Ноктюрн о Сибири

24.10.1962 г. Канск, Сибирская Вольная Территория Полевой лагерь Сибирской Чёрной Армии находился неподалёку от захваченного анархистами Канска. Ночь над лагерем была чернее чёрной, и лишь костры освещали загрубевшие и холодные лица людей. К черноармейцам прибились бывшие каторжане из Томска, крестьяне, сбежавшие из гарнизонов Новосибирска, Иркутска и Томска солдаты, а также форматоры, которых здесь называли просто — «с искрой». Само слово «формация» вообще ничего не значило для тех, кто в своё время выбрал третью сторону в новой войне «красных» из Дальневосточной ССР и «белых» из Центральносибирской республики: анархисты не выстраивались перед форматорами по стойке «смирно» и не слушали их приказов. Уважение на территории Канска и среди обитателей его многочисленных коммун зарабатывалось кровью, шрамами от вражеских штыков и пулевыми ранениями, а не даром свыше. — Запе-е-е-евай! — протянул анархист с гармонью, начиная играть. — Ты казала, в понедилок пидэм разом по барвинок… Жители сибирской вольницы не были её гражданами, и в классическом понимании государства анархисты рассматривались вообще всеми соседями как бандиты, которые только и делали, что грабили «во славу Революции». Анархисты, в свою очередь, отвечали взаимностью, и не признавали ни одно правительство на территориях бывшего Союза легитимным, позволяя себе нападения на всех без разбора. Где-то черноармейцы проигрывали схватки, где-то, наоборот, выходили победителями: ответственность за нападение брала на себя конкретная коммуна, а добыча делилась поровну между соседствующими группами анархистов. Один из новичков в коммуне, худой парень по имени Егор, сидел чуть в стороне от общего веселья и пьянки. Он мял в руках обгоревшую перчатку, а на его лице оставался страх: вчера юноша, сам не понимая как, смог уничтожить целый пулемётный расчёт солдат новосибирского строя. Пламя само вырвалось из его ладоней, и теперь все знали, что паренёк «с искрой». Однако вместо почестей он получил настороженные, жёсткие и даже насмешливые взгляды. — Эй, огонёк, не думай, что ты тут теперь царь, — к Егору наклонился пожилой анархист в чёрной фуражке с черепом и костями на ней. — Мы тут все равны: сгоришь сам, будешь сам дурак, сожжёшь товарища — и пойдёшь за ним следом. — Пусть в следующий раз пожарит хряка какого-нить, а не башмаки свои, — сказал один из анархистов, громко заржав и показывая пальцем на Егора. Все вокруг засмеялись. Егор и хотел было ответить что-то, но слова застряли у него в горле. Да и в глубине души он понимал, что здесь его дар действительно не выделяет его среди остальных: боец из него был так себе, может быть, получился бы хороший «искрящийся». Или, на худой конец, чучело, которое само себя бы сожгло. Парню было обидно за себя, но он не мог противопоставить ничего своим старшим товарищам. Из темноты шагнул мужчина крупного телосложения. Остальные анархисты даже перестали шуметь и петь, с уважением глядя на него. Этого человека знали как «Медного» — такую кличку ему придумали ещё лет семь назад, когда ещё молодой форматор, как и Егор, проявил свои навыки и слишком нагрел краденный из поселения близ Томска медный казан. На лице у здоровяка красовались рубцы, а его руки были покрыты следами от ожогов. Медный был не самым сильным форматором, но одним из немногих, кто смог завоевать уважение сибирских анархистов. — Тебя как зовут? — спросил форматор, глядя на Егора и садясь на бревно напротив. — Егор, — тихо ответил тот. — Значит так, Егор. Ты со вчера часть нашей коммуны, ты принял боевое крещение. Учителей, богов и командиров здесь нет. Можешь — делай, не можешь — не мешай. Всё. Анархист отпил из жестяной кружки, передавая её парню и замолкая. Остальные вновь зашумели и засмеялись, затягивая старые анархистские песни про батьку Махно, дорогу и смерть. А Егор впервые за ночь выдохнул, принимая кружку из руки Медного и делая глоток водки. Парень понял, что как бы его не подкалывали, другие бойцы — его товарищи, и теперь они связаны кровью вовек. — Буду делать, — наконец произнёс юноша, глядя на Медного. — Делом докажешь, а не трёпом, — ответил ему анархист, поднимаясь и уходя к другому костру.

