Au pouvoir

Тишина, наступившая после того, как на экране монитора смешались в цветную статику задернутые шторы, была не мирной. Она была взрывной, оглушающей, словно после детонации. Макс сидел в своем кресле у окна, и казалось, сама материя воздуха в комнате загустела, стала вязкой и токсичной. Он только что выпустил джинна из бутылки, и теперь этот джинн, отраженный в ужасе на лице Шарля, витал в пространстве, медленно отравляя своего создателя. Он не двигался несколько часов. Руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы слегка подрагивали. Взгляд был прикован к монитору, где теперь не было ничего, кроме ровного прямоугольника - изображения плотной ткани. Его мозг, обычно работавший с четкостью швейцарского хронометра, сейчас буксовал, снова и снова проигрывая один и тот же кадр: Шарль, читающий сообщение. Мгновенное преображение его лица. Подъем головы. Взгляд прямо в объектив. И затем - темнота. Он сделал это. Он напрямую, без прикрас, сообщил объекту своего поклонения, что является его наблюдателем, одержимым. Он сломал четвертую стену своего извращенного театра и вышел на сцену, и свет, ударивший в его лицо, оказался светом не софитов, а прожекторов, выявляющих чудовище. «Я — монстр» — Мысль, возникшая в первые секунды, теперь пульсировала в его сознании с навязчивой, болезненной регулярностью. Он повторял ее про себя, шепотом, потом вслух, и слово "монстр" отдавалось в пустом доме глухим, чужим эхом. Он поднял руки перед лицом, разглядывая их при тусклом свете монитора. Обычные руки. Ни когтей, ни чешуи. Но они написали тот текст. Они настроили камеру. Они купили этот дом, подписав договор. Руки орудия, а орудием управлял разум. Больной, извращенный разум. Впервые за все время одержимости он ощутил не прилив силы от обладания тайной, а сокрушительный, унизительный стыд. Стыд, который прожигал его изнутри, как кислота. Он видел себя со стороны - жалкую, никчемную фигуру в темной комнате, патологического неудачника, который вместо того чтобы жить собственной жизнью, украл чужую и превратил ее в дешевый спектакль для одного зрителя. Он застонал, низко опустив голову. По щекам, к его собственному удивлению, потекли горячие слезы. Он не плакал с детства. Слезы были солеными, горькими, и они принесли не облегчение, а лишь новое измерение падения. Монстры не плачут. Значит, он что-то среднее? Жалкий человек, совершающий поступки монстра? Это было еще хуже. Ночь прошла в этом оцепенении. Он не спал. Сидел, затем встал, прошелся по комнате, снова сел. Он выключил монитор, но через пятнадцать минут снова включил его, надеясь, что шторы раздвинутся, что появится свет, какой-то знак жизни. Но серый прямоугольник оставался неизменным. Дом напротив был крепостью, и он сам, Макс, был осаждающей армией, которая только что призналась гарнизону в своих кровавых намерениях. Под утро его накрыла новая волна - паника. Что, если Шарль уже вызвал полицию? Что, если сейчас ворвутся сюда? У него нет алиби. Нет правдоподобной истории. Камера, журналы наблюдений - все это немые, неопровержимые улики. Его арестуют. О нем напишут в газетах. "Бизнесмен-миллардер-затворник оказался сталкером топ-модели". Он станет посмешищем. Пятном. Его жизнь, и без того пустая, будет уничтожена окончательно. Он вскочил и начал метаться по комнате, по пустому дому. Его шаги гулко отдавались в пустоте. Он схватил блокноты с наблюдениями, порывался разорвать их, но остановился. Уничтожение улик - это еще большее признание вины. К тому же он не мог. Эти блокноты были летописью его чувств, его реликвией. Он судорожно спрятал их под половицу, которую ранее незаметно приподнял в углу комнаты. Спрятал камеру и объектив в футляр и засунул в воздуховод. Стер историю переписки с фейкового аккаунта, но не удалил его - не смог. Затем он принял душ, ледяной, пытаясь смыть с себя липкий налет стыда и страха. Глядя в зеркало на свое осунувшееся лицо с запавшими глазами, он не узнавал себя. Кто этот человек? Что он натворил? Ближе к утру, около пяти утра, он увидел движение. Не в окне Шарля, а