Моя девчонка ко мне больше не вернётся

Изнемогая от ревности,

мои руки бесятся

во мне ликует Сатана.

Пусть те кто трогали тебя

повесятся,

или я повешу их сама.

***

— Пчёлкин, твою мать! Вставай! Кому говорят? — Вика трясла мужчину с такой яростью, будто надеялась вытрясти из него не только сон, но и всю его дурацкую безмятежность. Пчёлкин даже не шелохнулся. Только промычал что-то нечленораздельное — то ли «иди сюда», то ли «отстань» — и натянул одеяло на голову.       Раздражение обожгло изнутри, поднимаясь откуда-то из желудка. — У твоего друга сегодня свадьба, а ты спишь без задних ног! — она треснула его по оголённому плечу, и звук получился звонкий, почти пощёчина. — Пчёлкин!       Он приоткрыл один глаз. Посмотрел на неё мутно, сонно, с той ленивой улыбкой, от которой у неё всегда съезжала крыша. — Викуль, — голос хриплый, утренний, низкий, — ты чего орёшь с утра пораньше?       Пчёлкин потянулся, и одеяло сползло ещё ниже, открывая ключицы, грудь, линию живота. Солнечные лучи уже пробились сквозь неплотно зашторенные окна и подсвечивали его так, будто кто-то специально поставил софиты. Прядь волос упала на лоб, он зажмурился и улыбнулся уже осознанно — той самой улыбкой, от которой хотелось щуриться. — Давай ещё минут пятнадцать поваляемся, а? — Витя похлопал ладонью по кровати рядом с собой.       Вика замерла на секунду. В голове пронеслось: пятнадцать минут, ну что такое пятнадцать минут, мы и так уже опаздываем, но какая разница, если опоздаем ещё чуть-чуть?       Она почти повелась. Почти. Но здравый смысл, который последние годы работал за двоих, включился на полную мощность. — Нет, Витя. — она выпрямилась, одёрнула майку, попыталась придать голосу твёрдости. — Вставай давай. Нам пора собираться. У нас нет этих пятнадцати минут.       Она уже развернулась, чтобы наконец выйти из спальни и начать приводить себя в порядок, но не успела сделать и двух шагов.       Рука Пчёлкина метнулась к её запястью — быстро, точно, будто он только этого и ждал. Рывок — и она плюхнулась на него, уткнулась носом в шею, в тепло, в запах сна и утра и какого-то геля для душа с цитрусом. — Пчёлкин! — прошипела она в его кожу, пытаясь вырваться, но руки у неё были заняты — одна упиралась в подушку, вторая куда-то провалилась. — Ты права, — сказал он ей прямо в макушку, и голос его вибрировал где-то в груди. — Ни стыда, ни совести. Зато есть непреодолимое желание тебя поцеловать. — Это ты сейчас так шутишь? — А ты проверь.       Девушка подняла голову, посмотрела на него. Глаза уже не сонные — хитрые, с прищуром. Губы чуть приоткрыты. Она знала эту игру, и обычно она проигрывала. Но не сегодня. — Пчёлкин, если мы опоздаем на свадьбу Оли, я тебя лично закопаю в лесу. — Вика вывернулась — не без труда — и вскочила с кровати, на этот раз окончательно. — У тебя пятнадцать минут на сборы. Я в душ. — А если я с тобой? — Ты труп.       Она захлопнула дверь ванной и прислонилась к ней лбом, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось как бешеное, и это была не только злость.       Когда они наконец выехали, стрелки на часах показывали двадцать минут десятого. Вика не гнала — она просто молча молилась всем богам, которых и не знала, чтобы пробки оказались милосердны. — Нервничаешь? — спросил Пчёлкин, косясь на неё с водительского сиденья. — Нет. Я в полном спокойствии. — Ты сжимаешь ремень так, будто душишь его.       Вика посмотрела на свои руки — действительно, побелевшие костяшки. Разжала пальцы, выдохнула. — Это просто день. — Белова отвернулась к окну. — Просто свадьба лучшей подруги, на которой я свидетельница, и если я что-то забуду или сделаю не так, она мне этого не простит никогда. — Ты всё сделаешь правильно. — мужчина сказал это так спокойно, будто речь шла о том, чтобы сходить в магазин за хлебом. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя знаю, Белова.       Она не ответила. Но напряжение в плечах чуть-чуть отпустило.       