Ирония судьбы, или С легким паром!

Ремус растерянно смотрит в сторону коридора и с огорчением распускает замок рук за шеей Сириуса и идет открывать. В глазке выглядывает рыжая копна, и напряжение затягивает его с ног до головы. Он открывает. Фабиан вскидывает к нему лицо, и его глаза тут же наполняются тем знакомым теплом. Ремусу неуютно, но он отходит, чтобы жених зашел. — Реми, прости, я погорячился. — Да ничего… Фабиан целует его, и вроде это то, как и должно быть на самом деле. Сириус, этот незнакомец, появился в квартире случайно и так же быстро уедет. А Фабиан останется. Как в песне. — Подожди, он все еще здесь? — восклицает Фабиан, когда видит у подоконника одиноко стоящую фигуру. — Не выпущу же я его на улицу, Фаб! Рейс только в семь утра. — А я гляжу, вы хорошо устроились. Поужинали тут… — Что же нам, голодными сидеть? — Ремус пытается разрядить обстановку улыбкой. — Тоже верно. И что же, сидеть скучать? Музыку вон включили. Молодцы. Он хватает Ремуса за запястье, заставляя его ойкнуть от боли, приближается к его уху и тихо спрашивает: — Так тебе его уже жалко? — Слушай, это варварство — отпускать человека пешком до аэродрома. В конце концов, в какой-то мере он тоже жертва ситуации… — Теперь ты его защищаешь! — он дергает сильнее. — Признавайся, у вас с ним что-то было? — Как вам не стыдно! Они оба поворачиваются на Сириуса, вставшего рядом с Ремусом и с вызовом смотрящего на Фабиана. С вызовом и презрением. — Вас никто не спрашивает, замолчите ради бога, вас никто не просит вмешиваться! — умоляет Фабиан. — Если вы любите мужчину, вы должны доверять ему. Ремусу не в чем перед вами оправдываться. Ремус замечательный парень… как человек. Он умен, он готовит прекрасно. Я ел! — Ремус, прошу, уйми этого типа, — еще немного, и злость Фабиана точно выкатится наружу. — Он тактичен. Он красив наконец. А вы ведете себя как… извинитесь перед ним щас же! — его хватают за грудки. Фабиан накидывается на него, бьет кулаком куда-то в печень, Сириус сворачивается от резкой боли. Ремус пытается вмешаться, но крепкая хватка заставляет Фабиана свалиться с ног. Сириус садится на него сверху и с трудом заламывает его руку за спину, глядя на раскрасневшееся лицо. Голос Ремуса еще кричит на них где-то над головами, и Сириусу кажется, его вены зудят от адреналина. — Осторожней, вы мне щас руку сломаете, — шипит Фабиан. — Как сломаю, так и починю. — Прекратите, хватит этого немедленно! Сириус хорошенько топчется на Фабиане, прежде чем встать. Тот поднимается с дико недовольным лицом. — Уходите оба. Живо! Сириус вскипает, но не возражает. Они оба надевают куртки и мешкаются у порога. — Только после вас. — Нет, ну что вы, дама вперед. — Перестаньте кривляться, — голос Ремуса дрожит. Они выходят. Ремусу определенно не помешает передышка. Он закуривает из пачки Фабиана, оставленной здесь в одну из прежних встреч, и смотрит с приятным, даже лестным удовлетворением, как мужчины топчутся и перепрыгивают с ноги на ногу от холода. Явно бурно разговаривают, потому что от их ртов летят облака пара. Звонит телефон. — Алло. Манчестер? Эммелин? — Да. Попросите, пожалуйста, Блэка. — А он уже ушел на аэродром, — он затягивается. — Кто вы? — Случайный знакомый. — Послушайте, а как он попал к вам в квартиру? Ремус улыбается. — Девушка, я вам все сейчас объясню. Дело в том, что у них такая традиция — двадцать пятого декабря ходить в баню… — Я не понимаю, вы что, знакомы много лет? — Нет, мы познакомились пару часов назад. У меня оказался тот же адрес, что и у него в Манчестере, Гриммо 12, 3 этаж, 70 квартира, только в Лондоне. И он пришел ко мне, думая, что это его дом! — Значит, вы знаете его адрес. Сириус и Фабиан тем временем открывают дверь и снова заходят внутрь, но не решаются пройти дальше. Сириус застывает, когда слышит: — …Нет, Эммелин, вы все неправильно понимаете. Сириус замечательный человек, очень добрый. Эммелин, я должен сказать, что я вам немножко завидую. Да, он мне понравился. Ну простите его… Фабиан разочарованно выдыхает и выходит, задевая Сириуса плечом. — А почему вы его защищаете? Вы женаты? Замужем? — Ну какое это имеет значение… — Получается, холостой, — недолгая пауза и всхлип на той стороне провода. — Получается, он прилетел в Лондон, чтобы провести Рождество с вами. — Ну как вам не стыдно? — Мне стыдно? Я у вас жениха не крала. — Эммелин! Эммелин, вы все неправильно понимаете! — Вы хищник! В конце концов, с вами произойдет все то же самое, в последний момент он вас бросит. Она сбрасывает, и Ремус снова туго затягивается и выдыхает густой сигаретный дым прямо над столом с рождественскими угощениями. Воск от свечей начинает капать на скатерть, и он наклоняется, чтобы задуть фитиль. Окурок летит в жестяную банку из-под тушенки. Он вскрикивает, когда видит Сириуса на пороге, но не ругается. — Видимо, вы все слышали. Ваша невеста звонила, я пытался ей объяснить, но она мне не поверила. Я сказал, что вы уже направляетесь в аэропорт. Простите. — Да нет, ничего, это вы меня извините. За вторжение. Да. Ремус подходит ближе, и между ними снова непозволительно близкое расстояние. Щеки Сириуса зарделые от сурового мороза, нос порозовел и ресницы, кажется, покрылись слоем инея. Сириус трется на месте, поправляя куртку и залезая в карманы. — Можно я вам позвоню? — Что? — Позвоню вам… — А, — Ремус делает неопределенный жест рукой, — если вы помните мой номер. Можете позвонить. Сириус кивает, и черная челка падает на лицо. — Ну, я пошел. — Хорошего пути. Они неловко улыбаются друг другу, и Ремус смотрит, как Сириус разворачивается и делает несколько шагов к двери. Сердце щемит, и он окликает: — Подождите! — и Сириус возвращается мгновенно, словно только и ждал команды задержаться. — А как вы… как вы будете добираться до аэродрома? Автобусы еще не ходят. — Это неважно. Дойду… — Ну, славно. Да. Идите. Он смотрит на Сириуса жадно, пока еще может видеть черты его лица, и эти длинные волосы, и эту грустную улыбку на светлых губах; и вдруг он понимает как никогда ясно, что не хочет, чтобы этот парень уходил. Не сейчас, не в Рождество, бросаясь в снег и вьюгу на такие мили пешком и оставляя Ремуса за пустым обеденным столом. — Стойте, господи, подойдите… вы же так ищите предлога остаться! Сириус улыбается, резко качая головой. — Ищу. — А я так ищу повода вас не отпускать. — Правда? — Да… Он неверяще смотрит на веснушчатое лицо Ремуса с невероятным, почти детским восторгом, и уверенно решает: — Ну, тогда я сниму куртку и не отпущусь. Ремус радостно ведет его к столу, ощущая чужую ладонь в своей и согревая ее, холодную, своим теплом. Он почти стонет от досады, когда Сириус вырывает руку. Веселый голос заявляет: — Знаете, а давайте я вам спою! — Споете? — удивленно вскидывает брови Ремус и все же подает ему гитару. Под пристальный взгляд артиста он садится ровно на почетное место за столом и хлопает. — «Если у вас нету тети». Исполняет!.. В общем, ария манчестерского гостя. Его пальцы, гибкие и длинные, начинают зажимать аккорды, и Ремус не может отвести от них взгляда. И от предплечий с тонкой кожей, из-под которой выглядывают вены. Есть в Сириусе доля аристократизма. Эта доля точно не относится к его походам в баню, пьянкам с друзьями, взламыванием чужих квартир, но она определенно есть.