на улице. Шарль вышел из подъезда не через парадную дверь, а со стороны внутреннего дворика. Он нес небольшую спортивную сумку и переноску с собакой. Он не оглянулся на свой дом. Не взглянул на окно Макса. Он прошелся до парковки, сел в машину и уехал быстро, резко, как будто спасаясь бегством. Макс замер у своего окна, теперь уже без техники, просто щелкой в собственных шторах. Сердце упало куда-то в бездну. Он уехал. Он сбежал от него. Крепость пала, но не потому что была взята штурмом, а потому что гарнизон тихо покинул ее под покровом ночи, бросив захватчика в полном одиночестве на поле битвы. Чувство было невыносимым. Он проиграл. Он добился обратного эффекта. Вместо того чтобы приблизиться, он оттолкнул. Вместо того чтобы быть признанным (в его больных фантазиях когда-нибудь Шарль мог бы оценить его преданность), он стал причиной бегства. Его вселенная рухнула. Центр, вокруг которого вращались его дни, исчез. Пустота, наступившая после этого, была страшнее любой паники. Это была пустота космического масштаба, вакуум, высасывающий смысл из каждого предмета, из каждого момента. Зачем вставать? Зачем есть? Зачем дышать? Дом напротив был теперь просто красивым зданием. Его комната-наблюдательня — склепом. Он просидел так до вечера, погруженный в апатичный ступор. А потом, уже в сумерках, увидел новые машины. Не полицейские, а темные внедорожники без опознавательных знаков. Из них вышли люди в гражданском, но с осанкой и взглядом, не оставлявшим сомнений - охрана, частная или государственная. Они подошли к дому Шарля. Один из них что-то говорил по рации. Другой установил у двери дополнительную камеру. Они осмотрели периметр, их взгляды скользили по фасадам, на мгновение остановились и на его особняке. Макс снова отпрянул вглубь комнаты, сердце заколотившись в животном страхе. Они знают. Они пришли за ним. Но люди не подошли к его дому. Они уехал через полчаса. Очевидно, они просто усиливали безопасность объекта. Объекта, которого больше не было внутри. Той ночью Макс впервые за долгое время попытался напиться в хлам. Он нашел на кухне бутылку дорогого крепкого виски, которую купил когда-то для вида, и выпил половину почти не разбавляя. Алкоголь не принес забвения, лишь усилил чувство тошноты и самоотвращения. Он снова плакал, сидя на холодном полу кухни, прислонившись к шкафчику. Он говорил сам с собой, бормотал обрывки оправданий, которые теперь звучали жалко и лживо даже в его собственных ушах. — Я просто любил его… слишком сильно… Я не хотел пугать… «Ты не любил. Ты владел. Ты пугал. Ты разрушил,» — отвечал ему холодный, трезвый голос в голове. — Но он такой прекрасный… Он должен был быть оценен по достоинству… «Он человек, а не картина в музее. Ты лишил его права на приватность. На покой. Ты превратил его жизнь в ад.» Этот внутренний диалог длился часами, пока он не отключился, свалившись в тяжелый, кошмарный сон прямо на полу. * * * Наступили дни, похожие на густой, серый туман. Макс существовал в режиме автономного выживания. Его ритуалы рухнули. Он больше не вставался в 6.30, чтобы застать утреннюю пробежку Шарля. Ее не было. Он не вел журнал наблюдений, потому что наблюдать было не за кем. Окно напротив оставалось темным, шторы - задернутыми. Он пытался вернуться к каким-то подобиям нормальной жизни. Вышел на улицу, пошел в супермаркет. Но все вокруг казалось плоским, нереальным. Люди были пустыми силуэтами, звуки - приглушенными. Его мир лишился цвета и объема, когда исчез его фокус. Он покупал еду, но не мог заставить себя есть. Готовил что-то простое, смотрел на тарелку, и его начинало тошнить. Он сильно похудел, щеки впали, глаза горели лихорадочным блеском на бледном лице. Он стал одержим новым вопросом: где он? Куда уехал Шарль? В отель? К друзьям? В Монако, к семье? Он сидел за ноутбуком, но уже не в своей комнате-святилище (там было слишком больно), а в пустой гостиной на первом этаже. Он лихорадочно искал его в соцсетях. Шарль не постил ничего от своего лица. Но были сторис его знакомых. Светский раут в отеле. На заднем плане, в