Рождество в Вакульево

Поезд остановился с глухим скрипом, выпустив в заледеневший воздух облако пара. На заснеженной платформе станции стояло всего трое: телеграфист, пожилой смотритель и молодой человек в полушубке, застёгнутом на крючки, с меховой шапкой, сбившейся на затылок. Румяный, светловолосый, с такой яркой открытой улыбкой, будто сам мороз ему в радость. — Егорка! — воскликнула Софья, взмахнув рукой, будто встретила старого друга. Он шагнул вперёд, неуклюже поклонился, взгляд его на мгновение, показалось, задержался на ней дольше, чем было положено. — Барыня, приветствую. Карета подана, — произнёс он, усмехнувшись добродушно и кивнув на сани, запряженные тройкой, позади себя. — Поклажу уже грузим, Гришка помогает. До дому за час управимся. — Вот, знакомься, это моя боевая подруга, — Софья указала на стоящую рядом с ней Евгению. — Евгения Савицкая. Он поклонился. — Рад встрече, барыня. Евгения кивнула, пристально глядя на него. Он выдержал взгляд, но затем опустил глаза, шагнул в сторону. В движениях чувствовалась сдержанность — не покорность, но то уважительное расстояние, на котором держатся все крепостные, живущие бок о бок с господами. Снег хрустел под сапогами, когда они шли к саням. Лошади нетерпеливо переминали копытами снег, из ноздрей вырывался пар. Упряжь звенела, пахло сеном, кожей, лошадиным потом. Женя на секунду задержала взгляд на коне, что был в упряжке ближе всего к ней — вороной, статный, ухоженный, с гладкой лощеной шерстью. — Как зовут? — поинтересовалась она вполголоса, глядя на Егорку. — Это Буран. Барыня Софья на нём с четырнадцати лет ездит, — быстро ответил Егорка, с лёгкой улыбкой, и почти сразу отступил к саням, заскакивая на облучок. Снег сверкал, будто россыпь крошечных звёзд. Женя села напротив Софьи, которая закутавшись в полушубок, села спиной к Егорке. Позади, пристроился с багажом Гришка — слуга, что помогал Егорке, он встал ногами на полозьях сзади, а рукой зацепился за край саней. Сани качнулись и поехали, увозя их от станции, от городской суеты, от армейской строгости — туда, где дым из трубы поднимается прямо в ясное морозное небо, где пахнет свежей выпечкой и сеном, где мороз сковывает легкие жгучим холодом, как взгляд сердцу милой ледяной красавицы, где можно забыться, хотя бы на время. Евгения смотрела в сторону, на пролетающие мимо пейзажи, заснеженные поля, луга, деревья и деревни вдалеке, и тихо улыбалась. Софья о чем-то переговаривалась время от времени с Егоркой. Женя слушала вполуха, чувствуя, как мороз стягивает щёки, а внутри, где-то под грудиной, странным образом становится теплее. Она вдруг поняла: ей хочется, чтобы это путешествие длилось подольше. Ей не хотелось думать. Не хотелось помнить. Хотелось просто ехать вперёд по белому полю, в сторону покоя. Сани выехали на лесную дорогу — между елей и сосен, усыпанных инеем, будто они были посыпаны сахарной пудрой. Навстречу им кружили невесомые крупные хлопья снега. Егорка сосредоточенно наблюдал за дорогой, изредка покрикивая на лошадей. Софья подняла глаза на него, будто случайно, и улыбнулась. — А ты, смотри-ка, совсем вырос, Егорушка, — тихо, почти в шутку, произнесла девушка. — Скоро сам как Буран станешь, таким же статным. Егорка в ответ приосанился, бросил взгляд вбок, на Софью — короткий, внимательный, почти благодарный. — А вы всё такая же, Софья Петровна. Только в глазах что-то изменилось. Софья на миг отвернулась, будто снег попал в лицо. Женя это заметила. Но промолчала, краем глаза наблюдая за этой сценой. — Это всё военные науки, Егорка, — негромко ответила Софья. — Осознание некоторых вещей меняет. Он кивнул. И чуть тише добавил: — Жалко, что вы редко приезжаете. Лошади без вас скучают. И не только они. Софья не ответила. Только положила руку в перчатке на край саней и сжала чуть сильнее. Женя снова перевела взгляд на пролетающие мимо деревья, не вмешиваясь, не спрашивая, но внутренне отмечая: что-то здесь нечисто. Но возможно ей просто показалось. Сквозь деревья начал мелькать дом — высокий, с белыми колоннами, жёлтый фасад слегка потускнел от времени, но в этом было своё очарование. Из труб поднимался дым. У