Если у вас нету дома, Пожары ему не страшны. И жена не уйдёт к другому, Если у вас, если у вас, если у вас нет жены. Нету жены.

Ремус подсаживается ближе. Волнение накатывает с головы до пят от такого настойчивого присутствия. Они уже не делают ничего запрещенного, все их прошлые отношения бесповоротно порваны, но ощущение тайного действия до сих пор не исчезает.

Если у вас нет собаки, Её не отравит сосед. И с другом не будет драки, Если у вас, если у вас, если у вас друга нет. Друга нет.

Словно они сидят в этой крохотной квартире и прячутся от всего света. На камерной кухне, со вскрытым шампанским и пластинкой, которую Фабиан так остервенело прервал. И празднуют Рождество. Два случайных незнакомца, живущих по одному адресу в разных городах.

Оркестр гремит басами, Трубач выдувает медь. Думайте сами, решайте сами — Иметь или не иметь.

Рядом с Фабианом ему никогда не было так хорошо. Он стабилен, серьезен, непоколебим и тактичен. В этом его сила, но и в этом его слабость: ему недоступно безумие. Ему неподвластно понимание, каково это: просто взять и выйти за рамки правил. Они наслаждаются друг другом прямо сейчас. Да, пускай Сириус уедет наутро, и им не суждено будет встретиться более. Будет больно, обидно, грустно. И если они не хотят страдать, лучше бы пресечь эту влюбленность на корню. Но тогда ни этих прекрасных чувств, ни этой чудесной ночи, ни этого восхитительного Рождества не было бы. А, как поет один знающий человек:

И если вы не живете,

То вам и не, то вам и не, то вам и не умирать. Не умирать.

— Вот, все, — расслабляется Сириус и смотрит на него с искрой. — Теперь вы, как радушный хозяин, должны спеть мне в ответ. Он передает гитару, но Ремус усмехается и отходит к окну. — Вам же не нравится, как я пою. Сириус встает сзади, соприкасаясь грудью с его спиной. Ремусу кажется, вот-вот его сердце остановится. Он не дышит. — А я врал, — самоуверенно отвечает тот. — Я вру. — И часто вы врете? — Ну, вообще… да. Они молчат некоторое время, и взгляд Сириуса цепляется за черно-белую фотографию на стеллаже. Рядом же стоит фото Фабиана, но смотреть на него тошно. — Какая у вас хорошая фотография, — восхищается Сириус, издалека разглядывая симпатичное лицо. — А? А… ей уже почти десять лет. — Десять лет?! Вы совсем не изменились. Ремус осторожно разворачивается. — Опять врете? Сириус качает головой. — Да. Вы стали еще красивее. Чужие щеки краснеют, и Сириус наблюдает это с огромным удовольствием. Ремус соглашается спеть, видимо, стараясь забить неловкую тишину. Он усаживается на стул. Пальцы касаются струн, но мотив его песни отличается от резвого мажора, с которым выступал Сириус пару минут назад.

