Ноктюрн о Сибири

09.12.1961 г. Новосибирск, Свободное государство Новосибирска Сугробы на окраинах Новосибирска смешались с землёй и копотью на месте ночной засады. Отряды под командованием Лаптева успешно уничтожили в окружении три десятка анархистов около железнодорожной ветки до Барнаула. Операция прошла без громкой славы, но с безупречной чёткостью: форматоры показали себя в работе с армейскими частями настолько эффективно, будто они годами тренировались и вырабатывали навык совместной работы. Перехваченный конвой въезжал в Новосибирск. Пограничники отдали честь и пропустили машины с трофеями. Гранит открыл глаза, зевая и потягиваясь. — Который час? — спросил он рядового, сидевшего за рулём «Урала». — Около девяти, товарищ капитан, — отрапортовал солдат. — Мы приехали уже почти. — Спасибо, что ли, — Михаил поправил шинель, доставая зеркало и наспех прилизывая торчащие в разные стороны после сна волосы. Как и всегда, никто не встречал вернувшихся солдат. Обычно просто было не до этого: рабочим нужно было выполнить норму по производству деталей, поварам — обеспечить их едой, школьникам — постигать новые знания. Однако сегодня происходило что-то другое. Ещё по дороге на полигон Лаптев отметил, что в городе сегодня необычно много новых флагов — прямоугольной формы, зелёно-белой расцветки. Гранит сопоставлял произошедшие события и отметил для себя, что он уже когда-то видел этот проект… в планах Покрышкина по объединению Сибири и восстановлению порядка Центральносибирской республики. «Уралы» заехали на полигон. Капитан вышел одним из первых, осматривая выстроившихся форматоров. — Курсанты! — громко произнёс мужчина, обращая внимание даже зазевавшихся кадетов, которые теперь выглядывали из окон казарм. — Сегодня прошла первая операция Инспекции по защите государственных границ нашей страны. Мы не понесли ни единой потери и захватили несколько грузовиков с грузом, который предназначался для пополнения бандитских позиций. Наше подразделение продолжит решать данную проблему совместно с новосибирской армией! Толпа взорвалась одобрительными криками. Михаил улыбнулся, впервые за долгое время, глядя на своих подчинённых: они не участвовали в операции и, по большей части, не могли понять всей важности события, но они чувствовали, что эта небольшая победа приближает мир и единение России. — Командир, — к Граниту подошёл Шило, глядя на мужчину. — Пришла телеграмма от президента Покрышкина, он затребует Вас через полчаса к театру. — Что-то срочное? — Михаил зевнул, разминая шею и поправляя пальто. — Так точно срочное. К нам явился президент Шукшин. Василий Шукшин. Президент Федерации Барнаула, старый друг Покрышкина и один из идеологов независимости Барнаула и Новосибирска от томских интеллигентов. Прекрасный писатель и не менее хороший режиссёр-документалист. Гранит был знаком с ним опосредованно, через творчество писателя, но никогда не видел его вживую. — Вот к чему все эти флаги были, — форматор кивнул, отходя вместе со своим помощником в сторону. — Скажи мне, Глеб, что значит появление барнаульских гостей у нас дома? — Что они хотят что-то получить, командир? — спросил Шило, поправляя форму. — Что они приехали капитулировать перед нашей силой. То, что мы сделали, долетело до Шукшина быстрее, чем мы приехали. И какие бы слова сегодня не прозвучали, помни, что это всё ещё присоединение Барнаула к Новосибирску, а не наоборот. Михаил и Глеб сели в автомобиль. Парень завёл мотор, направляясь к театру — местному «штабу» новосибирского правительства. Во времена правления томских интеллигентов здесь ставили пьесы и оперы, однако в годы Сибирской войны здание реквизировали в пользу создания оперативного штаба Покрышкина и Шукшина. — А быстро они, командир, — Глеб всё не унимался, довольно ухмыляясь и крутя руль. Дорога была довольно скользкой, и Инспектору приходилось часто выруливать, чтобы не улететь в кювет. — Мы же только ночью это всё провернули, а до них уже долетела весточка! — У слухов ноги