Ноктюрн о Сибири

30.10.1962 г. Томск, Центральносибирская республика Вольтора приехала обратно в Томск глубокой ночью. Поезд остановился около вокзала, и девушка сошла на перрон. Она поправила подаренное Владимиром новое пальто и вдохнула воздух своей малой Родины. Сегодня она вернулась одна. Раскол отправился в штаб анализировать улики против Чёрной Армии и искать Фёдора дальше, а девушку вызвал Шостакович для очередного поручения. Как-никак, Вольтора всё ещё оставалась гуманисткой и верной делу Республики, даже несмотря на тот факт, что замужем она была за свердловским форматором. Ночью Томск всё равно продолжал дышать, и энергетика в городе оставалась активной. Вольтора вышла на улицу, поправляя платок на голове и доставая небольшой ежедневник. Она начала рисовать очередные знаки, приходящие ей на ум. Простые формы — треугольники, круги, разбитые на четыре части, более сложные зарисовки в виде звёзд. Ночное небо было достаточно ярким, что было нетипично для города. Может, на это повлияла повышенная активность форматоров, которую Вольтора чувствовала уже на въезде в город. После её истории томские форматоры начали постепенно выходить из тени и вступать в салоны, хотя пока это скорее было эпизодическим явлением. Ладога подняла голову, глядя на небо и изучая созвездия. Большая, Малая Медведица… а больше гуманистка и не назвала бы. Вряд ли бы кто-то вообще смог назвать другие созвездия или хотя бы одну звезду на небе. Люди знали разве что Луну, которая сегодня особенно ярко освещала Томск. «Вот бы однажды там побывать», — подумала про себя Вольтора, рисуя растущее светило в блокноте. — Простите, а не знаете, который час? — гуманистку из размышлений вывел голос откуда-то слева. Она повернулась, глядя на рыжеволосого парня с веснушками на носу, тот был одет в бастильярскую униформу. — Уже поздно, а Вы тут бродите. — Я из местных, салон гуманистов, — Вольтора достала из кармана пальто зелёный паспорт с двуглавым орлом, предъявляя его парню. — А Вы, видимо, совсем недавно служите, я бы Вас запомнила с такой броской внешностью. — Меня Юрий зовут. Юрий Тезиков, — представился парень, взяв паспорт девушки и доставая свой блокнот, переписывая туда данные. — Вам бы одной не ходить во тьму, не страшно? — Я замужем, если Вы предлагаете проводить, — Ладога подняла правую руку с серебристым кольцом на ней. — Да дело не в этом, Вольтора, а немного в другом. Юрий приподнял руку, спуская пару искр и глядя на Вольтору. — Не впечатлили, — она пожала плечами, спуская с кончиков пальцев пару искр. — Я тоже так умею, и в Томске десятки таких людей, по Сибири в целом — сотни. — Я Вас могу другим впечатлить, — юноша пожал плечами. — Вы ведь знакомы с Расколом, правильно? — Ну, значит, Вы осведомлены о том, что происходит в стране, — Инспектор равнодушно пожала плечами, убирая свой блокнот в карман и забирая у парня свой паспорт. — А что Вы говорите не как местный, по правде говоря, немного напрягает. Чувствуется слишком сильно. Аргентум аж вздрогнул на последних словах Вольторы. Он не думал, что она настолько быстро его раскроет, но, видимо, новосибирская выучка всё-таки давала о себе знать. — Так зачем Вы здесь? — продолжила Ладога, глядя на разведчика. — Хотите предложить мне ещё и за третью сторону поиграть? — Ну, можно и так сказать, — Юрий решил быть с ней предельно честным. Как говорил Гранит, «если тебя раскрыли и не хотят убить, говори честно». — Доверяете? — Вообще нет, — так же честно ответила Вольтора. — По-хорошему, тебя бы Хармсу и отдать, увидишь, что он делает с врагами Республики. — Я Вам не враг, Вольтора, ни Вам, ни Владимиру, — вздохнул форматор. — Если бы хотел, Вы бы уже были в Новосибирске на ковре у Покрышкина. Я предлагаю другое — сотрудничество во благо