Мне нравится, что Вы больны не мной, Мне нравится, что болен я не Вами…

Сириус замирает.

Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами.

Тонкие подушечки пальцев перебирают струны, а янтарные глаза не поднимаются от грифа.

Мне нравится, что можно быть смешным — Распущенным — и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами…

Он не хочет никуда уезжать. К черту самолеты и рейсы, их уже никто не ждет и не держит. Он влюбляется в человека, которого знает несколько часов.

Спасибо Вам и сердцем и рукой За то, что Вы меня — не зная сами! — Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами, За наши не-гулянья под луной, За солнце не у нас над головами…

Ремус приоткрывает губы, набирая воздуха, и Сириус испытывает отчаянное рвение отбросить гитару в сторону и прижаться к ним. Стиснуть в объятьях, закрыть дверь, позвонить в Манчестер и сообщить всем, что он переезжает в Лондон. Навсегда.

За то, что Вы больны — увы! — не мной, За то, что я — увы! — болен не Вами.

Сириус вытирает губы, упирается согнутыми локтями в колени и задумчиво спрашивает: — Ремус… я вас хочу попросить… у меня к вам просьба, может быть, немножко дерзкая. — И какая? — смягчается Ремус. — Вы не рассердитесь? — смущенно уточняет он. Тот хмыкает: — Постараюсь. — Тогда позвольте я выну из стеллажа фотографию Фабиана и порву ее. Ремус хмурит брови и отводит голову в сторону. — Нет, нельзя. Сириус вкрадчиво наблюдает за каждым его действием и подытоживает, все еще надеясь, что Ремус попробует его переубедить: — Вы очень огорчены, что он ушел. — Зачем вам это знать? Да, огорчен. — И вы в этом уверены?.. Он опускает глаза. Ресницы отбрасывают тень на молочную кожу, силуэт волос подсвечивается разноцветным сиянием гирлянды. Сириус не может заставить его отвернуться. Когда он понимает, что Ремус не собирается отвечать, он меняет тему: — Так сколько вам, говорите? Двадцать пять? Двадцать шесть? — Двадцать семь. — Двадцать семь? — он наклоняется чуть ближе, — Наверное, вы очень хотели найти человека, с которым можно быть в безопасности. И который не уйдет и не изменит, но никак не получалось… и вдруг появляется он. Такой надежный, положительный. Как говорится, как за каменной стеной. Да и жених наверное завидный, друзья советуют… — А вы, оказывается, жестокий. Янтарные глаза покраснели и блестят от слез. — Простите, — он зарывается пальцами в волосы. — Я хирург. Мне часто приходится делать людям больно, чтобы потом им жилось… хорошо. — А вы своих пациентов жалеете? Грустно усмехается: — Конечно. — Да, — печально тянет Ремус и уставляется в пол. — Я тоже иногда себя жалею. Прихожу домой, сажусь в кресло и начинаю себя жалеть… но со мной это редко бывает. — И у вас никогда не было отношений? — Были. Наполовину. — Это как? На какую половину? — А так, — шмыгает и утирает нос тыльной стороной ладони. — Встречались два раза в неделю. А по субботам и воскресеньям я оставался один. С той поры я не люблю ни суббот, ни воскресений, вообще праздников я не люблю. — И этот человек был с кем-то другим?.. — Он был женат, — пожимает плечами Ремус. — Он и сейчас женат. — Вы его до сих пор… ну… — Нет, — он улыбается. Встает слишком резво для такой задушевной беседы и хочет поскорее сменить курс: — Пойдемте пить кофе. — Да, конечно! — Сириус тоже радуется, что не придется больше смотреть на разочарованное какими-то придурками лицо Ремуса и хватает турку с подоконника. — Только чур кофе варю я. Вы зато поете прекрасно, но готовить у вас не получается. — Ах так! — Ремус шутливо возмущается, упирая ладони в бока, — Вы ели с удовольствием! — Я очень хороший актер. Мне же хотелось вам понравиться. — А вы не слишком-то вежливы, — смеется Ремус. Сириус деловито кивает и говорит: — Да, это правда. Знаете, что-то я сам себя не узнаю, прямо наглею на глазах. Понимаете, это вообще на меня не похоже, я так себя ни с девушками, ни с парнями не веду. Обычно я им нравлюсь, но как только начну говорить правду или вставлю слово поперек, так они обижаются и закатывают скандал. Сердце бьется сильнее. — С вами все по-другому. С вами я чувствую, что вы ответите мне честностью на честность, ударом на удар, и я становлюсь более… — Более наглым? — Нет, более смелым. Более… — Более бесцеремонным? — Более решительным. Более… — Более развязным? — Не угадывайте, — он ставит турку на газовую плиту. — Я чувствую что… как бы так выразиться… на все способен! И все это оттого что мы с вами встретились. Ремус тихо смеется и поднимает голову. — Вы соображаете, что вы говорите? — Не очень. — Что я из вас сделал хама, — шепчет Ремус. — Это просто неслыханно, вы и вправду наглец. — Ремус, я счастлив… — в дверь звонят. — Разве можно быть таким настырным?! Я не знаю, что я сейчас с ним сделаю… — Стойте, я сам, — он мягко давит на плечи Сириуса, заставляя его осесть на стул. Парень скрывается в коридоре, медлит и все же открывает. Сразу льются голоса: — Ремус, Ремус, что случилось, почему ты… — Ой, милый мой, вы поссорились… — Он что, хулиганил? — Да он женат наверно! А произвел такое выгодное впечатление… Сириус вышел к ним вальяжным, размеренным шагом, как хозяин в доме. Он так вжился в роль, что и Ремус посмотрел на него, как на инопланетянина. — Эт-то что за новости! Вы зачем пришли, вас кто звал? Ну-ка давайте отсюда, — он коснулся плечиков Лили и Алисы, направляя их обратно к двери. — Давайте-давайте, по домам обе. — Вот и нет, Ремус уходит с нами! — Алиса берет бежевое пальто, но Сириус перехватывает его и оттесняет Ремуса плечом. — Прекратите тянуть, вы разорвете пальто! — он наконец отбирает его и вешает обратно, — А Ремуса я никуда не отпущу! — Вы по какому праву здесь хозяйничаете? — надувается Ремус, скрещивая руки на груди. — Потому что я Фабиан. Ремус ошарашенно смотрит на него, а потом поворачивается к подругам и начинает неловко хихикать, но Сириус его одергивает: — А что это вы смеетесь? — Потому что ты врешь, — зыркает он и касается подруг. — Девочки, я постеснялся вам в прошлый раз сказать, — пытается отбиваться, когда Сириус гладит его по кудрявой макушке и целует в плечо. — Это не Фабиан. Это совершенно незнакомый мужчина. — Но-но, не выдумывай, — Сириус властно приобнимает его за талию, пытаясь оттеснить от девушек. — Что же вы думаете, он ночь будет проводить со всяким проходимцем? — Я вчера пришел домой… — Ох, конечно, давай еще придумай как я в бане мылся… — И он лежит у меня в кровати! — Да не просто лежу, а еще и… Подруги отступают. — Что ж, пожалуй мы пойдем… — перебивает Лили. Ремус вскипает и кричит: — Сириус, немедленно прекрати балаган! — Что за Сириус? Какой Сириус? Вы