***

25.10.1962 ок. г. Красноярск, Временное правительство Красноярска Сутки спустя несколько коммун объединились, чтобы устроить рейд на соседний с Канском Красноярск. Дорога до города была небольшой — всего пару сотен километров. Черноармейцы затаились в лесах, ожидая конвой на территории противника. Красноярцы были такими же предателями в глазах и Сибирской Вольной Территории, и остальных правительств вокруг: сначала гарнизон бежал из-под контроля Генриха Ягоды и Дальневосточной ССР в сторону Центральносибирской республики, а затем, во время Сибирской войны, военные предали и своих новых «покровителей». Сейчас же красноярские военные тяготели в сторону клики Покрышкина и Шукшина. Анархисты точно знали, что среди красноярских вояк нет форматоров. При всей видимой дезорганизованности они действовали удивительно синхронно: из темноты леса на жертв бандитов обрушивался шквальный огонь, отдельные «искрящиеся» направляли потоки огня и молний в сторону отступающих сил. Обычно там, где были форматоры, потерь среди черноармейцев практически не было. Так планировалось и сейчас. Егор занял позицию за пулемётом «Максим», который анархисты решили пристроить среди стоящих рядом берёз. Лафетом для ствола орудия послужило старое бревно, валявшееся где-то на дороге. — Идуть! — прошептал один из разведчиков, торопливо возвращавшихся на позицию. — Слышь, пулемёт проверь! — Ага, — тихо ответил Егор, заправляя патроны в орудие и наводя ствол на дорогу. По дороге медленно ехал конвой Федерации. Во главе шли несколько офицеров Красноярска и Новосибирска, бурно что-то обсуждая, за ними на повозках ехали гружёные едой и лекарствами обозы. «Видимо, опять Покрышкин пытается склонить к сотрудничеству красноярских», — прикинул про себя Егор, ожидая сигнала к атаке. Ближе. Ближе. Ближе… Небо озарила яркая вспышка, но это не было похоже на фальшфейер — светлая молния ударила в землю прямо перед конвоем. — В атаку, братцы! — донёсся дикий крик с другой стороны, служа сигналом к нападению. Егор начал стрелять из пулемёта прямо по разбегающимся в стороны военным, стараясь зацепить как можно больше целей. — Мочи козлов! — кричали в ответ солдаты, отстреливаясь по лесам. Перестрелка, однако, не затянулась. При помощи своих форматоров анархисты смогли выкурить из укрытий солдат и изничтожить всех их до единого. — А нехрен воровать то, что принадлежит Революции! — заключил один из бандитов под ликования толпы, опершись ногой на труп красноярского бойца. — Это теперь всё наше! Под одобрительный гул анархисты принялись осматривать обозы. Из перелеска уже выехал «Урал» с открытым кузовом — гордость любой уважающей себя коммуны. На машинах было удобнее перевозить груз, чем на повозках, и черноармейцы активно пользовались грузовым автотранспортом, который они умыкнули у Новосибирска, Томска и других более развитых городов Сибири. — Паца-а-ан! — Егор ощутил сильный хлопок по плечу и, обернувшись, увидел такого же молодого парня с большим рубцом на левой щеке. — Настрочил ты шо я бы настругав напильником! — Д-да стараюсь не быть бесполезным, — юноша кивнул, глядя на свои руки. Они ощущались горячее, чем всё остальное тело: жар не отпускал даже когда форматор отошёл от пулемёта. — Микола, — протянул ему руку анархист. — Ты сёдня пидтрымал будь здоров, жрать будет чего. — Егор, — парень пожал руку Миколы. — Да вы бы и