Погода в тот день словно подписывала договор с праздником. Солнце грело ровно настолько, чтобы кожа не покрывалась мурашками, но и не плавилась. Лёгкий ветер, пахнущий липой и чем-то сладким, залетал в открытое окно машины. Где-то лаяла собака, где-то женщина выбивала ковёр, и вся эта обычная, живая, июньская суета казалась идеальным фоном.       Оля ждала её в дверях.       Вика поднялась на второй этаж, толкнула знакомую дверь и замерла.       Самойлова стояла посреди комнаты в своём помпезном, до неприличия пышном платье, держась за косяк так, будто без него упадёт. Волосы уложены в замысловатую причёску, макияж — спокойный, элегантный, ни одной лишней детали. — И где же это ты, моя дорогая, так задержалась? Не Витя ли Пчёлкин чуть не сорвал мою свадьбу? — уставив руки в бока, и изогнув свою тонко выщипанную бровь, поинтересовалась Оля. — Оль, ты все слишком преувеличиваешь! Уж не сорвал бы он твою свадьбу, я тебя умоляю! — Ну знаешь, я конечно не консерваторка, но свадьба без свидетельницы — это даже для меня слишком! — возмущенно заявила Самойлова, поправляя перед зеркалом прическу. — Ты... — Вика не нашла слов. — Что? Плохо? — голос Оли дрогнул. — Я знаю, это платье слишком огромное, и вообще я похожа на торт, но мама сказала... — Ты прекрасна, — перебила Вика. — Заткнись и иди сюда.       Они обнялись — осторожно, чтобы не помять ни платье, ни причёску, ни настроение. — Какая же ты красивая, Самойлова, — выдохнула Вика ей в плечо. — Я сейчас расплачусь, и это испортит макияж, и я тебя возненавижу. — Не смей плакать. — Оля отстранилась, посмотрела на неё блестящими глазами. — Ты же свидетельница. Ты должна быть железной. — Я железная. У меня внутри всё железное.       Они рассмеялись — нервно, сбивчиво, по-девчоночьи. А потом Оля сказала тихо: — Я помню. В десять лет. Ты написала на промокашке «будем на свадьбах друг у друга», и мы порезали пальцы. Ты ещё заплакала. — Это ты заплакала. — Это ты ревела как белуга. — Хорошо, ревели обе.       Они помолчали. — Твоя очередь следующая, — сказала Оля. — Пошла ты, — беззлобно ответила Вика и отвернулась, чтобы подруга не увидела, как блестят её глаза. — Давай выдвигаться, а то жених зачахнет.       В ЗАГСе их уже ждала толпа.       Вика пошла первой — на разведку, как она это называла. Гости толпились у входа: кто-то курил, кто-то поправлял галстуки, кто-то целовал чужих жён в щёку и говорил что-то неловкое. Она кивала, улыбалась, жала руки, называла себя и тут же забывала, кому представилась.       Она видела всех как сквозь матовое стекло — до тех пор, пока из этого фонового шума не вынырнул Космос.       Огромный, нелепый, с бутылкой шампанского наперевес и счастливой улыбкой пьяного до свадьбы человека, он перегородил ей дорогу и придержал за плечо — крепко, по-дружески. — Виктор, стой. — он наклонился к ней, пахнуло чем-то алкогольным и мятным. — Ты носишься как угорелая. Выдохни. Свадьба никуда не денется. — Космическое чудовище, — она выдернула руку, но беззлобно, даже с какой-то теплотой. — Я свидетельница. У меня работа. — Работа у сапёра, — хмыкнул он. — А твоя работа — пить, веселиться и вовремя говорить «горько». И давать пинка жениху, если он забудет поцеловать невесту. — Это ты будешь давать пинка. Ты же свидетель. — Я слишком трезвый для пинков, — он протянул ей бутылку. — Глотни. Для храбрости.       Вика посмотрела на шампанское, потом на Космоса, потом на дверь ЗАГСа, где уже выстраивались гости. — Ты плохо на меня влияешь. — Я лучший друг и свидетель в мире.       Она выдохнула — тяжело, шумно, как перед прыжком в воду — и выхватила у него бутылку. Запрокинула голову, приложилась к горлышку, вливая в себя шипучее холодное счастье. — Эй! — Космос отобрал бутылку через три глотка. — Ты это, не расплывись раньше времени. Нам ещё Ольку с Филом женить. — Когда надо, ты меня напоить не можешь, — усмехнулась Вика, вытирая губы тыльной стороной ладони. — А когда не надо — ты первый. — Так я ж заботливый.       