Детство и Драконы

* — Флешбеки              _______________________________ * Майк и Уилл расположились на полу в «замке Байерсов»: так все называли крохотную постройку, сколоченную из досок и поленьев, скрытую от посторонних глаз в лесу, рядом с домом Уилла.  Когда-то Джонатан и маленький Уилл вместе построили этот замок после ухода отца из семьи, во время семейной депрессии.  Майк, прислонившись к стенке, крутил в руках кубик Рубика, оставленный Дастином, а Уилл рисовал.  Стояло лето. Сквозь щели в стенах пробивался свет, снаружи от ветра шумела листва и пели птицы. Было душно, пахло нагретым деревом и травой. Скоро должны были появиться Лукас и Дастин с пакетами из магазина, а пока Майк ловил себя на том, что надеется — они задержатся ещё немного, потому что и так хорошо. Кубик Рубика не собирался, но Майк на самом деле не старался. Он бессмысленно вертел его в руках и иногда поглядывал на Уилла.  Уилл лежал впереди перед ним, на животе, болтая ногами в воздухе и был полностью увлечен процессом. Вокруг валялись цветные карандаши и рисунки. Листы бумаги подрагивали от сквозняка, залетающего внутрь, но сил у него не хватало, чтобы поднять и раскидать их в воздухе. Майк сзади замечал, как Уилл, делая паузу в рисовании, то склоняет макушку в одну сторону, то в другую — пытаясь увидеть картинку под разными углами, опершись локтями о пол; как его прямые волосы иногда касаются плеч; как слегка напрягается его спина, когда карандаш скользит по бумаге, как двигаются лопатки под его футболкой от движения рук, когда он меняет один цвет карандаша на другой.  — Эй, Уилл… что рисуешь? — нарушил тишину Майк.  Уилл оглянулся на голос, улыбнулся и чуть сдвинул лист в сторону, будто приглашая подойти, посмотреть. Отложив кубик, Майк прямо на коленках придвинулся вперёд, склонился и коснулся плеча Уилла. Он смотрел на рисунок сверху, но одновременно был весь сконцентрирован на этом прикосновении.  — Это мы? — спросил он, заинтересованно.  — Да! Вот ты в доспехах, Лукас в шлеме и Дастин с мечом, а вот это я…  — Отсвечивает!  Майк внезапно ухватился за оба плеча Уилла пальцами, выпрямил ноги и навалился на него сверху всей своей худощавой грудью, щурясь и нарочно делая вид, что ничего не может разглядеть.  Уилл захохотал, мягко сопротивляясь, чтобы совсем не оказаться придавленным к полу.  — Майк!  — Что? — Майк поднял брови, едва сдерживая улыбку, — Мне правда не видно! Не шевелись!  Он наклонился ближе, прижался щекой к волосам Уилла и застыл, вдыхая едва уловимый запах. Щеке стало мягко, немножко щекотно, а телу тепло. Уилл послушно перестал шевелился, пальцами водя по краешку рисунка.  — Очень красиво, — наконец сказал Майк всё рассмотрев. — Спасибо, — тихо ответил Уилл.  Майк не видел его лица, но почувствовал, что он улыбается.  Потом Майк потянулся вперёд, от этого, случайно, всего на секунду, вжимаясь носом в его волосы, и осторожно сжал лист пальцами за край, рядом с рукой Уилла. Их предплечья соприкоснулись. — Подаришь мне? — спросил он не громко.  — Конечно, — Уилл ответил не задумываясь.  Майк аккуратно потянул рисунок и наконец выпустил Уилла из-под себя. Он остался сидеть на коленях, разглядывая их четверых в сказочных образах, когда Уилл повернулся к нему и сказал: — Можешь взять все рисунки, которые тебе понравятся. Я ещё нарисую!  Жадность ко всему, что ему нравится, была отличительной чертой Майка Уиллера — тогда он забрал всё, что было. Теперь он держал в руках целую стопку листов с рисунками Уилла, сидел на диване в подвале и медленно перебирал их один за другим.  С тех пор как Уилл пропал, прошла уже неделя, а новостей о нём не было.  