крыльца уже суетились слуги, готовые к приезду гостей. Когда сани остановились возле парадного входа, на крыльце появились родители Софьи. Отец — в пушистом тулупе и шапке. С бородой, седой, но с живыми глазами, — первым сошёл с крыльца и пошёл навстречу. — Дочка! Наконец-то! — голос у него был тёплый, словно мягкое потрескивание дров в печи. Он обнял Софью, когда та сошла с саней, да так, что её приподняло. — Слава Богу, цела – здорова. И гостей привезла! Барыню молоденькую! — Папенька, не урони, — смеялась Софья. — Это Евгения Савицкая. Мы с ней в одной роте. Жень, это мой папенька — Пётр Андреевич. — А, та самая юнкерка! Слыхал, слыхал. Евгения чуть сощурилась, глядя на мужчину, естественно даже до такой глуши уже могли дойти слухи о том случае на императорском балу. — Пожалуйте, барышня, в наш скромный дом. Он пожал руку Евгении, крепко, по-мужски, с уважением. — Приятно познакомиться, — девушка сдержанно улыбнулась, отвечая на рукопожатие мужчины. Софья тем временем уже указывала на женщину, появившуюся из-за спины Петра Андреевича. — А это моя матушка – Серафима Львовна. Женя склонила голову в знак уважения и приветствия. Серафима Львовна представляла собой молодую женщину, что очень контрастировало на фоне ее мужа, который был уже в летах. Изящная, высокая, в меховом полукафтане и перчатках, с выразительным лицом и строгими, но по-матерински тёплыми глазами. Она не кидалась в объятия, но нежно улыбнулась дочери. — Вы, конечно, замёрзли. Скорее в дом. Там самовар уже шумит, пироги в печи. И не вздумайте спорить – сначала поесть, потом разбирать чемоданы. У крыльца остался стоять Егорка, придерживая лошадей. Гришка затаскивал поклажу в дом. Взгляд конюха снова – быстро, тихо – нашёл Софью. Та на мгновение задержала свой взгляд в ответ и исчезла в доме. Женя задержалась было на пороге. И всё же вошла – будто в тёплую воду. И сразу почувствовала, как пахнет елью, пирогами и чем-то родным – забытым. Покой накрыл её, как одеяло. Столовая была наполнена мягким светом и уютным ароматом домашней еды: томлёного мяса с пряностями, квашеной капусты, свежего хлеба. С улицы доносился глухой вой зимнего ветра, а внутри царил почти идиллический покой – семейный и гостеприимный. Евгения сидела рядом с Софьей, напротив неё – старший брат Николай, тот самый Николай Петрович, что читал у их роты лекции, вернувшийся из Петербурга на праздники, чуть позже к вечеру, чем приехали сами девушки. Пётр Андреевич, глава семейства, задумчиво наливал себе брусничный морс, а его супруга, Серафима Львовна, сдержанно и в то же время заботливо следила, чтобы у гостей и домочадцев в тарелках не пустовало. — Александра завтра должна приехать, — сказала Серафима Львовна, откладывая вилку. — Софья, ты с Егором встретишь её? — Разумеется, матушка, — спокойно отозвалась Софья. Женя заметила, как при упоминании сестры в голосе Софьи мелькнуло что-то неуловимое – сдержанность, почти лёд. — Как она добралась до столицы? Писала что-нибудь? — поинтересовался Пётр Андреевич, разрезая мясо на тарелке. — Писала коротко, как всегда. Всё у неё «занята», «много обязанностей», — Серафима Львовна слегка усмехнулась. — А ведь дома ни одного письма без подробного ответа не оставляла. Видно, Европа всё выветрила. — Или Институт выветрил, — заметил Николай, разрезая хлеб. — Там учат держать лицо. Дрессируют настоящих светских львиц, — он весело подмигнул Софье, похоже, оба они любили подтрунивать над сестрой. Наступила короткая пауза. — К слову о столице, — заговорил Николай, откладывая нож, — в управлении обсуждают тревожные настроения. Слухи ходят: будто Императрица подумывает о реформе крестьянского вопроса. — Слухи ходят давно, — спокойно отозвался Пётр Андреевич. — Но пока чего-то основательного не было. — Теперь они носят характер чуть более… официальный, — осторожно добавил Николай. — Петиции, обсуждения в ведомствах, приёмы. Некоторые чиновники уже готовят предварительные доклады. Всё идёт медленно, но в нужную сторону. Если учесть ещё то, что турки поджимают нас, а дворяне не очень-то горят желанием отпускать своих крепостных на убой… — Не думаю, что Императрица примет радикальное