будущего возрождённой России. Новосибирск для любого гражданина Центральносибирской республики вызывал лишь неприязнь: по сути, там находилась практически вся томская армия, и Пастернаку в своё время пришлось создавать заново вооружённые силы страны из-за мятежа Покрышкина и Шукшина. Вольтора лишь тяжело вздохнула, глядя на Юрия и кивая тому куда-то в переулок. — Попробуешь силу применить, сожгу, — в подтверждение своих слов Инспектор спустила с пальцев пару огоньков. — Я Вам вредить не собираюсь, — Аргентум кивнул, доставая из кармана наручники и передавая ключ Вольторе. — Уж если хотите, то так. — Впервые вижу, чтобы чужой шпион себя арестовывал. Не дотягиваешь уровнем! — усмехнулась Ладога, застёгивая наручники на руках Юрия за его спиной и сопровождая его в переулок. — Не позорная сцена для тебя? — Да нет, — Аргентум хмыкнул, следуя за девушкой. — В конце концов, всё равно у нас путь с Вами лежит в горсад, я за этим, в общем-то, и пришёл. — Всё-таки на свидание навязываешься, — Инспектор фыркнула, идя между домами к городскому парку, стараясь не попадаться под фонари. — Да какое свидание? — вздохнул Юрий. — Меня в Новосибирске девушка ждёт. — Тоже форматор? — Инспектор она. И я Инспектор. Аргентум мой позывной, — отозвался юноша. — Ладога, — кивнула Вольтора. — Будем знакомы, значит.

***

Через полчаса Вольтора и Юрий пришли к городскому парку. Ворота были закрыты, и гуманистка потянулась к карману, чтобы достать ключ. — Да не надо, — Юрий поднял руки, убирая свои наручники в карман. Вольтора даже не услышала щелчок раскрывающегося замка. — Это ради Вашего спокойствия было. — Решил выбрать место потише? — девушка вздрогнула, но старалась всячески показывать свою уверенность и дальше. — Скорее место, в котором Вы сможете поменять судьбу Вашего города. Вот скажите, Вам же не сильно нравятся все эти политические игрища? — Аргентум подошёл к воротам, прижимая замок на них пальцами; тот со скрипом открылся, и парень снял его, вешая на одну из решёток. — Предположим, что Вы моё досье изучили, или составили, и видели, что происходило со мной, — гуманистка прошла следом, тяжело вздыхая. — Почему я и зачем я вообще нужна? — Терпение, Ладога. Я прошу Вас о небольшом лишь терпении. Они прошли поближе к центру парка, где находился искусственный водоём. Юрий покопался в кармане куртки, доставая оттуда небольшое семечко. — Знаете легенду о серебряных деревьях? Или о сребродревах, — спросил юноша Вольтору. — Красивое сказание о том, что эти деревья хранят память и растут от неё. — Мне рассказывали, — Ладога умышленно опустила тот факт, что Владимир давал ей почитать старинные труды по формации и по важным для форматоров природным ресурсам. — К чему ты это? — Это не совсем легенда, — Юрий наклонился к пруду, бросая туда семечко. — Подумайте о тех, кто Вам дорог был, но скончался. Наверняка Вы читали до конца эти сказания. Ей в целом было опасно находиться здесь, хотя Аргентум и был переодет под бастильяра. Что сказали бы гуманисты на это? Что сказали бы люди, завидев Вольтору в парке с другим парнем и зная, что она замужем за тем, кого народ всё ещё побаивался и расценивал скорее как временного союзника, нежели как надёжного товарища? Но раз уж она здесь — пусть так. Узнает, чего хотел этот юноша, да пойдёт домой себе спокойно. А утром доложит Шостаковичу, что у бастильяров в стане завёлся шпион. Ладога прикрыла глаза, мысленно возвращаясь в своё детство. Она толком не помнила своего отца, но хорошо помнила мать: тепло её рук грело сердце Вольторы тёмными ночами, а чтение книг на ночь стало той традицией, которую девушка хотела бы продолжать со своими детьми. Детьми её и её мужа. — Помни, Волти, что даже страшный серый волк в итоге был побеждён охотником, — добродушно