сами… — Не-не-не, ты так не балакай! — хмыкнул новый товарищ Егора. — Ты вложился как и все мы, и нехер тут себя гнобить, зрозумыл? — Да понял я. Всё равно, блин… — парень тяжело вздохнул. — Ты понимаешь, Колян, я ж с искрой, а сидел тут что крыса на бочке. — Ну и шо? — гаркнул бандит, усмехаясь и хлопая Егора по плечу. — Ты там с «Макса» срезал небось парочку, да и хто будет считать патроны? Працював так працював, и жрать тоже со всеми в одном поле всё равно. Микола почесал затылок, продолжая: — Слышь, а тебе кликуха какая? Моя Шрам. — Да никто как-то и не давал, — Егор пожал плечами, убирая оставшиеся патроны из патронника «Максима». — Не заслужил ещё небось. — Ну нихера се не заслужил, мужик! — хмыкнул Шрам. — Нехай будешь терь… о, Пулик! Ну типа как пулемёт, такой же резкий и быстрый! — Ёпта, ну ты, конечно, писарь, Шрам, — окликнул анархиста его товарищ, но уже более взрослый. — Кончай лясы точить, нам надо отсюда убраться и может чего с трупешников прихватить. — Я тут чё-то стервятников не наблюдаю. А вот этот голос знал даже Егор. Сзади к бойцам подошёл Фёдор — бывший югорский бандит, а ныне форматор-черноармеец. Именно при нём коэффициент успешных засад канских анархистов стал расти: форматор начал учить разрозненных бунтарей держать в руках оружие, ходить строем и в целом каким-то примитивным вещам в военном деле. Ростом он был почти как Медный, и в ночи эти две фигуры вселяли ужас в тех несчастных, кому довелось оказаться в лапах Чёрной Армии. — Всю малину тебе испортил, да? — усмехнулся мужчина, хлопнув Шрама по плечу. — Иди лучше реально займись делом. Обозы стоят. А ты, Пулик, сложи товарища. — Ага… — Егор кивнул, складывая «Максим». Микола спустился вниз по небольшому склону, помахав рукой одному из анархистов и подзывая его с собой. — Ты про него же? — Ну да. Ты же согласен, что это наш товарищ? — хмыкнул Фёдор. — И не думай, что ты тут самый бесполезный, ты своих огнём прикрыл. — Ладно… Для парня лет семнадцати в любой другой ситуации было бы очень круто и почётно оказаться в пылу боя. Однако Егор всё-таки ощущал себя не на своём месте. Внезапно вскрывшийся дар искры, метко вручённое прозвище… И, при всех подколах от старших собратьев по коммуне, какая-то атмосфера братства. — Моих ребят сложили в Центральке с месяц назад, — Фёдор достал из кармана куртки сигарету и поджёг её, спустив искру с пальцев. — А на меня выйти пытаются. Боятся, суки. — Чего они взъелись-то? — Пулик сложил треногу орудия, поднимая его. — А хрен его знает. Там, походу, уральские вмешались, когда я из Воркуты бежал и через них проходил, поднимая им восстания в тылу, — бандит сделал затяжку, передавая Егору сигарету. — На, пацан. — Да я как-то не курю… — замялся юноша. — Ничё, всё впервой бывает. Попробуешь хоть. Ну, если уж попробовать, то, может, и ничего такого… Егор сделал затяжку, закашливаясь от попадающего в лёгкие дыма. Крепкая была сигаретка, ничего не скажешь. — Фу, блядь… — откашлявшись, произнёс Пулик, отдавая сигарету обратно Фёдору. — Потому что затянулся сразу как паровоз, — усмехнулся Фёдор. — Но нормалёк. Крышей будешь меньше ехать, курево успокаивает. Зуб даю. — Да я и так вроде… — вздохнул юноша. — Ну, не жалуюсь, короче. — Сидишь как отщепенец и ссышься, что у тебя искра есть. А зря, — подытожил Фёдор, делая ещё одну затяжку и выбрасывая окурок в сторону. — Тут тебе все свои, как бы не