быстрые. И, вероятно, шукшинские войска за нами следили, — Михаил достал портсигар, заглядывая внутрь. — Закончились, гадины, не вовремя. — А Вы не бросили ещё? — спросил Шило, поворачивая голову на Гранита. — Вроде хотели. — Получается, что сегодня бросил, хотя бы на момент, — выдохнул мужчина, убирая портсигар обратно в карман пальто. — Как думаешь, с чем президент вызвал так срочно? Подумай хорошо. — Понятия не имею, командир, — юноша пожал плечами, входя в очередной поворот, — я не политик, я боец. — Хороший Инспектор должен быть универсальным бойцом, Шило. Вернёшься, подумай над моими словами. — Так точно. Оставшуюся часть пути Инспекторы ехали молча. Михаил что-то записывал в свой дневник, Глеб вёл машину, стараясь не съехать с дороги. Метель закончилась ещё под утро, и, как минимум, была хорошая видимость. Наконец они подъехали к площади перед театром, где уже маршировали войска Новосибирска и Барнаула. — Командир, разрешите сказать? — спросил юноша, паркуя легковой «Урал». — Говори, если по делу, — Гранит застегнул пальто, убирая дневник в карман. — Мне кажется, что Ваша роль здесь — показать нашу силу, — Глеб выключил двигатель, ставя автомобиль на ручник и выходя на улицу. — Подумай ещё раз, если здесь из форматоров только мы с тобой. Мужчина вышел из машины, направляясь к оцеплению. Гражданских здесь особо не было, и лишь пара репортёров фиксировали парад на видеокамеры. Гранит и Шило прошли внутрь, замечая президента Покрышкина, стоящего за трибуной. — Шаг шире! — доносились его крики до приехавших Инспекторов. — Дистанцию держать! Александр Иванович командовал парадом, однако Михаил отметил у себя в голове, что пока он не увидел президента Барнаула. — Товарищ президент! — Шило вытянулся по стойке «смирно» почти сразу, как только они с Гранитом подошли к Покрышкину на сцену. — Вольно, — ответил президент, пожимая руку Граниту. — С возвращением, Миша. — С приездом делегации, — Инспектор кивнул в сторону парада. — А где Василий Макарович? Ты мне говорил о нём, да и я видел, что что-то происходит. — Довольно много всего, — начал Александр Иванович, доставая сигарету и закуривая. — Задерживается, судя по всему, они через метель добирались. Но корпус он направил в наше подчинение. План наш, полагаю, на финальной стадии. Гранит был посвящён в проект федерализации Сибири. Он знал, что Шукшин и Покрышкин имеют планы на объединение всего региона, но не могут договориться о том, кто возглавит новое объединение. Василия Макаровича больше любили люди как в Барнауле, так и в Новосибирске, однако Александр Иванович был намного более компетентным управленцем. — Раз уж повесил флаги, то планируешь заявление? — усмехнулся Михаил. — И сигареткой угостил бы, мои закончились. — Скажу тебе больше, их три будет, — президент достал ещё одну сигарету, передавая её форматору. Тот спустил с пальцев пару искр, поджигая сигарету и вдыхая дым. — Моё, Василия и твоё. — А я-то тут причём? — приподнял бровь Инспектор, делая ещё одну затяжку. Он не курил уже часов шесть. — Инспекция — это не о политике, а о грубой силе, по большей части. — Узнаешь, — Покрышкин улыбнулся, туша свою сигарету. — Вам уготована отдельная роль. — Какая? Вопрос Гранита остался без ответа. На площадь приехала раритетная «Волга» чёрного цвета — когда-то такие были у функционеров КПСС, однако с развалом СССР машины осели в частных коллекциях оппортунистов и бывших партработников. Из автомобиля вышел мужчина в простом полушубке, с усталым лицом и внимательными глазами. Его сопровождала лишь пара охранников — без показного пафоса и блеска. — Сашка! — он подошёл ближе к Покрышкину, крепко обнимая президента. — Ну, держишь Сибирь, как встарь. — Как уж могу. И за вашими присмотреть, — усмехнулся Покрышкин. — Лаптев вон на железной дороге перебил бандитов. Александр Иванович повернулся, показывая ладонью на стоявшего чуть позади Гранита. Мужчина шагнул вперёд, коротко кивая. — Значит, это и есть твой «каменный человек», о котором ты писал? — Шукшин пристально посмотрел