Ноктюрн о Сибири

23.09.1962 пос. Стрежевое, Центральносибирская республика Дорога до Стрежевого заняла у Вольторы и Владимира около двух дней. Всё это время в пути бушевала погода: поезд ехал не так быстро, а в пути пришлось сделать несколько вынужденных остановок. Всё-таки поезда томской демократии были старыми и нуждались в ремонте. Их сопровождали редкие перелески, одинокие деревянные дома и бесконечная вереница желтеющих деревьев. Два форматора в это время занимали себя разговорами по душам, анализом обстановки вокруг и игрой в шахматы. Вольтора, делая очередной ход, рассказывала Владимиру о своей жизни в Томске после перехода к гуманистам, а Владимир, в свою очередь, посвящал её больше в тонкости своей жизни. — Ты знаешь, у нас как-то не было принято говорить в семье, как я с тобой сейчас говорю, — мужчина подвинул свою ладью на горизонтальную линию перед королём Вольторы. — Мы в целом семья закрытая были, и я в себе это как-то… сохранил, наверное. — Да я то же самое и о себе могу сказать, если говорить откровенно, — девушка посмотрела на доску, ища ходы и отодвигая короля на незанятую клетку. — Но, как минимум, мне нужно знать для себя, кто ты. Спасибо, что ты говоришь. — Да не за что, — Владимир подвинул вторую ладью на последнюю горизонталь на доске, — а тебе, кстати, мат. — Не умею я особо играть. Вольтора слабо усмехнулась. Поездка, так или иначе, изматывала её, а депрессивный осенний пейзаж за окном лишь усугублял это положение. Гуманистка приоткрыла окно, позволяя отдельным каплям дождя падать прямо в купе. — Как думаешь, — спросила она, ложась на полку Раскола и устраивая свою голову у него на коленях, — когда то, во что ты веришь, сбудется? То бишь когда мы все вновь заживём одной большой страной. — Не имею ни малейшего понятия, — Владимир осторожно провёл ладонью по волосам девушки. — Знаю, что будет. С западных территорий идут донесения о том, что в антвиклюнгсландах растёт сопротивление оккупации, а на Востоке уже почти полгода гремит мятеж Саблина против иркутских НКВДшников. — Хочешь сказать, что народ начинает прозревать? — Вольтора прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. — Я что-то читала про саблинское восстание в газетах, но особо внимания не обращала на это. — Можно и так сказать. Но, как бы ни было и кто бы не попытался отбить у кайзеровцев Москву, Ленинград и в принципе наши западные территории, он столкнётся с тем, что там уже выросло поколение, которое не знало другой жизни, кроме как под сапогом немца, — мужчина выдохнул, положив свои руки на ладони возлюбленной. — Ты не видела спокойной жизни, я её не помню, но где-то ещё у меня остались фотографии из Москвы… — Ты тоже в Москве жил до войны? — девушка улыбнулась, чувствуя руки возлюбленного на своих, и переплела его пальцы со своими. — Да. Мы уехали в 41-м с матерью в Свердловск. Отец мой тоже был форматором, но воевал на равных в пехоте. Так и не знаю, как он умер, но нам пришла похоронка и мать спилась. Меня определили в детдом, потом в кадеты зачислили, ну а потом я открыл в себе дар формации. Вольтора приоткрыла глаза, сосредоточенно глядя на Владимира: — То есть форматором может стать тот, у кого родители были форматорами? — Не обязательно, просто в моём случае так совпало, — Раскол усмехнулся, глядя в окно. — Теоретически не до конца изучено, что первичнее в деле обучения формации: наличие у тебя предрасположенности, чего-то в крови, или твоё желание стать форматором. — А я вот думаю, что одинаково важно и то, и другое, — гуманистка слегка приподнялась, освобождая свои руки и положив их на плечи возлюбленного. — Люди важны. Люди, которые рядом. Мужчина улыбнулся, глядя на Вольтору и не торопясь отвечать ей. Он обнял её за талию, чуть наклоняясь и целуя возлюбленную. Девушка прикрыла глаза, прижимаясь ближе к Владимиру и обнимая его крепче… — Голубки, приедем минут через пятнадцать! — их отвлёк голос зашедшего помощника поезда. Вольтора отпрянула от Владимира, краснея. — Пакуйте вещи и ссаживайтесь, ради вас двоих запускались. — Спасибо, — кивнул Раскол. — Что бы мы без вас делали. Помощник ушёл, закрывая дверь купе. Вольтора тяжело вздохнула, поправляя волосы и снимая своё пальто с крючка. — Никакого времени не дают, да? — усмехнулся Савельев, проверяя документы и надевая фуражку. — Пора работать, не в отпуск приехали. — Ну вроде того, — гуманистка накинула пальто на плечи, поворачиваясь к Расколу. — Красиво выгляжу? — Как всегда великолепно, — форматор широко улыбнулся. — Если уж здесь кто-то ещё живёт, ты явно их затмишь своей красотой.