решение вот так сразу, — произнесла Серафима Львовна, и в её голосе прозвучала не тревога, а здравый скепсис. — Слишком многое поставлено на карту. Земля, порядок, ответственность. Традиции, в конце концов. Упраздни одно и страна посыплется. Софья слушала молча, подперев подбородок рукой. Женя бросила на неё взгляд и заметила, как она сжимает в руке вилку. — А ты, Соня, какого мнения в этом вопросе? — неожиданно спросил Николай. — Я думаю, что если человек может быть свободным – он должен быть, — просто сказала Софья. — Всё остальное – оправдания. Пётр Андреевич чуть усмехнулся — с гордостью, но и с опаской. Женя отвела взгляд, пряча лёгкую улыбку. За окном задувал ветер, и в его завывании, казалось, слышались отголоски чего-то большого. Не слухов – времени. Чего-то надвигающегося. Огонь свечи отбрасывал мягкие тени по деревянным стенам, в комнате пахло ладаном и горячим чаем с липой. К вечеру метель за окном уже утихла, по снегу мягко расползалось отражение лунного света. Софья умывалась, стоя возле медного умывальника, а Женя устроилась на кровати, задумчиво перебирая бахрому на пледе. — Хорошо у вас, — тихо произнесла она. — Как будто всё на своих местах. Всё дышит спокойствием. Софья бросила на подругу взгляд через плечо, но ничего не ответила. Евгения продолжила: — И ты здесь будто бы другая. Мягче. Теплее. Не такая, как в училище. Софья вытерла лицо полотенцем, подошла ближе и присела рядом на кровать. Некоторое время они молчали. — Жень, — наконец произнесла Софья. — Ты ведь на меня злишься. С самого того дня. Я вижу. Женя молча кивнула, опустив взгляд. В последнее время она начинала испытывать некую эмоциональную отчужденность от своей подруги. Недомолвки Софьи по поводу членства в Лилиях и немного унизительном, как казалось Евгении, ритуале посвящения, в котором ее подруга участвовала на стороне Ордена, сыграли свою роль и без того в шатком эмоциональном состоянии юнкерки. С одной стороны она была обижена на Софью, что та ничего не сказала и Женя чувствовала себя какой-то дурой, а с другой – Софья очень помогла в разгадке, без неё, возможно, Женя не справилась бы. Но это и выводило из себя. Впервые за всё время знакомства с Софьей девушка испытывала нечто подобное к ней. Софья, казалось бы, чувствуя смешанные чувства подруги, старалась не попадаться лишний раз той на глаза, давая время девушке отойти от всего произошедшего. Но сейчас уже было бежать некуда. Тем не менее, итог, как ни крути, один – они обе теперь были в Ордене Белой Лилии, хоть Софья и скрывала долгое время свою принадлежность к нему. Евгению же снедали сомнения, за личные заслуги ли обратили своё внимание Лилии на нее или же с подачи Софьи она попала в эту элиту элит. Софья вздохнула. Все тяжелые думы как всегда чётко считывались по выражению лица Евгении. — Я хотела тебе рассказать. Ещё до того, как тебя приняли. Но… нельзя было. Клятва. Но как только узнала, что тебя хотели бы видеть в Ордене, горячо поддержала твою кандидатуру. Мне невыносимо было что-то скрывать от тебя, поверь мне. Женя снова в ответ промолчала, теперь-то она, по прошествии времени, это всё понимала, но жгучая обида не желала отступать. Софья тоже молчала, размышляя о чем-то своем. — Поехали завтра со мной за сестрой, — предложение Софьи прозвучало неожиданно, Евгении казалось, что подруге хотелось бы остаться с Егоркой наедине, впрочем, к этому вопросу стоило бы вернуться чуть позже. — Она, конечно, тот еще сноб, не могу выносить ее в одиночку. Коля с отцом чем-то будут заняты, а матушка как всегда на хозяйстве. Егорка, конечно, надежный тыл, но мне нужен союзник в обороне. Евгения тихо рассмеялась от столь красочных сравнений, коими Софья сравнивала своё общение с сестрой. — Хорошо, — Женя согласно кивнула. Проветрить голову в очередной раз не помешало бы. Хотя, проехаться верхом ей хотелось куда больше, стоит как-нибудь попросить Егорку, пока она ещё в имении, одолжить на время добротного скакуна. Какое-то время они ещё посидели, поговорили, обо всём и ни о чём, о семье Софьи, о том какие планы у них были на праздники, и Евгения чувствовала, как обида потихоньку отпускает её сердце.