на форматора. — Михаил Лаптев, руководитель Новосибирской Инспекции, — представил Гранита Покрышкин. — Василий Шукшин, президент Федерации Барнаула, писатель, — Шукшин протянул руку Лаптеву. Рука президента Барнаула была тёплой и крепкой, его взгляд — внимательным, но без привычной Граниту военной жестокости. Во взгляде писателя читалось нечто иное: интерес к людям и к их судьбам, умение видеть в человеке не только ресурс, но и историю, живую душу. — Слышал о Вас, — продолжил Шукшин. — Говорят, Вы руководите так, что стойкости Ваших людей позавидовал бы кремень. А мне вот всегда казалось, что человек не должен быть камнем — он должен быть… скажем, деревом. С корнями, с ветвями, чтобы защищать других от солнцепёка. Лаптев не ответил сразу, но его глаза сузились: — Камень нужен, Василий Макарович, чтобы дереву было вокруг чего обвивать свои корни. Как опора. Иначе дерево вырвет любой лёгкий ветерок. — Может, и так, — мягко улыбнулся президент Барнаула, — но у нас люди хотят не столько опоры, сколько землю под ногами и хлеб на столе. Хотя бы трёхдневный. Покрышкин перевёл взгляд с одного мужчины на другого. Ему казалось, что два этих мужчины, таких разных, нашли что-то общее, хотя он не мог уловить, как они воспринимают друг друга: как врагов, как союзников — или всё вместе. — Василий, — вмешался в разговор Александр Иванович, — мы оба знаем, что без опоры не будет хлеба, а без хлеба не будет опоры. Нам нужно решать этот вопрос вместе. — Поэтому я и приехал, — кивнул Шукшин. — Мы не хотим войны с Новосибирском, но и ходить под ярмом тоже не спешим. Давай лучше говорить честно, нежели шептаться за спинами. Гранит молчал, понимая: эта встреча, если не большее, то уж точно не меньшее испытание, чем ночная стычка с анархистами. Если Новосибирск и Барнаул найдут общий язык, рано или поздно Сибирь объединится под новым знаменем. Если нет — впереди будет новая война.

***

Кабинет Покрышкина в здании Новосибирского театра оперы и балета был небольшим. Стены были обиты старым деревом, обветшавшим за прошедшие лет пятнадцать с момента завершения строительства сооружения, окно было занавешено шторой, которая пропускала лишь небольшую полоску городского света. За окном доносились шумы работающих заводских комплексов, по улицам маршировали военные, а в переулках тихо сидели беженцы, тянувшиеся в город со всей Сибири. Для кого-то из них Новосибирск был лишь перевалочной точкой до Барнаула, Кемерово или городов Дальнего Востока, другие же были готовы остаться здесь. За столом у Сибирского Сокола собрались трое. Покрышкин держался прямо, будто не оставляя своей командирской роли даже в такой обстановке. Лаптев стоял у стены, сложив руки за спиной, не двигаясь и застыв как статуя: лишь его глаза бегали по карте Сибири, разложенной на столе. Шукшин, напротив, выглядел более живым: он слегка развалился на стуле, положив ладонь на стакан в подстаканнике, и говорил медленно, выбирая слова как в очередной книге. — Сибирь нельзя держать только страхом и порядком, Саша, — произнёс писатель. — Людям нужен смысл, идея, которая жила бы в их сердцах. Людям нужно что-то есть, нужны песни, нужна семья. Ты держишь в железных рукавицах Новосибирск, я держу сердца людей в Барнауле, но если мы пойдём порознь, нас сомнут поодиночке. — Я знаю, Вася, — Покрышкин не сразу ответил. Он постучал пальцами по краю стола, устремив свой взор в карту, где чёрными иголками были обозначены районы активности Чёрной Армии. — Песнями и верой ты их не остановишь. Я не спорю, что нам нужно думать и о внутреннем фронте, но сначала нужно обезопасить внешний. — С этим Инспекция справится, — вмешался Лаптев. Его голос звучал глухо, и его усиливала общая акустика кабинета президента Новосибирска. — Но с чем мы не справимся — так это с тем, чтобы обеспечить всех нуждающихся едой. Проект Федерации имеет смысл для совместной обороны. — Вы, Михаил Сергеевич, человек твёрдый, и Ваше прозвище это отражает, — сказал Покрышкин, поднимая бокал. — Но в Барнауле