пытались над тобой поржать. Это норма, мы, типа, жить пытаемся, сечёшь? — Я-то раньше, ну, с пацанами со двора бегали у мамки, — вздохнул Егор, вновь кашляя. Из его лёгких вышел ещё не весь дым, а в горле оставалось неприятное першение. — А потом как грянула вся эта война, так и поубивали их. И я один неприкаянный слоняюсь как говно в проруби. — Тут все такие. Неприкаянные, одиночки и отщепенцы. Груз с красноярского обоза перетянули на «Урал», крепя оставшиеся телеги к машине цепями, чтобы унести больше. Фёдор и Егор сели на повозку в хвосте колонны: бандит рассказывал юноше про свой путь из воркутинского лагеря в Югру, где он вместе с «ворами в законе» поднял восстание против оставшихся без командования начальников Воркутлага, затем — о том, как он двинулся в Сибирь, помогая своим соратникам поднять масштабный бунт и закрепиться на территориях рушащейся Западносибирской народной республики. Пулик же делился с Фёдором тем, как он жил до Сибирской войны: ему, в целом, было плевать на томских интеллигентов, благо, еды хватало и был кров. — А сейчас, понимаешь, нихрена, уклад вообще другой! — воскликнул юный форматор, взмахивая руками. — Но зато свободнее, блин, стали. — Свобода — это и ответственность, — глухо произнёс Медный. Анархист шёл в хвосте колонны, держа наготове «мосинку» и прикрывая тыл своих товарищей. — Мы вот такую ответственность принимаем. И однажды свергнем режимы бастардов и НКВДшников. — Бастильяров, — произнёс Фёдор, заржав. — Ты бы хоть книжку почитал. — Да это по твоей части, умник, заглядываться на тамошних секретуток и ворошить чучел, — ответил на его колкость Медный, усмехнувшись. Егор впервые за долгое время засмеялся и сам. Он немного расслабился в компании форматоров. Хотя никто не считал их за особенных, они всё равно сверкали чуть ярче, чем другие анархисты, и любой в Чёрной Армии понимал это. Понимал — и продолжал принимать «искрящихся» за равных себе. Просто здесь было заведено так.

***

25.10.1962 г. Канск, Сибирская Вольная Территория Обоз вернулся в Канск лишь поздним вечером, проехав почти сутки из-за прицепленных к «Уралу» телег и пары остановок по пути. В городе анархистов встречали ликованием: бабы радостно кричали, дети бросали своим «защитникам» опавшие осенние листья в знак благодарности, а мужики-рабочие громко галдели. Далеко не каждый житель на территориях Чёрной Армии являлся её частью, однако все они, в той или иной мере, чувствовали себя намного свободнее, чем жители соседних республик. Черноармейцы разгрузили припасы в местной столовой и направились к своему полевому лагерю. Им больше нравилась жизнь вне городских кварталов — в Канске кипела своя жизнь, не так сильно отличающаяся от условного Новосибирска или Томска в своей сути: заводы производили винтовки и чинили технику, в пекарнях пекли хлеб, хотя и ужасного качества, дети ходили в примитивные коммунальные школы, а люди сбивались в коммуны по принципу соседства подъездов. Егор наблюдал за этими сценами без особого энтузиазма, его больше привлекала вольная жизнь в лесу, вне бесконечных однотипных бухаринок и шума работающих станков. Через четверть часа анархисты уже были у своего лагеря в лесополосе. Здесь были построены бараки из металлических листов и грубо уложенных друг на друга брёвен, в земле стояли печи-тандыры, а вокруг горели десятки костров. Бойцы разбились на кучки — кто-то