Она толкнула его в плечо и пошла к дверям, на ходу поправляя платье и чувствуя, как шампанское приятно разливается по телу, делая всё чуть мягче, чуть легче, чуть проще.       Церемония началась ровно в одиннадцать.       Вика стояла за спиной Оли, видела, как дрожат её плечи, как она поправляет фату каждые три секунды, как жених смотрит на неё так, будто вокруг никого нет. — Дорогие молодожёны, — голос работницы ЗАГСа был сладким до приторности, — приглашаем вас к регистрации брака.       И Оля сказала «да».       Тихо. Но твёрдо. Так, что это «да» повисло в воздухе и не хотело опускаться. И Валера сказал «да» — громко, почти выкрикнул, и все засмеялись, а Оля заплакала, и Вика почувствовала, как что-то подступило к горлу.       Космос, стоящий рядом, молча положил руку ей на плечо. Не для того, чтобы утешить. Просто чтобы сказать: я здесь. мы здесь. ты не одна.       По щеке скатилась слезинка. Вика смахнула её, не поворачивая головы. — Не смотри на меня, — прошептала она. — И не думал, — так же тихо ответил Космос.       Банкет удался на славу.       Зал утопал в цветах — пионах, розах, каких-то полевых, которые Оля так любила. Скатерти ломились от закусок, тамада сыпал шутками, и даже воздух казался сладким — от шампанского, духов, цветов и чьих-то счастливых слёз.       Вика сидела между Космосом и Сашей, пила шампанское бокал за бокалом и чувствовала, как границы реальности начинают размываться. — Ну что, свидетельница, — Космос подлил ей ещё, — сегодня пьём как в последний раз? — А ты сомневаешься?       Она подняла бокал, но выпить не успела. — Космосила, — голос Пчёлкина прозвучал откуда-то сбоку, и Вика даже не поняла, когда он успел подойти. — Ты, давая мне тут, девушку не спаивай.       Он перехватил бокал, отставил в сторону и посмотрел на неё — серьёзно, без привычной улыбки. — Викуль, пойдём, потанцуем?       Витя протянул руку. Не галантно, с подмигиванием — как раньше. А серьёзно. Будто приглашал не на танец, а куда-то гораздо дальше.       Она посмотрела на его ладонь, потом на Космоса, который сделал страшные глаза и показал два больших пальца вверх. — Ты тяжёлый, — сказала она Пчёлкину, вставая. — А ты лёгкая. — Это ты сейчас так пошутил про мой вес? — Я сказал, что ты лёгкая. Как пушинка. Как облако. Как... — Заткнись и веди меня танцевать.       Он усмехнулся и повёл — через толпу гостей, мимо столов, мимо улыбающихся лиц. Кто-то свистнул им вслед, кто-то сказал «какая красивая пара», и Вика сделала вид, что не слышит.       В центре зала уже играла медленная музыка. Какая-то старая, тягучая, с саксофоном. Пчёлкин положил руку ей на талию, и она почувствовала тепло даже через плотную ткань платья. — Ты сегодня красивая, — сказал он тихо, почти ей в волосы. — Ты сегодня пьяный, — ответила она. — Трезвый как стекло. — Тогда почему ты на меня так смотришь? — А как я на тебя смотрю? — Как будто я торт.       Он засмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. И закружил её. Вика вскрикнула, ухватилась за его плечи, а потом засмеялась тоже.       Они танцевали не как все. Витя кружил её, придерживая за талию, Вика бросала ему какие-то глупые шутки про его кривые ноги и его же ответы про её острый язык. Они спотыкались, он подхватывал её каждый раз, и на какой-то момент Вика забыла, что вообще умеет тревожиться. — Помнишь наш первый танец? — спросил Пчёлкин, когда музыка сменилась на что-то более ритмичное. — Ты наступил мне на ногу. — Ты ударила меня локтем в нос. — И правильно сделала. — Я не жалуюсь.       Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась сама собой, без контроля, без надзора. — Вить, — сказала Белова тихо. — М? — Спасибо, что ты здесь.       Пчёлкин ничего не ответил. Просто прижал её чуть крепче, и этого было достаточно.       Потом стало душно.       