посторонился, закусил губу, давя в себе остатки ревности, когда Готье повернулся к Джерому, и тот поцеловал его тоже, припирая спиной к двери. Под омелой им троим стало слишком тесно, глупая традиция, вероятно, не включала в себя сразу троих разгоряченных парней, но Скэриэл не собирался отходить в сторону с чувством лишения, напротив, перекрыл Готи единственный путь к отступлению и, как тот только Джером чуть отстранился, Скэриэл вклинился между ними, впился в губы Готье требовательно, чуть грубовато, чувствуя, как тот стонет ему в рот.              Ладони Джерома, оказавшегося позади Скэриэла, нашли его талию, сам он прижался к нему со спины, опаляя горячим дыханием шею. Скэриэл чуть не задохнулся от интенсивности ощущений, когда губы Джерома прошлись по его шее и оставили влажный след под ухом, в то время как Готье нашел его язык своим, толкнулся Скэриэлу в рот, углубляя поцелуй и перехватывая инициативу.

𓅪

             После они сплелись конечностями на диване, погасив свечи и оставив светить только гирлянды, бросающие причудливые тени на стены. Стало прохладно, и Джером натянул на них сверху большой и невероятно теплый плед.              Скэриэл оказался посередине — то было его законное место. Готье пристроился с одной стороны, его рука легла на грудь Скэриэла. Джером лежал с другой, положив голову Скэриэлу на плечо.              Плед согревал лучше любого камина. За окном метель все еще бушевала, но ее вой теперь казался далеким, не отрезавшим их от всего мира, но укрывшим защитной пеленой снега.              Скэриэл лежал с открытыми глазами, слушая их дыхание, казалось, ставшее общим на троих. Он чувствовал вес кольца на пальце, фантомный холод ножа в руке и казавшееся не менее фантомным, но все же реальное тепло тел по бокам от себя.              Его сердце, вечный шторм ярости, страха и решимости, билось в этом момент ровно и спокойно. Оно еще не нашло покой, возможно, никогда и не найдет в полной мере, но в эту ночь, под завывание вьюги, в круге света от гирлянд и в окружении двух людей, которые знали всю его подноготную — грязь, боль, мечты — и все равно выбрали быть рядом, он чувствовал, что полный покой возможен, что они на пути к нему.              Он закрыл глаза и подумал, что даже самому пропащему, самому сломанному человеку можно позволить себе на одну ночь поверить в чудо. Не в то чудо, что невероятным образом падет с небес в руки, но в то, что люди могут создать своими руками, своими выбором и упрямством. В чудо, созданное общей волей.              И в эту рождественскую ночь под мерцание огоньков, укрытый снежным барьером от всего мира, Скэриэл Лоу наконец позволил себе уснуть, зажатый между двумя людьми, сердца которых бились в такт его собственному.