Призраки своей комнаты.

      Сургучно-серая лужа на полу моего кабинета вела себя вопреки всем законам гравитации. Она не растекалась ровным кругом, а пульсировала, вытягивая тонкие, похожие на капилляры отростки в сторону книжных шкафов. — Не трогай её! — Кристина ворвалась в комнату, на ходу набрасывая на лужу тяжелую плотную штору, которую она сорвала в коридоре, — Костя, тащи малярный скотч и все старые газеты!       Костя влетел следом, вооруженный почему-то кухонным полотенцем и шваброй. — Что это за ртутное вторжение? Макс, ты что, разбил термометр размером с пушку? — Это не ртуть, — я попятился к окну, стараясь не смотреть на календарь, из которого продолжало сочиться «серебро», — Это... отражение. Оно материализовалось.       Кристина прижала штору к полу, но ткань начала подозрительно светиться изнутри. — Это смесь вероятностей, — быстро заговорила она, её голос сорвался на профессиональный, почти истерический тон, — Рождественский писал в своих секретных маргиналиях о «критическом скоплении нереализованных амбиций». Если мы слишком долго смотрим в зеркало и мечтаем о том, кем могли бы стать, реальность дает трещину. Пространство внутри зеркала обладает большим давлением, чем наше. Оно просто... выдавливается наружу.       Костя начал яростно заклеивать края шторы скотчем прямо к паркету. — То есть, мой «двойник-чемпион» просто хочет переехать в комнату побольше? А меня куда? В кладовку за зеркалом? — Если он выйдет полностью, — тихо сказала Катя, стоявшая в дверях, — Нас не станет. Мы превратимся в их тени. Станем плоскими и будем смотреть на них из глубины стекла, пока они пьют наш чай и гладят нашу кошку.       Сажа, сидевшая на моем столе, вдруг выгнула спину и зашипела на... мои наручные часы. Маленькое стекло циферблата помутнело, и секундная стрелка на нем пошла в обратную сторону. — Всем сдать предметы с отражающей поверхностью! — скомандовала Кристина, — Часы, телефоны, очки. Живо!       Я нехотя снял очки. Мир мгновенно превратился в уютное, размытое пятно, но даже в этой расфокусировке я видел, как штора на полу продолжает вздыматься, словно под ней кто-то медленно дышит.

***

      Следующие два часа превратились в сюрреалистическую осаду. Мы превращали наш дом в «анти-зеркальную крепость». Костя и я бегали по комнатам, занавешивая всё, что могло дать хоть малейший блик. Простыни, пододеяльники, старые газеты «Ленинградская правда» — всё шло в ход.       Дом сопротивлялся. Стоило нам закрыть зеркало в спальне, как полированная поверхность комода начинала светиться, выталкивая из себя призрачные очертания хрустальных флаконов, которых у нас никогда не было. — Они лезут из любой гладкой поверхности! — крикнул Костя из ванной, — Я закрыл зеркало, так теперь кафель начал показывать мне олимпийский бассейн!       Кристина работала в центре гостиной. Она соорудила нечто вроде «ловушки для фотонов» из старого медного таза и кучи проводов. — Нам нужно найти первоисточник. Зеркало Рождественского. Оно где-то здесь, в «сорока сантиметрах». Оно — главный шлюз. Пока оно открыто, «идеальные мы» будут просачиваться сквозь любую пуговицу на пальто.       Я сидел за столом, пытаясь писать в дневнике на ощупь (без очков это было то еще испытание). Странно, но бумага была единственным местом, которое не отражало ничего. Чернила впитывались в неё, оставаясь матовыми и надежными. — Макс, — Катя подошла ко мне и положила руку на плечо, — Твой «двойник»... он не злой. Он просто очень одинокий. Он написал столько книг, что ему больше не о чем рассказывать. Ему нужна твоя жизнь, потому что в ней есть ошибки. В его мире ошибок нет, и поэтому там нечем дышать.       Я посмотрел туда, где под шторой пульсировала лужа «ртути». — Ошибки — это дорогое удовольствие, Катя. Иногда мне кажется, что он был бы лучшим Максимом, чем я. — В этом и ловушка! — Кристина резко обернулась, — Зеркало питается твоим сомнением. Как только ты признаешь, что «он» лучше — ты станешь отражением.       В этот момент штора в центре комнаты с сухим треском разорвалась. Но оттуда не выскочил монстр. Из-под ткани медленно поднялась рука — безупречно чистая, с тонкими пальцами и дорогим перстнем на указательном пальце. Она нащупала край моего стола и начала подтягиваться. — Костя! Швабру! — крикнул я, но мой голос сорвался.       Рука не пыталась меня схватить. Она просто взяла мою ручку. И медленно, каллиграфическим почерком, начала писать в моем дневнике прямо под моей последней строчкой.

***

      Заметки из дневника Макса (написано другим почерком):       «Здравствуй, мой неуклюжий оригинал. Ты так боишься потерять свою пыль и свои остывшие чашки чая. Но посмотри на мои пальцы — они не дрожат, когда я пишу правду. Я — это твоё «если бы». Я — твоя смелость, твоё признание и твои ненаписанные шедевры. Дом Рождественского устал от твоей неопределенности. Он хочет, чтобы в его стенах жил тот, кто достоин его величия. Ты спрашиваешь, где главное зеркало? Оно там, где ты меньше всего хочешь смотреть на себя настоящего. В старом шкафу в подвале, за стопками газет за 1941 год. Приходи. Мы договоримся. Я отдам тебе свои медали и свой пиджак. А ты просто отдашь мне этот четверг. Всего один четверг... который продлится вечность».

***

      Я смотрел на эти строки, и внутри меня шевельнулось странное, предательское любопытство. Всего один четверг. В обмен на жизнь без опечаток. — Не читай! — Катя захлопнула дневник, едва не прищемив призрачные пальцы.       Рука на столе дрогнула и медленно втянулась обратно под разорванную штору. Лужа смеси начала быстро сохнуть, превращаясь в серую пыль. — Он пригласил нас в подвал, — сказал я, надевая очки, которые Кристина наконец-то разрешила мне вернуть (предварительно заклеив их матовой пленкой, оставив лишь узкие щелочки), — К главному зеркалу. — Это ловушка, — Кристина проверила заряд батареи в своем фонарике, — Но у нас нет выбора. Если мы не закроем шлюз сейчас, к вечеру этот дом превратится в ансамбль, а мы — в горстку пыли на его паркете.       Костя взял монтировку (ту самую). — Ненавижу подвалы. Особенно те, где тебя ждет твоя лучшая копия с золотой медалью на шее.       Мы двинулись к лестнице. Сажа шла впереди, её хвост нервно подергивался. Дом вокруг нас менялся: обои под простынями начали переливаться шелком, а обычные лампочки накаливания светили так ярко и чисто, словно это были хрустальные люстры. Идеальный мир наступал. И он был беспощадно красив.