Сириуса привели! — Нет, правда, я его сейчас поколочу, — кидается Ремус, но Алиса и Лили тянут его за край рубашки назад: — Хватит-хватит, ты потом его побьешь! Ну рассказывайте, — умиляется Лили. — Девочки, знаете, давайте пойдем на кухню, выпьем там по рюмочке, все-таки Рождество как-никак, — он берет Ремуса за локоть и тянет к праздничному столу, а подруги уже совершенно готовы. — За дружбу… — За дружбу — это хорошо! — восклицает Алиса и подставляет оба бокала, для себя и подруги, чтобы Сириус налил в них шампанского. — Дорогие Ремус и Фабиан!.. — Но это не Фабиан! — Ну перестань! — дуется Лили, — Это уже не остроумно в конце концов! — Девочки, я ухожу вместе с вами… — Никуда не уходишь! — Сириус снова тянет локоть на себя. — Выпьем за наше семейное счастье, за ваше благополучие. А почему вы не кричите «Горько»? — Горько! Горько! — подхватывают подруги и хлопают в ладоши. Сириус, довольный до чертиков, ставит бокал на стол и поворачивается к Ремусу, воззрившемуся на него, как на беса. Он раскрывает руки, но тот испуганно крадется назад и тут же убегает, когда его пытаются притянуть. — Горько! — подбивает Сириус, обхватывая острые плечи. — Я не буду с ним целоваться! — воротится Ремус и упирается ладонями в широкую грудь. — Не прикасайся ко мне! Слышишь?! Я не хочу, отпусти! — Ну, не разыгрывай спектакль, дамы же смотрят, — ворчит Сириус. Он перехватывает чужие запястья и притягивает сопротивляющегося Ремуса, сжав в кулаке его взъерошенные кудри. Вскоре Ремус перестает бороться и послушно раскрывает губы, впуская язык Сириуса, прикусывает его в ответ и закидывает руки, притягивая ближе. Это их второй поцелуй. Ремус чувствует, как крепко держат его чужие руки, не давая возможности уйти. Как пальцы Сириуса блуждают по его коже, почти неприлично гладя лопатки и спускаясь ниже, к талии, пояснице. Присутствие Сириуса рядом настолько поглощающее и приятное, что колени едва держат, но твердая хватка не дает упасть. Мужчина отстраняется так же резко, как приникает, и разглядывает растерянное выражение Ремуса. — А где… Лили и Алиса? — сглатывает Ремус. В квартире пусто. Сириус окончательно отпускает его, и Ремус стремительно выбирается из его объятий, отходя. — Хорошие у тебя подруги, — говорит Сириус. Он торопливо мчится к телефону и набирает номер. Сзади раздается огорченный голос: — Куда ты звонишь? — В аэропорт. Хочу узнать, когда будет второй рейс. — Почему ты решил отложить отъезд? Сириус решительно берет Ремуса за руку и целует в висок. — Не хочу уезжать, и все. Девушка! Здравствуйте, будьте любезны, когда второй рейс в Манчестер? Ага, а третий? А четвертый? — он бросает. — Черт знает, они уходят каждые полчаса. Он направляется к Ремусу, стоящему у шкафа. — И вообще, не понимаю, зачем мне надо улетать? На работу мне второго. Завтра мы можем погулять, сходить к Биг-Бену, а вечером я и поеду. — Вы ведете себя бесцеремонно. Кажется, я вас не приглашал. — Так пригласите. Ремус теряется от такой резкой просьбы, замирает и смотрит в пол. Сириус настойчиво ждет ответа. Он категорически не хочет расставаться с этим парнем, возвращаться к Эмми, встречать разборки от друзей и семьи. Здесь, в Лондоне, ему спокойно и весело. Вот только фотография Фабиана напрягает, и он отворачивает ее: — Не могу разговаривать, как будто нас трое. — Не смей его трогать, — терпеливо произносит Ремус и ставит ее обратно. Сириус пыхтит. — Хорошо, я ему ничего не сделаю, только засуну между книгами. Ремус вызывающе смотрит на него, обходит, достает фото между тяжелыми томами английской литературы и возвращает на место. — Ну ладно, пусть подслушивает, только давай повернем его спиной, — умоляет Сириус. — Лучше, когда его не видно. — Оставь его в покое, — кипятится Ремус. — Что ты за него заступаешься, это что, дорого на память? — скептически отзывается Сириус и берет фотографию в руки. — «Любимый»?! Это… это уже все границы переходит! Он оглядывается и движется к форточке. Взгляд Ремуса из хитрого становится шокированным, и он бежит следом: — Что ты хочешь с ним сделать?! Сириус открывает окно: — Пусть подышит свежим воздухом, ему полезно. Черно-белая фотография Фабиана летит с третьего этажа вместе со снегом, ветром и холодом аккурат в высокие сугробы двора. — Знаешь, что? — рычит Ремус, — Ты абсолютный беспризорник! Как ты смеешь так распоряжаться в моем доме? — А какого черта тут лежит фотография Фабиана! Да ты еще защищаешь его! Ремус провокационно ухмыляется. — Это фотография моего жениха. А ты летишь к своей невесте. Ты ведь еще не забыл, что у тебя есть Эмми? Сириус настойчиво игнорирует вопрос. Ему не до него, и уж точно не до Эммелин. — Да-да, бывшего твоего жениха, бывшего. Нет Фабиана, все, он ушел! Был и всплыл. Где он? Ремус громко выдыхает от возмущения. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Почему ты вмешиваешься в мою личную жизнь? Тебе давно пора на аэродром, ты летишь первым рейсом, это не обсуждается. — Нет. Янтарные глаза искрятся негодованием, но Сириуса это только подталкивает. — Мой самолет уходит поздно вечером. Я остаюсь здесь. — Да? Ну тогда я уйду! — Это пожалуйста, — он разваливается на кресле с гитарой. — Скатертью дорожка. Ремус надевает сапоги. — Я приду, но с полицейскими. — Приводи все отделение! Тот раздраженно хмыкает и надевает шапку. Его бесит, что Сириус продолжает лениво лежать и играть всякую чепуху, и он встает в проходе, чуть не топая ногой от негодования. — Подай мне пальто. Сириус вскидывает голову. — Я? Да с удовольствием. Он снимает с вешалки бежевое пальто и подходит к Ремусу сзади, бережно помогая ему всунуть руки; встает и выпрямляется в полный рост, думая, что Ремус вот-вот побурчит и останется, но тот сердито обводит его взглядом и вскидывает брови: — Застегни. — Прошу прощения? — Ботинки мне застегни. Сириус расплывается в лукавой улыбке, медленно садится на колени и берет стройную стопу Ремуса в руки. — Как скажете… Он дергает молнию, и Ремус вскрикивает, машинально отодвигаясь, но Сириус не дает. — Какие мы громкие, — он играет бровями и посмеивается. — Потерпите, пациент. Сириус застегивает молнию до конца и мечтательно обнимает ногу Ремуса, пока тот завязывает пояс и предупреждает: — Не смей обчистить квартиру. Учти, что я знаю твой манчестерский адрес. Пусти меня. — Не-а. — Пусти! — шипит Ремус и через несколько секунд жестко хлопает дверью. Пустая квартира, выключенный свет, пальто больше не висит в гардеробе. Сириус снова берется за гитару и теребит струны, просто прислушиваясь к звуку. Методичные ноты успокаивают его, но на сердце все равно скребут кошки. И куда он пошел — в мороз, в метель?