В школе начали ходить слухи, которые никто не мог подтвердить. Майк предпочитал им не верить. Говорили, что Лео из параллельного класса нашли мёртвым у реки. Сердца внутри не было — вместо него соль. Он хорошо сохранился, потому что всё тело было ею пропитанно. Другие ученики видели, как люди в форменной одежде тщательно осматривали каждый камень и куст возле берега, фотографируя и измеряя всё вокруг. Говорили, что в городе орудует маньяк, который похищает детей и что Уилла уже нет в живых. Полиция нашла велосипед Уилла в тот же самый день, когда Майк с Лукасом и Дастином нашли странную девочку в лесу — фонарик на нём был сломан. Но Майк не верил, что Уилл мёртв, это не допускалось в его голове.  Он взял следующий лист и посмотрел на очередной рисунок. На нём был дракон — с круглыми глазами и языком, торчащим в сторону. Майк вспомнил, как Уилл старательно его рисовал, но тот получился не страшным, а смешным. Тогда Майк сказал, что это самый глупый дракон в мире, а Уилл ответил, что так даже прикольнее. Майк сжал лист сильнее, чем собирался, и быстро разжал пальцы, испугавшись оставить заломы. Тишину подвала нарушил осторожный стук в дверь. Это была Кэрол, она же миссис Уиллер, его мама. Аккуратно открыв дверь, она спустилась по лестнице вниз. — Майкл… — тихо позвала она, — Можно?  Майк кивнул, не отводя взгляда от бумаги. Миссис Уиллер села на диван рядом с ним. — Ты так долго сидишь один, — ласково начала она, глядя на то, как руки сына бережно держат стопку рисунков, — Я вижу… что тебя что-то тревожит. Майк промолчал, не поднимая глаз.  — Это из‑за Уилла, да? — осторожно спросила миссис Уиллер, — Я знаю, тебе страшно и грустно… Ты переживаешь за друга. — Я просто не понимаю почему никто его не ищет, — почти перебивая, ответил Майк.  — Все ищут его, милый, весь город, — убедительно начала она, — Люди собираются в группы и прочесывают леса в округе, полицейские допрашивали даже нас, даже наших соседей!  — Тогда почему они его не нашли? — взорвался Майк, — Если бы они все искали Уилла по-настоящему, они бы нашли его. Хоккинс маленький!  — Майкл… — начала миссис Уиллер, но её сын уже отвернулся к рисункам, давая понять, что не настроен обсуждать это дальше. Она вздохнула и осторожно положила ладонь ему на плечо.  — Я просто хотела сказать тебе… что если ты захочешь поговорить... о том, что чувствуешь, ты всегда можешь обратиться ко мне. Я выслушаю тебя, ладно? Я всегда буду рядом.  В её речи было много пауз для подбора слов. Майк, наверное, в силу возраста пока плохо считывал эмоции, но что-то почувствовал.  Он вдруг посмотрел на маму, вгляделся в её лицо. Оно выражало обеспокоенность чем-то неочевидным. В нём было сочувствие или даже жалость. Она говорила так, будто с ним, с Майком, была какая-то незримая проблема, которую он сам не замечал, а она — как взрослый — видела, но не называла. Потому что он слишком мал, чтобы разобраться. Слишком мал, чтобы понять. Миссис Уиллер уже хотела встать с дивана, когда Майк потянул её за руку.  — Мам, а с той девочкой из леса что?  — С девочкой? — переспросила она, задумавшись, — А, с ней… всё в порядке. Думаю, она в безопасности. — Она сбежала от плохих людей? — Вроде того… — лёгкая улыбка коснулась губ, как попытка успокоить, — Выяснилось, что она ребёнок сумасшедших сектантов. — Сектантов? — сморщился Майк. Он смутно понимал значение слова. — Да… — она тут же осеклась и неловко поправила волосы, — Я зря это сказала. Майк замолчал, раздумывая над сказанным. Миссис Уиллер посмотрела на него успокаивающе: — Не бери в голову. Всё плохое позади. Теперь ей ничто не угрожает. Майк недоверчиво нахмурился.  — И поднимайся наверх, — добавила она, вставая, — Тебе нужно поесть, ты пропустил ужин. Чем сильнее Уилл слабел, тем больше Генри себе позволял.  Чем больше проходило времени, тем сильнее Генри хотел ощущать его. В первый день после омовения с чтением молитв Генри молча переодел Уилла в белую одежду — широкую футболку и шорты — и отвёл его в комнату, маленькую и похожую на тюремную камеру. Он сказал, что изоляция нужна для чистки сознания, показал, в каком углу справлять нужду в ведро, бросил одеяло на старый матрас и ушёл оставив его в одиночестве.  