***

Форматоры сошли на перрон, выходя на площадь перед вокзалом и осматриваясь. Вольтора сразу же достала свой дневник, начиная что-то записывать, а Владимир взял сигарету, закуривая. Ехали они почти без остановок, кроме вынужденных, и дорога в той или иной мере измотала обоих. Стрежевое встретило пару мрачным пейзажем: здание вокзала износилось, по улице бродили одинокие люди. В целом сооружения посёлка производили впечатление заброшенных — перед некоторыми домами горел огонь в бочках, вокруг которых собирались отдельные группы бездомных. Сами бухаринки были местами с выбитыми окнами, где-то уехавшие жители заколотили их досками. И энергетика. Гуманистка чувствовала, что Стрежевое ни разу не похоже на Томск — здесь ощущалось неестественное давление, хотя сам посёлок казался пустым. Она начала наносить знаки в дневнике, озираясь: девушка чувствовала, что, кроме них, здесь точно есть ещё один форматор. И где-то недалеко. — Чувствуешь? — спросила Вольтора Владимира. — Мы не одни. — Не раскрывай нас, — спокойно ответил форматор, приобняв возлюбленную за талию. — Веди себя как обычно, мы с тобой сюда приехали в гости. «Как обычно»… Гуманистка впервые сталкивалась с настолько негативной общей энергетикой. Томск, бывало, штормило, особенно в период выборов или социальных потрясений — действительно, было тяжеловато работать и воспринимать коллективное бессознательное, когда звучали четыре, можно сказать, голоса народа. В Стрежевом же коллективное бессознательное было хаотичным и разреженным. Вольтора не могла уцепиться ни за один голос, чтобы понять, что происходит, однако в этой разрухе она отчётливо понимала: на посёлок и на местных кто-то влияет. — Если бы ты не был военным, ты бы остался тут? — гуманистка посмотрела на Раскола, приподняв голову и оторвавшись от своих записей. — Ну, у нас в республике. — Если бы я не был военным, меня бы здесь уже давно убили, — ответил Владимир с усталой усмешкой, глядя на Вольтору. — А ты? — Если бы я не была гуманисткой и журналистом… — она задумалась. — Я бы всё равно писала, просто не для печати и для одного читателя. Форматор улыбнулся, понимая признание девушки по-своему. — Когда всё закончится, я думаю, что у тебя будет много времени, чтобы писать о чём ты захочешь, — мужчина наклонился, целуя её в щёку. — Пойдём, нам ещё расквартироваться надо. — Пошли, — Вольтора кивнула, довольно улыбаясь и убирая дневник под пальто. Стрежевое было довольно небольшим поселением. В довоенные годы сюда ссылали бывших зажиточных крестьян, так называемых «кулаков», сейчас же тут обосновались люди, которым было плевать на эксперименты томской интеллигенции в области государственного строения. Здесь жили те, кто просто хотел спокойствия в русской анархии: люди сбивались в небольшие группы, вместе выживали и не обращали внимания, кто из них бастильяр, кто гуманист, декабрист или модернист. Люди просто хотели выжить, не задумываясь о вопросах судеб России, интригах и прочих высоких культурных ценностях. Проходя по главной улице, форматоры заметили, как перед одним из покосившихся домов сидела старушка, торговавшая мясом и овощами. — Здравствуй, мать, — Владимир подошёл к бабушке, кивая. — Мы с моей женой сюда расквартированы, почём торгуешь? — Мясо три сорок за кило, говядина, свежее, сынок, — ответила продавщица. — Морковка — шестьдесят копеек, лук — сорок пять. — Взвесь нам два килограмма говядины и по кило лука с морковкой, — попросил форматор, глядя на Вольтору. — Чего-нибудь, может, ещё по дороге сообразишь, возьмём? — Ага… — девушка слегка смутилась, услышав, как Раскол назвал её. — Там почём? — Семь восемьдесят пять, дочурка, — бабушка прищурилась, глядя на своих покупателей. — А