Я спросил у ясеня «Где же мой любимый?» Ясень не ответил мне, качая головой.

Ремус выходит из подъезда и практически сразу ловит такси.

Я спросил у тополя «Где же мой любимый?» Тополь забросал меня осеннею листвой.

— Куда едем? — К Ватерлоо, пожалуйста.

Я спросил у осени «Где же мой любимый?» Осень мне ответила проливным дождём.

— Приехали. — Спасибо.

У дождя я спрашивал «Где же мой любимый?» Долго дождик слёзы лил за моим окном.

— Можно билет на вечерний поезд Лондон-Манчестер? — Есть на 17:25, четырнадцать фунтов. — Беру.

Я спросил у месяца «Где же мой любимый?» Месяц скрылся в облаке, не ответил мне.

Ремус выходит из вокзала и идет до квартиры пешком. У него совсем не осталось денег с собой.

Я спросил у облака «Где же мой любимый?» Облако растаяло в небесной синеве.

Мороз лижет щеки и нос, и улицы практически пусты. Все отсыпаются после семейного Рождества, в тепле, уюте, заботе.

Друг ты мой единственный, где же мой любимый? Ты скажи, где скрылся? Знаешь, где же он?

Он поднимается по лестнице. Удивительно, но еще несколько часов назад он возвращался в ту же квартиру, не зная никакого Сириуса Блэка и предвкушая встречу с Фабианом.

Друг ответил преданный, друг ответил искренний: Был тебе любимый, был тебе любимый, Был тебе любимый, а стал мне женихом.