Он дал Уиллу рацию, как игрушку — теперь по ней тянулась длинная трещина. Еды не дал. Всё время повторял про очищение: только вода, две литровые бутылки с солёным привкусом.  Пустота в животе сначала болела, потом стала привычным фоном, а затем её место заменила дикая жажда, слабость и дурнота. Уилл пытался выбить деревянную дверь, которая казалась хлипкой на первый взгляд. Такие ставили в комнатах старых домов и называли «хлопушками» — за характерный хлопок при закрытии и дешевизну. Он даже слышал щелчок металлической щеколды с той стороны, когда Генри выходил, а значит только на ней эта дверь и держалась. Но Уилл был маленьким мальчишкой и не мог справиться с препятствием. Дверь не поддавалась — глухая, как бетонная стена. Плечо превращалось в синяк. Часами Уилл лежал и смотрел в потолок, где штукатурка местами отходила от поверхности.  В тишине, заполнившей всё вокруг, существовал только один звук — дыхание. Чтобы не сойти с ума, Уилл иногда включал рацию, к счастью, она ещё работала. Он слушал её белый шум или пел песню, которую прошлым летом ставил для него Джонатан, пока пальцы водили по трещине на корпусе устройства.  Он представлял, что просто спит в подвале у Майка и тот скоро аккуратно его разбудит. Они пойдут играть в «Подземелье» вместе с Дастином и Лукасом, будут перекрикиваться, сгибаться от смеха, терять фигурки на полу и снова их искать. Потом миссис Уиллер наверху разругается, потому что они засиделись, и он поедет домой. Дома будет мама. Будет Джонатан. Они обнимут его — как будто ничего плохого не случилось, по очереди или даже сразу вместе, и всё будет хорошо. Начиная с третьего дня Генри приходил раз в сутки, чтобы «проведать Уилла», как он это называл и дать новую бутылку. С каждым разом солёный привкус ощущался всё отчётливее: язык немел, горло щипало, после глотков во рту оставалась тяжёлая сухость. Уилл пил всё медленнее и медленнее, но выпивал до конца, потому что очень хотелось и пить, и есть.  Само «проведать» начиналось одинаково. Прикосновение ко лбу — будто проверка температуры. Потом ладонь скользила по щеке, задерживалась, касалась шеи. Рука, несоизмеримо большая, по сравнению с Уиллом, залезала под хлопковую футболку, якобы послушать сердце, водила по коже, сжимала. Уиллу было мерзко.  Один раз он попытался выкрутиться из рук Генри, но тот так сильно приложил его к стене головой, что из глаз посыпались звёзды. Страшнее всего было потом: Генри плакал над ним около часа, осторожно ощупывал голову и проверял, нет ли крови. Именно тогда Уилл понял, что столкнулся с настоящим психом.  На пятый день, когда ноги сводило судорогами и любые движения становились пыткой, Генри позволил себе лечь рядом с Уиллом и трогать его лёжа. Только касания — он не целовал и не лез ниже. Казалось, можно терпеть.  На шестой день терпеть стало невыносимо.  Уилл чувствовал себя хуже с каждым днём. Шёл примерно седьмой — он точно не знал. Время тянулось, как густая смола.  Он сидел, подтянув колени к груди, и тихо напевал. На этот раз, когда вошёл Генри, он не вскочил. Реакции тела не было, оно сильно устало.  — Пей, — Генри подошёл и протянул новую бутылку солёной воды, глядя сверху вниз с пустым, почти карикатурным безразличием. Таким он был бо́льшую часть времени — как ростовая кукла, застывшая в витрине. Но одно прикосновение к коже Уилла, и всё в нём щёлкало, менялось. Безумие. Уилл поднял голову, посмотрел на жидкость. Потом — на Генри. — Что с другими детьми? — голос прозвучал хрипло, будто не его.  Мысли о двух мальчиках с фотографий не оставляли Уилла в покое всё время плена. Генри присел на матрас, головой поравнявшись с Уиллом. — Думаешь о других даже сейчас? — он приподнял брови, показывая интерес, от чего Уилл пожалел о своих словах, — Ты так подходишь мне! Уилльям, ты подходишь мне больше, чем я думал. Тяжёлая рука накрыла колено Уилла, глаза тут же загорелись. Ладонь задержалась не на долго, сползла вниз, переместилась на лодыжку и сжала.  