Вика выскользнула на улицу с сигаретами, прикурила с первой спички и облокотилась на тёплую кирпичную стену. Небо уже розовело, где-то на западе садилось солнце, и летний ветерок едва похолодел, забираясь под тонкую ткань платья.       Она курила и смотрела вдаль. Мысли были пустыми — впервые за долгое время никаких тревог, никаких страхов, никакой боли. Только сигаретный дым, розовое небо и тишина.       Тишина, которую нарушили.       Дверь распахнулась, и из неё вышли двое. Вика узнала их сразу — родители Оли. Мать — высокая, худая, с идеальной укладкой, которая даже после нескольких часов на свадьбе не растрепалась. Отец — грузный, лысеющий, с вечно растерянным видом.       Вика хотела выйти из тени, окликнуть их, попрощаться. Но что-то остановило её. — Дорогая, успокойся, — голос отца был тихим, просительным. — Не прикасайся! — мать отдёрнула руку, и даже в полумраке было видно, как сверкают её глаза. — И ты не должен быть так спокоен, когда наша единственная дочь выходит замуж за этого бандита! — Он не бандит, он бизнесмен. — Бизнесмен, который возит с собой охрану и решает вопросы по-понятиям? Ты сам-то в это веришь? — В любом случае это её решение. Мы должны его уважать. — Уважать? — голос матери взлетел на октаву выше. — Я сделаю что угодно, но не позволю этому браку продержаться и года. — Не говори ерунды. — Это не ерунда. Я не отдам свою дочь в этот... этот сброд.       Отец попытался взять её за локоть. — Давай пойдём попрощаемся с Олей. Не гоже уходить не предупредив. — Ты видел, какой там сброд со стороны жениха? У меня нет никакого желания туда возвращаться.       Они ушли — быстро, почти бегом. Хлопнула дверь, и снова стало тихо.       Вика стояла, прижимаясь спиной к стене, и сжимала в пальцах догорающую сигарету.       Сказать Оле? Или промолчать?       Она перебрала в голове все «за» и «против». Расскажешь — испортишь вечер, сделаешь больно, настроишь против родителей, которых она всё равно любит. Не расскажешь — предашь доверие, будешь чувствовать себя виноватой, а когда правда вскроется (а она всегда вскрывается), Оля спросит: «ты знала?» — Чёрт, — прошептала Вика и затушила окурок о стену.       Сегодня — нет. Сегодня невеста не должна плакать. А завтра — посмотрим.       Она вернулась в зал, и её тут же накрыло волной духоты, запаха алкоголя и чужого счастья. Оля сидела рядом с мужем, что-то шептала ему на ухо и смеялась — беззаботно, звонко. Она не замечала ничего вокруг. И не должна была замечать.       Вика уже хотела пройти к своему месту, взять ещё бокал, может, станцевать с Космосом что-нибудь неприличное, но что-то заставило её остановиться.       Она заметила их не сразу.       Пчёлкин сидел рядом с Сашей, о чём-то разговаривал, кивал, иногда посмеивался. А рядом с ним — на расстоянии вытянутой руки — примостилась блондинка. Молоденькая, с длинными волосами до пояса и большими кукольными глазами. Платье — короткое, яркое, явно не с чужого плеча. Декольте — такое, что можно было изучать географию.       Вика сложила руки на груди и стала наблюдать.       Блондинка то и дело стреляла глазками в Витю. То просила передать ей блюдо, наклоняясь почти вплотную, чтобы коснуться его плеча. То просила подлить шампанского, откидывая волосы назад и демонстрируя шею, ключицы, всё, что можно и нельзя. Потом «случайно» уронила помаду — прямо под ноги Пчёлкину.       И он, как рыцарь без страха и упрёка, нагнулся, поднял, протянул.       Она поцеловала его в щёку.       Вика смотрела на это ровно три секунды. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей бегут мурашки, — и направилась к ним. Каблуки стучали как метроном, отмеряя время до катастрофы.       Она подошла вплотную, положила руку на плечо Пчёлкина и произнесла — негромко, но так, чтобы блондинка услышала каждое слово: — Любимый, а пойдём-ка потанцуем, м?       Пчёлкин поднял на неё глаза. Посмотрел внимательно, долго. А потом ухмыльнулся — тем краем губ, который она так любила. — С удовольствием, любимая. — сказал он и встал, даже не обернувшись к блондинке.       