Сириус откидывает инструмент сразу, как слышит поворот ключа в замочной скважине. Берет ладони Ремуса в свои, целует. — Ну, замерз? — Нет, — снисходительно говорит он. — На такси ездил. — И куда это ты на такси ездил? Ремус торжественно выуживает из кармана пальто билет, кладет его в руку Сириуса и снимает верхнюю одежду. — Ездил к Ватерлоо, купил тебе билет. Поезд в 17:25. Он вертит билет, вчитывается в мелкий шрифт и благодарно кивает: — Да… да, ты знаешь, это просто замечательно. Спасибо тебе огромное, я тебе действительно… очень признателен. Ты избавил меня от необходимости стоять в очереди. И хотя я не слишком много зарабатываю… Сириус открыл окно и выкинул билет. — Он мне не нужен. Ремус хмыкает и разворачивает черно-белую фотографию, ставя ее на законное место на стеллаже под гневный присмотр Сириуса. — Если ты помнишь, я обещал тебе вернуться с Фабианом. Пока тот отворачивается, Сириус берет фото и рвет его. Ремус мгновенно уставляется на него. — Ой! Ах, господи! — вздыхает он, раздирая ненавистное лицо. — Ты авантюрист! Ты наглец! — выходит из себя Ремус. — Боже, какие мелкие кусочки… — кидает их в воздух, словно конфетти. Ремус смотрит на эту безобразную насмешку и бьет Сириуса в грудь. — Ты… бесстыжий нахал! — Конечно, — соглашается Сириус, подходя ближе и заставляя Ремуса отступать. — Бандит! — Конечно. — Варвар! — продолжает идти спиной назад, выставив руки, чтобы не удариться. — Конечно, — уже шепчет Сириус, проводя ладонями по шее, волосам и плечам Ремуса. — Ты… алкоголик. И оболдуй. — Да-да-да, — он заправляет русые прядь за уши и обхватывает щеки, направляя на себя открытое веснушчатое лицо. Силы противостоять отпускают Ремуса, и он лишь по инерции бормочет: — Ты знаешь, кто?.. — но подается навстречу, стоит Сириусу обнять его и прижаться губами к теплой шее. Они вдыхают естественный запах кожи друг друга и ветреный аромат сладкого шампанского. Ремус покрывает мелкими поцелуями скулы, уши, виски, лоб Сириуса, пока тот совершенно бесстеснительно, но трепетно сжимает в пальцах плечи и руки. Снова стучат, но Сириус не дает отступить. — Не будем открывать, — и Ремус соглашается, зарываясь носом в чужие ключицы. — Не будем?.. — пространно спрашивает он. Сознание напрочь перестает работать, когда Сириус так близко. — Нас нет дома. Кто бы там ни был, — дверь продолжает верещать от звонков и ударов. — Не открываем, значит нас нет? — А если мы дома и не открываем, — он прикусывает мочку уха, и Ремус цепляется за широкие плечи, — значит, мы никого не хотим видеть. Они наслаждаются еще несколько секунд, прежде чем Ремус начинает беспокоиться о двери. Кто-то на той стороне ужасно настойчивый, и с болезненным вздохом он отстраняется. — Надо открыть, иначе они выломают дверь. — Ну, тогда это сделаю я, — гневается Сириус и кидается в коридор. В подъезде стоит Фабиан. Красный, неустойчивый, зыбкий. Он приосанивается и ступает на порог. Его внимание с Ремуса тут же переходит на Сириуса, решительно стоящего впереди. Потягивая не своим, чересчур довольным голосом, он снимает шапку: — Ребята, — расплывается в злорадной улыбке, переводя лукавый взгляд с Сириуса на Ремуса. — А это я ломаю дверь. Я пришел, знаете, поздравить вас с Рождеством. Примите мои… ой, что-то очень есть хочется. Голодный как зверь! — Я тебя первый раз в таком виде вижу, — изумляется Ремус и следует за Фабианом на кухню. — А это потому что я первый раз в таком виде, — неудержимо хохочет и сваливается на стул, едва не переворачиваясь навзничь под елку. — Я себя тоже первый раз в таком виде вижу. Он залезает грязной вилкой в блюдо с запеченной рыбой и философски вытягивает палец, пережевывая: — Все-таки жизнь, понимаете, полна случайностей. Извините, что я тут так… это, между прочим, прекрасно! — Фабиан плутовато смотрит на бывшего жениха и Сириуса, грозно скрестившего руки рядом. — Разве бывает запланированное, ожидаемое счастье? М? Не-а. Он постанывает и снова ест. — Ох, господи, как скучно мы живем! В нас пропал дух авантюризма. Мы перестали делать большие хорошие глупости. Эх… какая гадость! Какая гадость эта ваша запеченная рыба! Фабиан качает головой и наливает себе виски, стоящего на столе до сих пор