Уилл сглотнул остатки слюны, которой почти не было из-за обезвоживания и в ужасе застыл. Генри, не отводя взгляда, резко дернул его за ногу вниз. Тело Уилла выпрямилось и с глухим стуком сползло на матрас, прочертив по стене головой. Он издал шипящий звук, в перемешку с тихим стоном боли. Генри перевалился через Уилла, зафиксировал его ногами и навис над ним. Детские пальцы упёрлись в плечи, стараясь оттолкнуть от себя, но сил не хватало.  Рука легла на середину узкой мальчишечьей груди и надавила,  стала медленно скользить по ткани вниз и остановилась внизу живота. Большой палец стал поглаживать полоску оголившийся кожи у края футболки. Мышцы в том месте непроизвольно сократились. Сердце Уилла забилось быстрее, дыхание отнялось, грудь тяжело опала.  Дальше должно было быть что-то страшное, но Генри замер. Выражение его лица вдруг изменилось, стало напряженным, как у человека прокручивающего в голове внутренние диалоги. Он выдохнул сквозь сжатые зубы, словно боролся сам с собой.  — Рано.  С этими словами Генри перевернул Уилла на бок, лёг за ним и прижался. Послышалось копошение, за ним резкий лязг пряжки ремня, короткий скрежет расстегнувшейся молнии.  Уилл не шевелился. Дышать боялся. Схватив его за подвздошную косточку, выступающую чуть выше резинки шорт, Генри делал что-то с собой за его спиной. Уилл примерно догадывался, что, но полной картины не представлялось, он был мал для таких вещей.  Дёрганья сзади нарастали, хватка на тазовой кости сжималась, звуки становились мокрыми, хлюпающими.  Обнажённая кожа чувствовала его руку слишком сильно. Уилл зажмурился. Спиной он ощущал каждое движение — сквозь ткань, сквозь напряжённые мышцы.  Генри прислонил лоб к его затылку. Дыхание горячей волной расползлось по шее, оно стало прерывистым и громким. Скрип куртки сопровождал каждое движение. Уилл подумал, что этот звук останется с ним навсегда.   Закончив самоудовлетворение, он вытер руку об одеяло и перевернул Уилла. Тот больше напоминал куклу, чем живого ребёнка. Руки и ноги раскиданные на матрасе мелко дрожали, сухие губы приобретали белый оттенок.  Генри застёгивал штаны, поправлял кофту. Он не торопился. Когда покончил с этим, перехватил обмякшую руку Уилла и прижал её к своей щеке — ладонь вжалась в грубую щетину. — Ты добрый и послушный мальчик, — воодушевлённо прошептал он, не отрывая от Уилла восторженного взгляда. Потом осторожно опустил его руку на матрас, перевернул ладонью вверх и вложил в неё литровую бутылку. — Мы с тобой спасём этот мир, — он склонился над Уиллом и обжёг лицо своим шёпотом, — Мы — добро.  Генри вытер слезу с его щеки, погладил по голове и направился к выходу. — Генри.. Уилл сам не верил, что окликнул его. Тот обернулся, явно в замешательстве. —  Принеси... кое-что?  Пауза повисла между ними. Смелость Уилла была оправданной — в тот миг осознание накрыло его с головой: всё, что он скажет или сделает, уже не изменит хода событий. Генри его не отпустит. Он останется в этом подвале. — Что же? — спросил Генри.  Уилл, вытер лицо тыльной стороной руки и закрыл глаза, не громко прошептав, чего он хочет. Генри подумал немного, потом взглянул на Уилла.  — Хорошо, — наконец сказал он.  Позже, тем вечером Генри зашёл второй раз. На пол, рядом с матрасом, где Уилл лежал в той же позе, он положил тонкий чёрный блокнот и карандаш. Он не делал больше ничего. Кошмары на сегодня закончились. — Не забывай про воду, — в который раз напомнил Генри, прежде чем уйти.  Оставшись один в подвальной тишине, Уилл сел, тронул дрожащими пальцами почти полностью зажившую коленку, разбитую на участке Мистера Смита, и потянулся за блокнотом.  В школе между уроками Дастин рассказал Майку то, что он слышал от своей мамы, которая слышала ещё от кого-то: странная девочка, найденная ими в ночь поисков Уилла, теперь живёт у Хоппера. Шериф будто бы взял над ней временную опеку. Мысль об этом не отпускала Майка весь день, ни в школе, ни после занятий.  