грел руки, другой резал чёрствый хлеб ножом, ещё один курил сигарету, прикрывая её ладонью от ветра. Егор сел рядом с несколькими анархистами вокруг котла. В руках у него была деревянная миска с похлёбкой — вода, немного крупы, какую смогли добыть, пара кусков залежавшегося сала. Все ели одинаково, из одного котла, зачёрпывая себе порцию миской. В этом равенстве чувствовалась суровая, но честная позиция Чёрной Армии: будучи здесь, ты не выше других, ты один из многих, а из многих собирается единое. — Если бы не ты, Пулик, нас бы там и положили, — один из анархистов тыкнул Егора в бок. — Молоток. — Да уж, — отозвался ещё один боец, — не подави бы ты этих козлов, мы бы хрен вернулись с грузом. Смех прошёлся по кругу. Он был тяжёлым, хриплым и без особой радости: все знали цену этим благодарностям и понимали, что каждый следующий налёт мог стать последним. У одного из бараков новобранцы пытались чистить винтовки. Перед ними стоял один из форматоров по прозвищу «Вихрь», показывая, как разбирать «мосинку» и обслуживать затвор. Параллельно он демонстрировал и свои навыки, сдувая взмахом руки опавшие на стол листья. Конечно, «искрящийся» никого этим и не впечатлял. Лишь один из бойцов около ближайшего к бараку костра ухмыльнулся: — Слышь, Вихрь, задуешь — я с тебя твои галоши сниму, покуда спать будешь. Форматор лишь пожал плечами, продолжая свою работу и глядя, как новобранцы пытаются со всей дури отщёлкнуть затвор. Силёнок им не хватало. Были в Чёрной Армии и женщины, и даже некоторые юнцы, которым не нравилась жизнь в городах на территории вольницы. Они сидели наравне с мужчинами, латая одежду, готовя еду и порой оплакивая своих убитых родственников. Иногда даже эти люди брали винтовку в руки, когда планировался очередной налёт. Никто не говорил им, что так нельзя: среди сибирских анархистов было такое слово, но его истинного значения не знал никто. Через пару часов разрозненные кучки людей собрались в центре лагеря вокруг одного большого кострища. Кто-то из анархистов достал гармонь, затягивая песню: — Кони вёрсты рвут намётом, нам свобода дорога! Весь лагерь начал подпевать, не попадая в ноты и фальшивя, но откликаясь друг у друга в сердце. Форматоры сидели рядом с остальными: Фёдор ради забавы старался перекричать остальных, Медный подбрасывал в огонь дрова, а Вихрь исполнял гопак в центре круга. Егор сидел рядом со Шрамом, деля на двоих одну кружку с водкой и травя байки. — У меня тато сову с титьками видел! — произнёс Микола, громко заржав. — Не веришь, шо ли? — Да гонишь! — воскликнул Егор, засмеявшись вслед. Они оба понимали, что это своеобразный юмор, но именно благодаря таким моментам среди сибирских анархистов оставалось чувство равенства и общности. Когда песня стихла, Медный поднялся, обводя собравшихся взглядом, и произнёс тихо: — У нас может не быть завтра, но у нас есть сегодня, и мы с вами здесь вместе. Этого хватает. Форматор сел обратно, но никто не стал ему аплодировать или кричать «ура!». Вместо этого люди просто кивнули, потянувшись к мискам и бутылкам с алкоголем, а гармонист вновь затянул новую песню. Так жила Чёрная Армия — без «вчера» и «завтра», одним днём, который проходил здесь и сейчас. И «вчера» мог быть последний день, и «завтра» может стать последним днём — так зачем растрачивать свои силы на размышления о том, что ждёт в будущем? Нужно жить сегодня и здесь.