нетронутым. Заполняет две рюмки, чокается с самим собой и опрокидывает в себя обе. — Я в следующее Рождество обязательно пойду в баню. — Зачем же ждать целый год? — уныло встревает Сириус. Фабиан смеется и аплодирует. — Верно, очень правильно, — встает и резко уходит. Сириус и Ремус остаются наедине, пока в ванной не начинается какой-то шум. — Он что, включил воду? — пугается Ремус и бежит в комнату. Они входят и видят, как Фабиан, пьяный вдрызг, в своем толстом качественном пальто и меховой шапке залез под душ. Одежда потемнела, рубашка и галстук уже насквозь промокшие. Он что-то присвистывает себе под нос и мылит пальто нейлоновой мочалкой. — Ты с ума сошел! Вылезай немедленно! — ужасается Ремус, откидывая шторку. — Да что вы меня… никакого личного пространства! — закрывает шторку обратно. — Фабиан. Пожалуйста. Пальто испортишь… Вылезай. — Вы хоть шапку-то снимите, — просит Сириус. — Ну не мелочись, Реми! А вы, — указывает мочалкой на Сириуса, — лучше бы помолчали вообще. Он поворачивает кран влево и неуклюже перебивается в крохотной ванной. — На Рождество человек отправляется в баню… это его прекрасно характеризует. Потом он там надирается по случаю женитьбы — это тоже в его пользу… А потом его как чурку ведут в самолет, и он попадает в другой город… Потрите мне спинку, пожалуйста. Ну, не хотите — как хотите. Да… в этом городе ему подворачивается симпатичный мужчина, про манчестерскую невесту он забывает, естественно. Вот он уже влюблен в другого, лондонского. Это все опять же потому, что он человек высоких моральных устоев… — Я прошу вас, перестаньте, — замогильно отзывается Сириус, глядя, с каким шоком Ремус смотрит на испорченную одежду, из которой Фабиан принимается выжимать воду. — Вы что, обиделись? Не обижайтесь, это же правда. А на правду нельзя обижаться, если она даже горькая… — он кисло усмехается и поворачивает голову. — Ремус? Вот за такой короткий срок старое разрушить можно, а создать новое — очень трудно. Нельзя. Конец Рождественской ночи… завтра наступит похмелье, пустота. Самое главное, что вы оба знаете, что я прав. Он наконец вышагивает с большим трудом, напоминая дремлющего бурого медведя, осторожно проходит меж Сириусом и Ремусом. — Подожди, ты куда собрался? — охает Ремус. — Оставьте меня! — Да прекратите, останьтесь, на улице мороз, — Сириус удерживает его за правую руку, за левую цепляется Ремус, пытаясь умаслить раздосадованного жениха, пока тот отбивается: — Отпустите, говорю! — Фабиан, ты же простудишься, — жалостливо тянет Ремус. — Может быть, я хочу простудиться, — отбривает Фабиан и драматично выходит из квартиры, — и умереть… После его ухода поднимается пугающая тишина. Ремус совсем обесточенный, закрывает лицо руками и упирается спиной в замшелую, пожелтевшую стену. Он сутулится, не силясь посмотреть на печального Сириуса. — Как я устал, — голос хриплый, перегруженный эмоциями прошедших событий. — Какая сумасшедшая ночь. А ведь он сказал то, что мы вдвоем боимся произнести вслух. Сириус резко вскидывает голубые глаза и приободряюще трясет его за плечи. — Ремус. Ты с ума сошел. — Да, именно так, — со светлой печалью соглашается тот. — Вам пора. Сириус не может смириться с тем, что теперь действительно настал момент расставания. Он отходит к окну. На улице уже светло, ездят машины, люди собираются и спешат на работу, синева яркая, снег так и не прекращается — валит и валит, медленно кружа в воздухе. — Но ведь самолеты улетают каждые полчаса, — напоминает он. Ремус осаживается на стул. — Полчаса ничего не спасут. Собирайтесь, Сириус. Нужно уметь сдерживать чувства. — Зачем? — отчаянно вопрошает он и снова глядит в стекло. — Не слишком ли часто мы сдерживаемся? Мы же будем жалеть всю жизнь… — Пойми, ведь в каком-то смысле он даже прав. Рождество закончилось, и все становится на свои места. Он поднимает с пола одинокую гитару, которая столько раз уже успела развлечь их, успокоить и влюбить. Звуки натянутых струн кажутся чужими, неприятными на слух, и даже не верится на первый взгляд, что этот чуждый инструмент мог извлекать красивую музыку. Но Ремус ставит ее на бедро, осторожно касается грифа. Вздыхает. И медленно играет в последний раз.