Разговоры о маньяке в Хоккинсе заставляли родителей становиться тревожно-осторожными, и детям почти запрещалось бродить по городу одним. Всеобщее беспокойство затронуло и Кэрол Уиллер, поэтому Майк пошёл на хитрость. Он уломал Лукаса подтвердить, что останется у него в гостях, а сам, надеясь поговорить со странной девочкой, после школы отправился к дому Хоппера. Все в городе знали, что их шериф живёт в старой хижине глубоко в лесной глуши, один, как настоящий отшельник. Ходили разговоры что семейная трагедия сделала его нелюдимым. Майк сомневался в своих действиях, но чувствовал, что ему нужна эта девочка. Она не давала ему покоя. Ему казалось, что она может открыть то, что скрыто от всех, и рассказать что-то важное. Он направлялся к хижине без особого страха быть замеченным: в обед Майк видел машину Хоппера у газетного киоска и не сомневался, что шериф сейчас читает сводку новостей сидя в кафе напротив и, как всегда, жуёт пончик.  Доехав, Майк бросил велосипед у ближайшего к хижине дерева и подбежал к окну. Он приложил руки к мутному стеклу, чтобы избавиться от бликов и заглянул во внутрь.  Внутри было полутемно и не слишком уютно. Старые доски стен и пола местами рассохлись, узкое окно пропускало блеклый дневной свет, который ложился на них пятнами.  Она сидела рядом с диваном, собирала пазлы на коврике, погружённая в свои мелкие детали. Эта девочка действительно была там. Майк испытал тихую радость победы. Он крепко схватился за края старой деревянной рамы и несколько раз попытался поднять ставни, скользящие по рельсам снизу вверх, но они не поддавались. В конце концов ему пришлось стучать – он старался быть не громким, чтобы не испугать. Она обернулась на стук и подошла к окну. Свет дневных лучей скользнул по коротким волосам и по-детски мягкому лицу, когда она взглянула на Майка сквозь стекло. Было заметно — она его узнала. Немного замявшись, девочка всё-таки осторожно сдвинула ставни вверх и открыла проход. — Спасибо, — прокряхтел Майк, переваливаясь с улицы в комнату.  Когда он приземлился, под обувью раздался едва слышный скрип старых досок. Девочка отступила на шаг назад, уступая Майку пространство, пока он отряхивался от невидимых пылинок и оглядывался по сторонам.  — Я Майкл, — он протянул ей ладонь в знак приветствия,— но друзья зовут меня Майк. А тебя как зовут?  Майк пытался быть дружелюбным и подбирал интонации. Девочка перевела взгляд с его протянутой руки на лицо, затем осторожно, почти не сжимая пальцев, пожала ладонь. — Джейн. — Круто… — неловкая улыбка мелькнула на лице Майка, он опустил руку. Возникла пауза, — Эм… так ты сейчас живёшь у нашего шерифа? Теперь на Джейн было надето белое платье в цветочек, и она больше походила на девочку чем там, в лесу, однако вела она себя точно так же, как и раньше. Она молчала. Не возмущалась, что незнакомый ребёнок забрался в дом, где она сейчас живёт, не спрашивала зачем здесь Майк и что ему нужно, а просто молчала. Это казалось странным.  — Ты же помнишь меня? Мы нашли тебя той ночью… Снова тишина.  — Эм, Джейн, в общем... — Майк запнулся и неловко взъерошил волосы на кудрявом затылке, — Я ищу друга, ты знаешь, с той фотографии. Помнишь в лесу, когда ты увидела Уилла на снимке… Точнее, кулон, который мы нашли… Майк сбивался, пытался собрать мысли, но они прыгали от него, как бешенные кролики, и не хотели выстраиваться в понятное предложение. Ему было волнительно и необычно, и она так смотрела на него — так долго и безотрывно. Девочки на Майка ещё никогда так не смотрели. Это смущало.  — Ты тогда сказала… — Беда, — опередила она.  Майк вздрогнул, пришёл в себя, словно это слово ударило его током.  — Да, да, — поспешно откликнулся он и подался вперёд, — Ты сказала, что Уилл в беде. Что ты имела в виду? Девочка опустила взгляд в пол, потом подняла его и снова стала смотреть и молчать. Майк обречённо поджал губы. Он ненавидел и патологически не умел ждать. Родители всегда отчитывали его за это.  Мама начинала нервничать каждый раз, когда он теребил салфетки, стучал пальцами по столу или ёрзал на стуле, ожидая, пока поставленный в духовку пирог наконец испечётся; а на рыбалке с отцом Майк однажды так устал ждать, пока клюнет хоть одна рыба, что внезапно полез в воду босиком, пытаясь достать её руками. Естественно, утопил половину снастей и сам промок до нитки. Вот и сейчас ему казалось, что каждая секунда ожидания Джейн растягивается бесконечно. Он выдохнул носом, изо всех сил стараясь сдерживать себя и не торопить девочку, чтобы та ему хоть что-то рассказала.  — Шерифа тут нет, так что... — Майк так и не дождался, — У нас же есть немного времени? Давай сядем и ты мне всё расскажешь? Джейн согласилась.  Они сели на полу, перед радужными пазлами, возле дивана. Говорил в основном Майк. Джейн больше кивала и качала головой. Она плохо разговаривала, словно робот. Однако Майк теперь знал почему: она и вправду сбежала от плохих людей, где её держали в изоляции от внешнего мира — Джейн практически ничего о нём не знала. Там в лесу, когда они с Лукасом и Дастином нашли её — это был побег.  — Плохие люди… Сектанты? — вспоминая слова матери, спросил Майк. Она утвердительно кивнула.  — Так ладно. Что они ещё делали с тобой? Они могли забрать Уилла? Где он может быть? — Майк осыпал Джейн вопросами, хотя уже понимал, что она не сможет ответить так подробно, как он хочет. Видимо, Джейн тоже понимала: она приложила палец к губам, намекая быть тише, а затем этим же пальцем указала на письменный стол Хоппера, весь заваленный бумагами, папками и газетами. Бог знает, сколько времени он копил эту кучу. Майк намёк понял, подлетел к столу и озадаченно осмотрелся. Поверх разбросанных документов он увидел папку со свежей датой и подписью «дело№» без продолжения.  Внутри это оказалось оно, то, что Майк искал. Дело о пропаже детей в Хоккинсе — он не мог поверить.  На миг Майк задумался. Забирал ли Хоппер домой все дела, над которыми работал, или это осталось здесь, потому что Джейн каким-то образом помогала ему понять, что делать дальше? Он перелистывал страницы осторожно, двумя пальцами, чтобы не оставить много отпечатков. Майк понятия не имел, как именно снимают отпечатки, но был уверен: Хоппер умеет и он засадит его. В голове Майка отчётливо маячил судебный процесс, в котором ему предъявляют обвинение: «суёт свой длинный нос куда не следует» и выносят приговор: тюрьма. Настоящая, с решётками, баландой и мужиком по кличке Бык, который не любит выскочек. Но с каждой новой страницей глаза Майка расширялись всё больше. Он перестал следить за пальцами и отпечатками. Дело содержало много всего: фотографии людей в белых одеждах, кучу фотографий детей с бритыми головами в странных помещениях. Между фото лежали распечатки с религиозными цитатами и символикой. Там был круг, разделённый на две части с трещиной внизу — точь-в-точь как на найденном кулоне. Некоторые слова в тексте были обведены красным, рядом стояли короткие пометки чужим, неразборчивым почерком, наверное, Хоппера.  Ещё Майк увидел газетную вырезку с кричащим заголовком: «Религиозная группа отрицает обвинения», а потом, на другой странице, вклеенную в дело фотографию Лео, его тела.  Оно лежало на мокрой траве, освещённое резким дневным светом. Грудная клетка была вскрыта — неаккуратно, варварски, — рёбра раздвинуты, внутри непонятная багрово-розовая каша из соли. Майк вспомнил разговоры между учениками в школе. Внутри что-то оборвалось. Лицо Лео на снимке было почти таким же как в жизни, разве что похудевшим, просто застывшим, слишком спокойным, словно он не понял, что с ним произошло. К горлу подкатила тошнота, желудок сжался. Майк однажды такое видел в фильме ужасов, но это было не кино. Это был реальный парень, которого он знал и не раз видел в школе.  