отражении зеркала, мелькнул знакомый профиль. Шарль. Он там. Макс тут же нашел на карте расположение отеля на площади. Он изучил план этажей (насколько это было возможно), подъезды, виды из окон. Мысли, от которых он пытался отгородиться, лезли в голову: можно ли снять номер с видом на его номер? Можно ли дежурить у служебного входа? Но это было безумием еще большего масштаба. Отель - это не тихая улица. Там охрана, персонал, сотни глаз. Однако идея, что он знает, где Шарль, дала ему призрачное чувство контроля. Он не потерял его полностью. Он просто переместился. Он снова начал писать сообщения с фейкового аккаунта. Теперь они были полны раскаяния и отчаяния. «Простите. Я не знаю, что на меня нашло. Я болен. Я причинил вам боль, и это невыносимо. Я вижу пустоту в вашем доме, и она съедает меня изнутри. Просто дайте знать, что вы в безопасности. Один знак. И я исчезну. Обещаю». Он не верил в это обещание. Он знал, что не сможет исчезнуть. Но ему нужно было какое-то взаимодействие, любая ниточка, связывающая его с Шарлем. Ответа, конечно, не было. Сообщения читались (Шарль, видимо, из любопытства или страха, все же заглядывал в чат), но игнорировались. Однажды, проезжая на такси мимо отеля (он начал совершать эти "случайные" поездки вокруг площади), он увидел его. Шарль выходил из отеля в сопровождении высокого, крепкого мужчины в темном костюме - телохранителя. Он был в солнечных очках, но осанка, походка - это был он. Он выглядел… сосредоточенным. Собранным. Не сломленным. Он быстро сел в ожидавший черный кабриолет с крышей с тонированными стеклами и уехал. Увидев его в реальности, живого, невредимого, но защищенного и недоступного, Макса охватила дикая смесь чувств. Облегчение - он жив, он в порядке. Ярость - этот телохранитель, эта преграда между ними. Тоска - такая физическая, что свело желудок. И зависть. Зависть к тем стенам отеля, к той машине, к тому мужчине, которые теперь были ближе к Шарлю, чем он. Он вернулся в свой особняк. Комната на третьем этаже стояла нетронутой, как заброшенный храм. Он вошел туда впервые за несколько дней. Пыль уже лежала на мониторе и столе. Он подошел к окну, отодвинул свою штору. Дом напротив был мертв. Но в его голове теперь жила другая картинка: номер в отеле. Шарль в халате, наверное, смотрит на площадь. Что он думает? Вспоминает ли тот ужас в его глазах? Чувствует ли он себя в безопасности? Макс понял, что не может оставаться здесь. Эти стены давили на него воспоминаниями о его собственном падении. Ему нужно было быть ближе. Не обязательно физически. Но нужно было чувствовать связь. Он решился на отчаянный шаг. Он отправился в небольшую, но известную кондитерскую недалеко от того отеля, которая славилась своими яблоками в карамели и с украшениями ручной работы. Он знал, что Шарль сладкоежка (наблюдал, как тот покупал себе эклеры и пирожные с кремом). Он купил пору яблок, идеальных, глянцевых, покрытвх темным шоколадом и золотой пудрой. Он написал записку. На этот раз не печатными буквами, а от руки, стараясь выводить буквы ровно, красиво: «Безопасность - это иллюзия. Я всегда в тени. Но эта тень желает вам только сладких снов. Извините». Он понимал безумие этого жеста. Это была прямая провокация. Но он не мог удержаться. Ему нужно было доказать Шарлю и, в первую очередь, самому себе, что его власть не ограничена стенами дома. Что он может достать его везде. Он оставил пакет с кондитерской коробкой у стойки портье, попросив передать Шарлю Леклеру. Он назвал вымышленное имя отправителя - "Старый друг из Монако". Портье, воспитанный и непроницаемый, взял пакет, пообещав передать. Макс вышел из отеля, и его трясло от адреналина. Он совершил акт провокации. Снова. После всех обещаний самому себе остановиться. Он ждал реакции весь день и всю ночь. Никаких сообщений. Никаких знаков. Но на следующее утро, просматривая светскую хронику, он увидел короткий клип: Шарль выходил из отеля на встречу, и репортер крикнул ему что-то про "тайного поклонника, присылающего сладости". Шарль даже не повернул голову. Его лицо, скрытое