смеялась Ирина Тарасовна, укладывая девочку спать. — А теперь спи. — Ну ма-ам! — протянула девочка. — Ну ещё одну-у хочу сказку! — А это, моя милая, уже завтра, — устало улыбнулась женщина, целуя Вольтору в лоб. — Чем быстрее уснёшь, тем быстрее наступит новый день. Вольтора вспоминала и брата, который, кажется, не смог эвакуироваться. Произошло это, пожалуй, самым больным образом: Ирина Тарасовна просто не нашла своего сына в эвакуационной суматохе и всю оставшуюся жизнь винила себя за это, клеймила себя убийцей рода и порой горько рыдала, уходя на всю ночь из дома и возвращаясь лишь под утро — пьяной, с грязной и порванной одеждой. Ладога никогда не сказала бы, что она ненавидела свою мать: с годами чувство ненависти очень сильно утихло, уступив место боли и сожалению. И даже с этим Инспектор научилась жить если не с гордо поднятой головой, то, как минимум, в душевном спокойствии. Миша. Всё, что Вольтора помнила и знала о своём брате — его звали Миша. Ирина Тарасовна скулила в подушку его имя, пока девушка штопала её пальто и чистила его от грязи. Вольтора знала, что он был её старшим братом, разница у них была где-то около года. Её мать попросту потеряла в суматохе коричневатую корзинку, в которой Миша лежал как в люльке, и не смогла найти, а поезд уже отбывал из Москвы вглубь Сибири… — Эй! — она приоткрыла глаза, глядя на Юрия, который дёргал её за рукав. — Смотри, пропустишь! Девушка взглянула на пруд, ахнув: из-под толщи воды пробивался саженец сребродрева. Величественное дерево раскинуло свои синеватые листья, а его белый ствол на глазах становился толще. — Оно правда существует! — воскликнул Аргентум, доставая фотокамеру и делая снимки. — Вольтора, это правда! Инспекторы не врали! — Правда красиво, — прошептала гуманистка, промокая глаза рукавом пальто. — Да это не просто красота! — не унимался парень, делая ещё один кадр. — Это знаешь что значит? — Что? — она повернулась в его сторону, приподняв бровь. — Что все, кто умирал когда-то, живут и помнят нас! И эту теорию Вольтора тоже слышала от своего мужа. — Говорят, при Инспекции по неизведанному был целый отдел или навроде того, состоявший из мёртвых, — рассказывал ей Раскол, сидя на диване и куря сигарету. — Если это правда, то когда мы сможем вырастить семена сребродрева, а они при каждой мало-мальски форматорской организации есть, мы увидим, что расти они будут крайне быстро. — Ты вообще хоть один сребродрев видел? — устало произнесла тогда Вольтора, вытягивая свои ноги и положив их на колени Владимира. — Выдумки это всё. И что даже Печаль толком ничего не говорила тебе, а просто дала какие-то волшебные бобы… Ты же веришь в факты, Вова, а не в сказки про Гулливера. — А я не знаю, — он передал девушке сигарету, и та сделала небольшую затяжку. — Про китов и звезду так же говорили, что это всё больная фантазия сошедших с ума Инспекторов. А, столкнувшись сами, мы в это начинаем верить. — Дай знать, если это тоже окажется взаправду, — улыбнулась Инспектор, передавая своему возлюбленному сигарету обратно. — И я тебе дам знать, если увижу такое. Точно. Надо сказать Владимиру. Это же ситуация, которая требует не просто быстрого, а экстренного вмешательства Раскола. Тот факт, что загробный мир существует, в корне переворачивает фундаментальную теорию формации и, возможно, даже меняет саму суть… — Порталов боишься? — спросила Ладога Аргентума, вновь прикрывая глаза и сосредотачиваясь на их с Владимиром квартире. — Не особо, но я их делать не умею, а что ты хочешь? — приподнял бровь Юрий. — Хочу своего мужа пригласить сюда, — девушка хлопнула в ладоши, открывая портал. — Если боишься, не мешай, а если нет — считай, тебя в гости пригласила. — Ну ладно, — парень вздохнул, проходя вслед за Вольторой в портал.