вы чой-та, не местные? — Нет. У меня муж военный, пока спокойно всё и анархистов нет, нас сюда отправили. Может, поближе к Свердловску, — Вольтора достала кошелёк, отсчитывая восемь рублей и передавая их продавщице. — А так мы в томском гарнизоне были. Там без сдачи. — Ой, милочка, тяжело всё это, — заохала старушка, отвешивая товар. — Мы тут живём, знаешь, не думаем о таком… Бандиты там, уральцы… Нам бы своё хозяйство придержать здесь, самим прожить, а кто там будет во главе, чёрту одному известно. Бабушка передала Владимиру авоську с мясом, замотанным в газету, и овощами. — Кушайте на здоровье, — улыбнулась она, кутаясь в платок и садясь. — Спасибо, — Владимир взял ещё одну сумку. — Всё будет хорошо, мать, ты, главное, верь. — Верю, сынок, — произнесла старушка. — Вы молодые, вам и обустраивать. А мы, старики, чего, так просто, век свой доживаем. Попрощавшись, Владимир и Вольтора направились дальше в поисках какого-нибудь дома. Форматор приметил для себя, что ситуация с жильём здесь сильно хуже томской: можно было зайти в любой дом, и никто толком не спросил бы, кто ты и откуда, есть ли у тебя разрешение на проживание и принадлежит ли тебе этот дом. — А у нас, Волти, порядок, — он вздохнул, озвучивая лишь вторую часть своей мысли. — М? — Да я про дома, — Раскол поправил сумку на плече. — У нас не ворвёшься так в чью-нибудь квартиру, как у вас я делал. Но вообще тут уже у меня было обжитое немного, когда я в последний раз приезжал, успел чуть-чуть с других квартир забрать. — У вас стальной рукавицей порядок держат, а у нас… ну, ты сам видел, толком и армии-то не осталось, когда новосибирский гарнизон взбунтовался. Они подошли к зданию, на котором была выложена мозаика в виде стрижа. Владимир поставил баулы на землю, осматриваясь, а Вольтора подошла к нему поближе, обнимая мужчину за руку и прижимаясь к нему. — Мне тут страшно, правда, — прошептала девушка, положив голову на плечо возлюбленного. — Энергетика отвратительная. — У тебя есть я, — произнёс Раскол, глядя на сооружение. Как минимум, сегодня он был здесь не один. — Пойдём, заглянем в нашу с тобой квартирку здесь. И раз уж ты говоришь, что где-то форматор ходит, я думаю, что, так или иначе, мы с тобой с ним встретимся. Пара прошла в бухаринку, поднимаясь на четвёртый этаж. Мужчина взялся за ручку одной из дверей, слегка толкая её внутрь после щелчка. — Итак, добро пожаловать, тут мы с тобой будем жить, пока ловим беглеца, — улыбнулся Савельев, жестом приглашая Вольтору внутрь. — Располагайся. При всём при том, что для Владимира эта квартира была времянкой, да и вообще ему не принадлежала, он обустроил её довольно уютно: на стене висели карты Томска и Свердловска, вокруг было достаточно чисто, а в прихожей висели несколько комплектов шинелей и гражданской одежды. — Это, значит, ты тут часто бываешь? — Вольтора осмотрелась, снимая пальто и вешая его на крючок. — Как бы твоё основное место жительства, я смотрю. — В последние пару месяцев да, — Раскол прошёл на кухню, ставя чайник и включая плиту. — Отсюда проще добираться до вас. — И ты каждый раз проезжаешь тысячу километров туда-обратно? — приподняла бровь гуманистка, поправляя перед зеркалом волосы. — Можно и так сказать, — усмехнулся мужчина. — А можно показать тебе, если ты не боишься. — Не боюсь. Гуманистка знала, что форматоры умеют многое. Однако она не могла себе представить, что в следующую секунду Владимир возьмёт её за руку и откроет что-то вроде… портала в Томск? Вольтора видела перед собой центральную площадь перед Думой довольно отчётливо, словно вживую. — Это… Чего такое? — ошарашенно выдавила она из себя. — Это, милая, как я перемещался к вам отсюда довольно быстро. С