Они отошли к дальней стене, туда, где было чуть темнее и никто не смотрел. — Ты ревнуешь? — спросил он, когда она положила руки ему на плечи. — Я? Ревную? — Вика приблизилась к его уху почти вплотную. — Пчёлкин, я сейчас так ревную, что у той девицы подгорает там, где она сидит. — Ты так мило злишься. — Я не мило злюсь. — её голос стал тихим, ядовитым, сладким. — Следующую курицу, которая к тебе полезет, я пущу на горячее. Я надеюсь, доходчиво объяснила?       Он наклонился к её уху — так, что горячее дыхание обожгло кожу. — Белова, я почему-то искренне тебе верю. И если надо — помогу с приготовлением. — Ты ненормальный. — Ты первая это заметила.       Она не знала, смеяться или убивать его. Выбрала первое — и уткнулась лицом ему в грудь, чтобы никто не видел, как у неё горят щёки.       После танца она подошла к брату. — Саш, — она тронула его за плечо, — вы поедете Ольку с Валерой провожать? Или сразу домой? — Я поеду, а Оля устала. — он зевнул. — За день так натанцевалась, что еле стоит. Тебя отвезти? — Ты забыл? — Вика усмехнулась. — Я сегодня одна из основных персон. Еду на машине с молодожёнами. Ты лучше Пчёлкина мне привези.       Разговор прервала Оля. — Викусь, — она подошла сзади, положила руку на плечо, — ты маму с папой не видела? Я что-то найти их не могу.       Вика обернулась. Посмотрела на подругу — в её глаза, ещё счастливые, ещё не знающие ничего. И соврала. — Видела, как они уходили. Наверное, устали и решили домой поехать. Ты не переживай, всё хорошо. — Странно, что не попрощались... — Оля нахмурилась, но тут же отвлеклась — Валера позвал её фотографироваться. — Иди, — Вика подтолкнула её в спину. — Всё нормально.       Оля кивнула, слабо улыбнулась и поспешила к мужу.       Дорога назад была пыткой.       В машине было душно — кто-то закрыл окно, потому что невеста замёрзла, и кондиционер работал на полную, но от этого становилось только хуже. Шампанское, которое они с Космосом распивали всю дорогу, ударило в голову, а московские пробки качали из стороны в сторону, как на корабле.       Вика сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Живая? — спросил Космос, сидящий рядом. — Нет. — Потерпи. Скоро приедем. — Если я умру, скажи Пчёлкину, что это ты во всём виноват. — Обязательно.       Она закрыла глаза и попыталась не думать о том, что мир вращается слишком быстро.       Когда наконец доехали, Вика кое-как выползла из машины. Ноги держали — с трудом, но держали. Она нашла взглядом Пчёлкина в небольшой толпе гостей, подошла и вцепилась в его руку. Не из нежности. Из чистого инстинкта самосохранения. — Плохо? — спросил он. — Очень. — Держись.       Провожали молодожёнов шумно. Кричали «горько», хлопали в ладоши, кто-то даже запустил фейерверк. Оля и Валера направились в свое семейное гнёздышко.       А Вика стояла, облокотившись на Пчёлкина, и чувствовала, как ноги становятся ватными. — Вить, — прошептала она, — поехали домой, а?       Мир качнулся. Ноги подкосились. Она не упала — он ловко подхватил её. Широкими шагами, не глядя по сторонам, понёс к машине. — Я тяжёлая? — пробормотала она. — Ты лёгкая. Как пушинка. — Ты уже это говорил. — Повторю ещё раз.       Вика прижималась к его груди, слышала, как ровно бьётся его сердце — назло всему хаосу вокруг — и что-то шептала. Бессвязное, детское, совсем не похожее на неё. — Вить, я так тебя люблю... — голос был едва слышен. — Люблю тебя сильнее всех на свете... — Я тоже люблю тебя, Белова. Больше жизни. — Этих слов, увы, Вика услышать не смогла, на тот момент уже пребывая в глубоком сне. Утро обещало быть адским. Но это будет завтра. А сейчас она спала у него на руках — пьяная, счастливая, ничего не помнящая.

ДОРОГИЕ МОИ, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ПОДПИСЫВАТЬСЯ НА ТГК ПО ФАНФИКУ: https://t.me/kettisxxx

ВСЕХ ЛЮБЛЮ, ДО НОВЫХ ВСТРЕЧ! 💗