***

30.10.1962 г. Свердловск, Уральский военный округ Владимир не спал. Форматор сидел и ломал голову над столом, по которому были разложены все полученные Свердловском и Томском донесения. Чёрная Армия не только продолжала своё существование, но и действовала в тылах Уральского военного округа, нарушая линии снабжения клики Рокоссовского. А это было серьёзным делом. Когда за его спиной послышался шорох портала, он положил руку на кобуру, оборачиваясь и осекаясь на полуслове: — Не к месту вообще, Печа- Аргентум и Ладога вышли из портала. Девушка тяжело дышала, но её взгляд был полон сил. — А одного меня тебе мало, — хмыкнул Раскол, глядя на Юрия. — Ты кто такой, пацан? — Да погоди ты! — Вольтора пыталась отдышаться. — Деревья… Правда это… — Какие деревья, Волти? — Владимир непонимающе посмотрел на неё. — Серебристые… Ну как их… Господи, ну помогай! — Инспектор пихнула Аргентума в плечо. — Сребродревы, товарищ Раскол, — кивнул Аргентум. — А я Аргентум, из Новосибирской Инспекции. Тут уже пришла очередь Владимира удивляться. Он широко открыл рот, словно пытаясь что-то сказать, но слова у него так и не выходили. — Вот этот вот… мелкий, — Вольтора подошла к своему мужу поближе, взяв у него со стола чашку с чаем и делая несколько больших глотков, — меня застал на вокзале. Я уж думала, что бастильяр, но он говорит не как они… — Я не мелкий! — обиженно произнёс Аргентум. — Мне, вообще-то, семнадцать на днях стукнуло! — Мелкий, значит, — Ладога приобняла Раскола, передавая ему кружку и глядя на мужчину. Владимир также сделал пару глотков, стараясь прийти в себя. — В общем… Ты прав был, а я мало тебе верила. Думала, что это всё хрень и бессмыслица. Прости. — Да чёрт с ним, «прав» или нет! — форматор выдохнул, положив голову на руку Вольторы. — Ты его посадила где? — Вообще-то это я был, — вмешался в разговор Юрий, но Владимир смерил его взглядом, полным такого холода, что парень аж сглотнул. — В саду городском у нас, на озере, — девушка зарылась пальцами в волосы Раскола, понимая, что такой её визит определённо вызвал в её муже ревность. — И мне этот пацан неинтересен, к тому же, его ждёт возлюбленная в Новосибирске. — И с этим тоже хрен бы. Владимир достал пистолет, наводя его на Аргентума. — Сначала ты мне ответишь на один вопрос, Аргентий или как там тебя, — сказал форматор, поднимаясь со стула. — Как давно ты за моей женой шпионил? Соврёшь, я почувствую и прострелю тебе голову. — С того момента, как Вы явились в Томск, — ответил ему Юрий, подняв руки. — Стрелять толку нет, Вы же одной крови со мной, своих убивать будете? — Ты мне настолько же свой, как немец, — прошипел Раскол, подходя ближе и упирая пистолет прямо в лоб Аргентума. — Вы в Новосибирске предали своих же, а теперь носитесь туда-сюда, пытаясь то ли прибиться обратно к интеллигентам, то ли продаться кому подороже с вашими капиталистическими замашками. Ты лезешь к моей жене, что-то вынюхиваешь, может, вы вообще и на нас собрались двинуться войной? В этот раз Вольтора не останавливала Владимира. Ей хотелось. Ей было жалко юношу, который едва ли порох нюхал в её понимании. Но она помнила, что в последний раз, когда ей стало жалко кого-то настолько же, чтобы останавливать Раскола, оба они попали в больницу. Поэтому гуманистка просто встала за спину своего мужа, выглядывая из-за неё и прижавшись к нему поближе. — Да не хотим мы воевать ни с кем! — выкрикнул Юрий, глядя на форматора. — Мы вообще хотим просто спокойствия и обратно возродить Союз! И капитализм- — Ты сейчас отправишься вместе с нами. А чтобы Ладоге не мучаться, портал я открою, — Раскол прервал Аргентума, проводя рукой в воздухе и открывая портал в томский горсад. — Будешь под дулом стоять, пока я не убежусь, что всё в безопасности. — Хоть сто раз, — вздохнул парень. — Ведите уже.