Он машинально пролистнул страницу дальше, боясь, что взгляд зацепится за какую-нибудь деталь — и уже нельзя будет забыть. Захотелось скорее это закончить. На последней странице, перед заключительными отчётами, он увидел фотографию велосипеда. Это был велосипед Уилла.  Сглотнув и немного подумав, Майк захлопнул папку. Он положил её ровно так же, как она лежала, но перед этим вытащил вложенную в неё брошюру с заголовком «Учение Цикларис» и засунул в карман своей толстовки. — Ты всё равно продолжишь его искать? Майк оглянулся на Джейн, оказывается она всё это время стаяла позади и смотрела материалы через его плечо. Скорее всего она уже видела «дело№», но в больших карих глазах всё равно стояли слёзы. Не до конца понимая причину её эмоций, Майк слегка качнул головой.  — Мы с Уиллом — друзья, я не могу иначе, — он звучал тише, чем раньше. Сказав спасибо за помощь и спустившись через окно на землю, Майк опустил стекло в раме и взглянул на Джейн сквозь мутную поверхность. Она уже не казалась ему странной — скорее даже прикольной. Особенно стрижка крутая. Он подумал, что они с ней тоже вполне могли бы стать друзьями, когда всё закончится. Когда Уилл найдётся.  Уилл найдётся.  Майк ехал на велосипеде домой. Щёки обжигала солёная влага, текла сама по себе. Он вытирал её рукавом иногда.  * В доме Байерсов с силой захлопнулась входная дверь. Этот звук ещё долго отдавался в голове Уилла, даже когда отец вроде как уехал прочь на своём дряхлом «Фольксвагене». Так было всегда, когда он появлялся. Короткий разговор с мамой неизменно превращался в ссору: обрывки фраз, резкие слова, повышенные голоса, шаги, мечущиеся из комнаты в комнату.  Уилл в такие моменты старался не выходить и не попадаться отцу на глаза. Это всё равно не спасало — он всегда слышал что-нибудь громкое грубым пропитым голосом, от чего внутри становилось тесно и больно.  Именно от отца он впервые услышал слово «педик», так и не поняв тогда, за что и почему оно было сказано именно ему. Из-за отца Уилл изо всех сил старался быть лучшим сыном для Джойс, и именно из-за него полюбил рисовать.  Сидя перед альбомным листом в своей комнате, Уилл выводил карандашом неровные линии. Внизу на кухне полчаса как стало тише, но он не спускался и не шёл смотреть, ушёл ли отец окончательно.  — К тебе пришёл Майк, — спустя время постучала в дверь миссис Байерс.  Она зашла, поцеловала сына в тёплую макушку и тут же ушла, не хотела, чтобы он видел её заплаканную. От этого Уиллу стало нестерпимо тоскливо. Он любил мать, он был её мальчиком.  Не отрываясь от листа бумаги, Уилл слышал, как Майк поднимается в обычной манере, торопливо перескакивая через ступеньку.  — Там Лукас ждёт внизу, — он зашёл в комнату, — Мы заехали за тобой… Дастин звонил, сказал ты отказался сегодня играть в «Подземелье». Что-то случилось, да?  Уилл промолчал и не повернулся, не был в состоянии говорить.  Майк за его спиной цокнул языком. Послышался скрип пружины матраса: он сел на кровать. — Знаешь мой отец тоже невыносимый. Не такой говнюк как твой, конечно, но с ним тоже тяжело. Так что я тебя понимаю.  Карандаш на секунду замер, затем продолжил свои движения. — Как ты узнал? — спросил Уилл, всё ещё глядя в лист. — Видел его развалюху по дороге сюда. Что ты рисуешь? Это лес?  Он подошёл ближе, заглянул через плечо. — Из мультика Хоббит, — тихо ответил Уилл, — Это успокаивает. Майк наклонился ещё чуть-чуть, ненадолго Уилл почувствовал его дыхание над ухом. — А хочешь нарисуем твоего отца в тупом костюме гнома? — оживился Майк, отпрыгнув и суетливо что-то начал изображать за его спиной, — Вместо шляпы — гриб, и бороду, которая застряла в двери.  