потерей пары часов вместо пары суток, — ответил Раскол. — Мы сейчас можем вернуться в Томск, можем тут остаться. Но порталы, так или иначе, сжирают силы очень быстро. — Н-нет, — она рефлекторно дёрнула Владимира за рукав его рубашки, — не нужно… — Прости, — он провёл рукой в воздухе, закрывая портал. — Напугать не хотел, но, видимо, ты удивлена… Мягко сказано — «удивлена». У Вольторы, девушки, воспитанной в культурном обществе, не хватало цензурных слов, чтобы описать увиденное. А ещё ей становилось тяжелее дышать от осознания, что всё это время её возлюбленный мог просто взять и открыть портал к ней, прийти в любой момент. — То есть ты… Мог в любой момент вот так взять и… — она подняла взгляд на Савельева, всхлипывая. — Почему… — Потому что у таких вещей есть несколько последствий, которые осложняют перемещения, — ответил ей Владимир, осторожно гладя Вольтору по щеке. — Ты думаешь, что я не думал просто взять и рвануть к тебе так? Я хотел. Однако каждый такой портал тратит время, и в Томске мы бы с тобой могли оказаться как через час, так и через неделю. Чем хуже себя чувствует форматор, тем дольше этот разрыв. Гуманистка молчала, слушая Раскола и прикрывая глаза. Она уткнулась носом ему в грудь, пока мужчина продолжал: — К тому же, я не до конца понимаю, как это работает. В последний раз я потерял три дня. То есть поездом было бы быстрее. Когда я впервые тебя встретил, потеря была чуть более двух часов. — Ну и зачем оно тогда тебе? — пробубнила девушка себе под нос. — Так порой удобнее остаться незамеченным. Владимир мог бы говорить ещё долго, однако что-то на улице привлекло его внимание. — Погоди-ка, — он достал пистолет из кобуры, выглядывая в окно. — Кажется, кто-то за нами решил проследить. На улице никого не было, однако в голове Раскола и Вольторы донёсся достаточно чёткий женский голос: — Вы зря пришли сюда, юные Инспекторы. Вольтора ошарашенно отстранилась к стене, тяжело дыша. Она повидала многое и могла слышать коллективное бессознательное Томска, но чтобы прямо к ней обращались… Это пугало. — Ты хоть выйди-то тогда, — Владимир опустил пистолет, вставая перед Вольторой и держа её за руку. — Не с руки трём форматорам решать вопросы таким образом, как ты навязываешь. — Дай слово, что мне не придётся жалеть о том, что вы сейчас меня увидите. — Клянусь честью. Моргнув, Владимир и Вольтора увидели, как перед окном — прямо напротив них — парила женщина лет двадцати семи на вид. У неё были неестественно розовые волосы и… спокойное, безразличное лицо. — Не этого ты, Раскол, ожидал, — женщина, казалось, игнорировала существование Вольторы в принципе. — А я не ожидала, что ты заявишься сюда. — Печаль? — форматор был удивлён не меньше своей возлюбленной. — Ты же, по донесениям, пропала без вести… — Удобно было ввести в заблуждение вас и тех, кто предал Инспекцию в своё время, — Печаль наклонила голову на бок, переводя взгляд на Вольтору. — А ты, девочка, кто? Я чувствую, что ты форматор, но слабее, чем Раскол. — В-Вольтора, — заикаясь, произнесла девушка. — Я вообще тут… — Успокойся, Вольтора, вреда я вам не причиню, — ответила женщина. — Елена Троцкая. Бывший Инспектор Реальностей, а ныне — филантроп и спутница заблудших душ. Она взмахнула рукой, открывая окно и переступая подоконник, заходя внутрь. — Садитесь, дети, и приберите игрушки, — Елена кивнула на пистолет Владимира. — Вам повезло, что я была недалеко и что я смогла отследить одного из местных бандитов. Думаю, вы его тоже ищете. Печаль положила на стол небольшую фотокарточку с подписью «ЮГРА — БРАТСТВО ВОРОВСКОЕ — 11.02.1962», переводя взгляд на форматоров: — Давайте начнём нашу беседу вот с этого доверительного жеста, мои дорогие детишки.