***

30.10.1962 г. Томск, Центральносибирская республика По ощущениям Вольторы, все перемещения туда и обратно заняли около двух часов. На улице всё ещё было темно — хороший знак: никто не помешал бы форматорам перемещаться туда-сюда. Владимир открыл портал прямиком к озеру, которое он помнил ещё без дерева внутри. Выходя же по другую сторону, форматор вновь открыл рот от удивления. — Ну? А Вы не верили! — воскликнул Юрий, показывая руками на сребродрев. — Надо мне было Вас обманывать ещё! — Утихни, пацан, — Раскол заворожённо смотрел на дерево. — Они, значит, тоже живы… — Кто «они»? — спросила Вольтора, прижимаясь поближе к мужу и позволяя ему обнять её. — Все, кто погибал, Волти, — произнёс Владимир. — Наши люди, наши сограждане и солдаты. Просто они находятся по ту сторону. Значит, война ещё не окончена. Форматор повернул голову в сторону Аргентума. — Как думаешь, немцы в курсе этого? — спросил мужчина Юрия, глядя тому прямо в глаза. — Понятия не имею! Наши об этом ещё не в курсе! — вздохнул юноша, садясь около дерева на землю. — Сейчас Вы знаете да жена Ваша, и я, всё на этом! А утром и люди увидят! Раскол долго молчал, глядя на синеватое свечение от листьев дерева, а затем произнёс: — Беги своим звони, радейка у тебя должна где-то быть. Пусть под любым неформальным предлогом приезжают сюда. Возможно, ты своими действиями только что изменил вообще всю доктрину Инспекции, в том числе и старую. Юрий кивнул, торопливо выбегая из парка — через пару минут его силуэт скрылся за воротами сада. Владимир же повернулся к Вольторе, глядя ей в глаза. — Вольтора, — начал мужчина, говоря достаточно серьёзно. — Ты знаешь, что действительно ценна для меня, и я боялся, что этот момент не наступит. Но я предполагаю, что сейчас наши с тобой родственники нас слышат. — Т-ты к чему? — запнулась девушка, глядя на своего мужа. Видимо, он хотел сказать ей что-то по-настоящему важное. — Мы с тобой скреплены браком обычным, но среди Инспекторов, согласно тем же поверьям, что и о посмертии, было одно: клятва, произнесённая под сребродревом, вечная, — продолжил Раскол, осторожно проводя ладонью по щеке Ладоги. — Ты согласна ведь? Вольторе казалось, что она будет заливаться слезами счастья на своей свадьбе — или когда впервые окажется у Владимира дома, почувствовав, что всё спокойно. Но, на самом деле, она готова была залиться слезами сейчас. Девушка кивнула, промаргиваясь. — В таком случае при свидетелях живых и павших клянусь быть в вечности твоим и лишь твоим, при жизни и после неё, — сказал форматор чуть тише, обнимая возлюбленную покрепче. — И я при всех, кто свидетельствует, клянусь быть в вечности лишь твоей, — прошептала гуманистка, — при жизни и везде после неё. Она уже не контролировала своих слёз. Для девушки это был, пожалуй, один из тех моментов, когда сердце было готово выпрыгнуть из груди, а разум — оставить с единственной мыслью: «теперь это по-настоящему навсегда, бесповоротно и окончательно». Когда Раскол наклонился к Ладоге, прикрывая глаза и касаясь её губ своими, Инспектор поймала себя на мысли, что в парке стало чуть холоднее. Однако этот холод не нёс какого-то вреда, скорее он напоминал ощущение чьего-то присутствия рядом. Лишь души погибших на землях Сибири свидетельствовали, что здесь, в Томске, люди смогли опровергнуть саму смерть. Это не было слишком поздно или слишком рано — это было ровно в тот момент, когда истерзанной десятилетиями войн России, укутавшейся в саван нового Смутного времени, нужно было знамение, вселяющее надежду в сердца и умы её граждан: война против кайзеризма не окончилась поражением в 1944-м — это была просто затянувшаяся передышка перед вторым раундом.