Уилл фыркнул — а, обернувшись, увидел Майка, размахивающего руками и строящего из воздуха гномьи шляпы. Это было так по‑дурацки, что Уилл не смог сдержать смешка: уголки его рта сами приподнялись. — Когда плохо, нужно рисовать то, что любишь, Майк, — сказал он и, качнув головой, вернулся к рисунку, — Мой отец в костюме гнома меня смешит… и злит, а не успокаивает.  — Я пытался, — хмыкнул Майк, признавая поражение.  Он помолчал пару секунд. — Так что… ты пойдёшь играть? Уилл медленно покачал головой. — Нет. Сегодня без меня. Майк вздохнул — тихо, без обиды. — Ладно. Он вышел в коридор.  Уилл сменил карандаш, сосредоточенно выводя новую линию, когда услышал щелчок рации в коридоре и голос Майка: он говорил Лукасу что сегодня игра отменяется.  — Конец связи! Уилл обернулся, а Майк как ни в чём не бывало зашёл обратно, закрыл дверь и плюхнулся на его кровать, подпирая голову рукой. — Мама всё равно собиралась делать уборку в подвале, — сказал он, поймав на себе непонимающий взгляд，— Так что сегодня я побуду с тобой, посмотрю, как ты рисуешь.  Уилл рисовал в блокноте, прижимаясь к стене спиной и с трудом фокусировал зрение на линиях — они расплывались, как и пространство вокруг. Каждое движение отдавалось мелким дрожанием, будто внутри него бесконечно пересыпали океан мелких камней. Мышцы сводило. Он так сильно потел, что футболка полностью промокла, а пряди волос слипались на лбу. Было ощущение что сердце иногда пропускает удар. Он чувствовал, что вроде как умирает.  Когда зашёл Генри, Уилл быстро, насколько позволяло его состояние, спрятал блокнот под бедро, закрыл глаза и откинул голову назад, не в силах держать её прямо. Мир вращался. Генри замер посреди комнаты, молча оценивая бледного, изнурённого Уилла. Рядом стояла нетронутая бутылка с прошлого дня. — Ты не пил воду, — сухим фактом кинул он.  Уиллу не хватало сил говорить. Он тихо дышал сухими губами и не отвечал.  Генри потёр переносицу, подошёл и сел рядом с ним на матрас.  От него потянуло уличной прохладой, будто куртка впитала осенний воздух снаружи — это слегка привело Уилла в чувства. — Я отпустил твоего брата на Новую луну, за день до твоего прихода. Мы не можем задерживаться.  С этими словами Генри взял бутылку, открутил крышку и поймав Уилла за подбородок стал вливать в него воду. Уилл рефлекторно сделал несколько глотков, после чего скривился и неловко повалился на бок, почти скатываясь с матраса. Голова бессильно свесилась вниз, руки вцепились в край. Желудок болезненно свело, и его стошнило. Он закашлялся и так и остался лежать.  Сначала Генри недовольно цокнул языком, но потом, углядев в воде и желчи, растекающейся на полу, примесь крови, его глаза загорелись.  — Вау, Уилл, мы можем уложиться раньше срока.  Он погладил Уилла по плечу, будто одобряя, но тут взгляд зацепился за чёрную обложку блокнота и лежащий рядом карандаш. Бегло пролистав блокнот, Генри резко отбросил его в сторону, явно раздражённый рисунками.  — Не увлекайся этим, — сказал он непривычно грубо. Голос изменился, стал на тон ниже, — Ты должен оставаться чистым. И помыслами тоже. Соль очищает тело, а помыслы — сердце.  Уилл всё ещё кашлял, когда Генри привёл его в вертикальное положение и пальцами зачесал мокрые волосы назад, как часто это делала мама. Джойс любила волосы сына — густые, мягкие, падавшие на лоб. Она считала, что чёлка придавала Уиллу почти трогательную детскость. Стоило кому-то заговорить о более короткой стрижке, она лишь качала головой, напоминая, что вырасти он ещё успеет, а детство — то немногое, что не стоит торопить. Поэтому у Уилла всегда была эта неловкая стрижка «под горшок», к которой он давно привык и о которой почти не задумывался. — Придётся снова принять ванну, — вздохнул Генри, поднял Уилла с матраса и крепко прижал к себе. Голова Уилла кружилась, пока Генри держал его на руках, и всё вокруг казалось зыбким. Но вопреки всем пыткам над телом и разумом, Генри не мог завладеть его сердцем: в хаосе этой рассыпающейся реальности мысли Уилла всё ещё цеплялись за блокнот.