люди требуют свободы, а не очередных кандалов. Если уж и предлагаете такую задумку — дайте им дышать полной грудью. Покрышкин оторвал глаза от карты, глядя на Шукшина. Между давними друзьями, оказавшимися сейчас по разные стороны баррикад, повисло уважительное молчание. Они оба понимали, что проще выживать вместе. — Федерация Новосибирска и Алтая, — наконец начал президент Новосибирска. — Предлагаю такую форму сотрудничества. Новосибирск возьмёт на себя вопросы внешнего представительства и обороны, Барнаул — внутреннего представительства, культуры и снабжения. Два центра, одна власть. — Только запиши это не только в договоре, — кивнул президент Барнаула. — Пусть люди и в Барнауле, и в Новосибирске, и за стенами Федерации услышат этот призыв. Пусть они знают, что их будущее общее, и что момент, когда Россия вновь будет единой, не за горами. Трое мужчин обменялись рукопожатиями. Твёрдая ладонь Покрышкина, жёсткая рука Лаптева и тёплый хват Шукшина отражали три характера Сокола, Ястреба и Соловья, которые сошлись в одном месте. Гул за окном стал громче, будто Сибирь отвечала на амбициозный план авиатора, форматора и режиссёра, вслушиваясь в новую договорённость.

***

24.12.1961 г. Новосибирск, Федерация Новосибирска и Алтая Площадь перед театром заполнилась людьми ещё до рассвета. Несмотря на выходной день и довольно морозную сибирскую погоду, вокруг было довольно много горожан: женщины в платках стояли с укутанными в шарфы и небольшие полушубки детьми, рабочие старались пробиться поближе к трибунам, чтобы слышать каждое слово, журналисты искали свободное место и держали камеры наготове, на крышах дежурили снайперы, а вдалеке проезжали колонны с грузовиками. В Новосибирск стеклись даже некоторые американские и японские корреспонденты — казалось, взгляды всего мира обращены на далёкий город в русской глуши. Сначала на трибуну вышел Александр Покрышкин. Его голос был хриплым от табака, но каждая фраза звучала чётко, как приказ: — Новосибирск выстоял в Сибирской войне, потому что держался вместе. Теперь пришло время объединять не только нашу область, но и всю Россию. Барнаул и Новосибирск станут ядром Федерации, которая сможет вернуть нам мир! Толпа загудела, кто-то крикнул «Слава!», но многие молчали и слушали с напряжением. Слишком через многие обещания прошёл простой сибирский рабочий, сибирская женщина, да даже сибирские дети — особенно все те, кто бежал в Новосибирск от более деспотичных режимов соседей. Затем вперёд шагнул Василий Шукшин. На нём был простой полушубок, и обращался он не как президент, но как сосед, друг и товарищ. — Братья и сёстры! — начал писатель. — Мы все устали от крови. Мы хотим не только войны, но и жизни, мы хотим слышать смех детей, есть свежий хлеб, жить в домах, а не у костров на улицах. Федерация — это наш шанс жить полной жизнью, а не на птичьих правах! Слова Василия Макаровича встретили теплее: старики крестились, женщины поднимали детей на руки, рабочие одобрительно зашумели. Люди верили ему больше, чем военной диктатуре Покрышкина и его силовиков. Последним за трибуну встал Михаил Лаптев. Его серое пальто было расстёгнуто, под ним находилась более тёмная шинель. Мужчина говорил коротко, глядя куда-то поверх толпы: — Федерация — не только слова и мечты. Это порядок, дисциплина и безопасность. И пока Инспекция существует, эти слова будут стоять камнем. В его голосе не было пафоса или обещаний, лишь суровая реальность. Толпа замолчала, и эта тишина разрезала воздух сильнее ликований. Затем на площади подняли новое знамя Федерации — соединённые зелёное полотнище Новосибирска и белый стяг Алтая. Когда оно развернулось над головами, люди впервые закричали: — Сибирь! — Федерация! — Россия! Собравшиеся ликовали: женщины плакали, — впервые за долгие годы от счастья, — рабочие и солдаты обнимались, крича «Ура!», и даже форматоры радостно шумели. Михаил смотрел на собравшихся, стараясь оставаться спокойным. Но даже на его каменном лице проблеснула улыбка. Едва заметная, но живая.