очками, оставалось каменным. Но телохранитель, шедший рядом, резко что-то сказал репортеру и ускорил шаг. Значит, подарок дошел. И вызвал раздражение, усиление охраны. Макс почти порадовался. Любая эмоция, любое действие, спровоцированное им, было доказательством его существования. Но эта мелкая, злобная победа тут же обернулась новой пустотой. Что дальше? Продолжать эту игру в кошки-мышки? Он измотан. Он ненавидел себя. Но остановка означала погружение в ту самую бездну небытия, из которой его когда-то вытащила одержимость Шарлем. Он начал снова проводить время в своей комнате-наблюдательне. Не для того чтобы смотреть в пустое окно, а чтобы пересматривать записи. Часы и часы архивного материала. Шарль смеется. Шарль задумчив. Шарль на балконе. Он смотрел на эти кадры с ностальгией, как старик на фотографии ушедшей молодости. Это было его золотым веком. Эпохой, когда он был всемогущим, невидимым богом в машине наблюдения. Теперь он был низвергнут. Его бог сбежал, а он остался на развалинах своего храма. Физическое состояние его ухудшалось. Он почти не спал. Когда засыпал, его преследовали кошмары, в которых Шарль с тем же выражением ужаса обвинял его, а его собственное отражение в зеркалах кривилось в ухмылке чудовища. Он перестал следить за собой. В доме скопился мусор, пустые упаковки от готовой еды, бутылки. Он осознавал, что сходит с ума. Не в переносном, а в самом прямом смысле. Его мышление становилось все более параноидальным. Ему начало казаться, что за ним тоже следят. Что темные внедорожники иногда останавливаются в конце улицы. Что в телефонной линии слышны щелчки. Он проверял, не установлены ли камеры снаружи его дома. Задергивал все шторы. Жил в полутьме, как троглодит. Он разговаривал вслух, спорил, молил о прощении несуществующего собеседника. Его единственной связью с внешним миром был экран ноутбука, где он отслеживал любые упоминания Шарля и периодически отправлял в пустоту новые сообщения - то кающиеся, то полные укоризны («Почему вы молчите? Я же страдаю!»), то снова напоминающие о его всеведении («Новый костюм от Dior сидит на вас безупречно. Надеюсь, вы оценили крой плеча»). Он превратился в призрака в собственном доме. Его одержимость, лишившись здорового объекта, обратилась внутрь, стала саморазрушительной. Он копался в своих травмах, выискивая оправдания, но находил лишь дополнительные доказательства своей ущербности. И в самый пик этого распада, через две недели после отъезда Шарля, он увидел свет. В доме напротив. Не на третьем этаже. На первом. В гостиной. Свет горел недолго, около часа, и затем погас. Кто-то был там. Не Шарль. Может быть, уборщица? Или… полиция, проводящая обыск? Или, может быть, он вернулся? Надежда, дикая, безрассудная, как последняя вспышка перед смертью, вспыхнула в его груди. Он бросился к своему укрытию, достал из тайника бинокль. Дрожащими руками навел на окно первого этажа. Ничего. Только темнота. Но факт оставался фактом: свет горел. Жизнь, какая-то жизнь, вернулась в этот дом. Это маленькое событие встряхнуло его, вырвало из трясины самоуничтожения. В нем снова зародилось желание действовать. Осторожно. Очень осторожно. Но действовать. Он не мог больше жить в этой пустоте. Он должен был вернуть смысл. Вернуть свой фокус. Даже если этот фокус был теперь окружен стенами, телохранителями и ненавистью. Он сел за стол и открыл новый чистый блокнот. На первой странице он вывел заголовок: «Фаза 2. Восстановление контроля». Его рука дрожала, но в глазах, впервые за много дней, появился знакомый, лихорадочный блеск. Монстр, осознавший свою природу, не умер от стыда. Он просто принял ее. И теперь, из глубины своего падения, начал планировать, как снова встроиться в жизнь того, кого он уничтожал своей "любовью". Война не была проиграна. Она просто перешла в новую, еще более мрачную стадию. А он, в своем пустом, темном доме, снова чувствовал себя солдатом. Изгоем, преступником, монстром - но солдатом, у которого была цель. И эта цель, как черная дыра, продолжала затягивать в себя все, что осталось от Макса.