Хочу у зеркала, где муть И сон туманящий, Я выпытать — куда Вам путь И где пристанище.

Свечи не горят, и даже разноцветная гирлянда не выглядит такой волшебной, когда в комнате светло. Майонез в салатах засох, вилка вставлена в середину запеченной рыбы, а под романтическими свечами, затушенными, отбликивают капли воска.

Я вижу: мачта корабля, И Вы — на палубе… Вы — в дыме поезда… Поля. Поля В вечерней жалобе…

Уже и люди скапливаются на остановках — автобусы давно ходят, пускают грязный дым из выхлопных труб, пачкая белоснежное покрывало коричневыми пятнами, слякотью, отработанными газами.

Вечерние поля в росе, Над ними — вороны… — Благословляю Вас, благословляю вас,

Благословляю вас на все Четыре стороны…

И нет больше в этой квартире магии. Остались они вдвоем, люди, не знающие друг о друге ничего, но в то же время чувствующие друг друга, как никто другой. Как легко было думать о прощании пару часов назад, когда их не торопили стрелки часов, и как сложно осознавать их расставание теперь.

Благословляю Вас, благословляю вас,

Благословляю вас на все Четыре стороны!

Ремус понимает, что если поднимет глаза и увидит напряженную фигуру Сириуса у окна, — заплачет, и оттого прожигает взглядом гитару. Они молчат, не зная, что еще сказать. В конце концов, Сириус задумчиво прерывает тишину: — Утро уже. Ремус кивает, жмурясь от боли. — У меня такое ощущение, — произносит Сириус. — Что за эту ночь мы прожили целую жизнь. — Подними билет, — отвечает Ремус, имея в виду тот, что Сириус выбросил в порыве страсти перед приходом Фабиана. — Наверное, его можно найти. — Нет, — гулко выдыхает Сириус и устало садится на край дивана. — Поездом не поеду. Ремус незаметно вытирает слезы, норовившие пролиться по щекам, и брезгливо отодвигает порожние тарелки. Лязг посуды режет слух. Он аккуратно, трепетно просит: — Ты, пожалуйста, вспоминай меня. Спустя пару секунд ему отвечают: — Ты меня тоже. Глаза щиплет и нижняя губа начинает подрагивать. Ремус надеется, что Сириус поскорее уйдет, чтобы не видеть, как жалко он нуждается в нем. — Иди, Сириус, иди, — торопливо убирает гитару. — Можно я на прощание тебя поцелую? Ремус поджимает губы и качает головой. — Нет, нет, не нужно. Не надо, я тебя очень сильно прошу. Сириус согласно кивает. — Давай посидим… перед дорогой. Они остаются на своих местах, давясь этим молчанием. Тиканье настенных часов, словно метроном, капает на нервы. На полу валяется вязаный плед, которым укрывался прошлым вечером пьяный незнакомец на его постели. Сириус не о чем не думает. В мыслях пусто, словно их выдуло прохладным ветром из форточки. А в груди, там, где всю ночь полыхало сердце, зияет сквозная дыра. — Я украл твою фотографию, — бездумно рассказывает он. Русая макушка качается, кудри смешно прыгают. — Мне очень приятно, что у тебя останется моя фотография. Он делает последнюю попытку и отчаянно шепчет: — А если нелетная погода, можно я останусь? Но Ремус незыблим. Они не могут больше растягивать момент, давно подошедший к концу. — Тогда езжай поездом. Под пристальный взгляд Ремуса Сириус проходит в коридор, негнущимися пальцами снимает с крючка куртку, просовывает руки. Проверяет карманы, надеясь забыть что-то, чтобы задержаться. Но как назло он приехал налегке, и кроме ключей — ключей, которые подходят к квартире Ремуса, как к его собственной, — с собой ничего нет. И Сириус, не прощаясь, закрывает за собой дверь.

***

Зал ожидания переполнен. Сириусу с трудом удается подобраться к телефонной стойке. Он набирает лондонский номер и прислоняет трубку к уху. Справа и слева без разбора раздаются голоса: — …Целую, заяц, не скучай. Всего два часа в этой трясучке, и мы увидимся… — …Покорми Боба и Шелли, не забудь, и отправь их к бабушке по моему приезде… — …Я везу тебе из Лондона магнитик Биг-Бена! Просто прелесть, повесим на холодильник… — …Люблю, до встречи!.. У него самого в телефоне гудки. Раз гудок. Два. Три. Четыре. — Ну давай, ответь же…

***

— Уважаемые пассажиры рейса AA 1324 Лондон-Манчестер! Просим пройти на посадку на рейс AA 1324 к выходу 5.

***

— Мужчина, извините за беспокойство, а вы не знаете, нас кормить будут? — Мы же час всего летим. Нет. — Жаль.

***

— Можно ваш паспорт, пожалуйста? Ага… так… все хорошо. Добро пожаловать в Манчестер!

***

Сириус заходит в квартиру и сразу зовет Эммелин. К счастью, она уже ушла. На кухне осталась нетронутая еда, откровенный халат она кинула на стул. Ни жив ни мертв, Сириус нелепо разувается и оставляет куртку в гардеробе. В Манчестере погода свирепствует, ветер свистит меж домами, и звук холода за окном усыпляет. В самолете ему так и не удалось вздремнуть, он все рассматривал украденную фотографию. Теперь он, с трудом выпуская ее из рук, ставит ее на прикроватной тумбочке лицом к нему, чтобы Ремус наблюдал, как он спит. Весь он был изнеможен, и лишь это фото напоминало, что прошедшая ночь была не иллюзией. Сириус падает на кровать, не тщась переодеться в домашнюю одежду, накрывается первым попавшимся покрывалом и кладет голову на подушку, чтобы уже в следующее мгновение провалиться в долгий сон. Сколько он спит? Шесть, семь, восемь часов? Что-то щекочет нос, и он раздраженно морщится, думая, что это ворс пушистого пледа. Его щека теплеет от бережного касания. Сириус знает, что это видение — он откроет глаза и увидит свою манчестерскую квартиру, и ему придется разбираться с молохом проблем и истерик. Так что он переворачивается на другой бок. Кто-то мягко смеется. Звук приятный, и это пробуждает в нем интерес. Он лишь на секунду приоткрывает глаз, цепляя взглядом размытую русую копну и румяные щеки. Холодные пальцы вновь проводят по его щеке вдоль скулы, и Сириус приоткрывает глаза шире. — Ремус?! Вскакивает и видит, как Ремус сидит на его кровати, в теплом зеленом свитере, и на его кудрях тают упавшие снежинки. Точно, настоящий — Сириус цепляется за его руку и плечи, чтобы проверить. — Как ты сюда попал? — Прилетел на самолете, — улыбается Ремус. — Но как ты узнал, где я живу? Ремус смеется и притягивает его ближе: — Ты и правда непроходимый идиот, Сириус Блэк, — чтобы прытко прижаться губами в их третьем, настоящем поцелуе.

С любимыми не расставайтесь,

Всей кровью прорастайте в них.

И каждый раз навек прощайтесь,

Когда уходите на миг!