Глава 7. «Старый знакомый».
1 мая 2026 г., 23:20
«Ты сам дров наломал
и спичку бросил.
Теперь гори.»
***
Говорят, время лечит. Наверное, это правда. Только никто не предупреждает, что иногда оно лечит, как тяжелая болезнь — выжигая всё внутри, оставляя пустоту и тишину, в которой когда-то звучал ее смех. После того сокрушительного разрыва он не находил себе места. Забросил аспирантуру, перестал ходить в редакцию. Неделями сидел в своей квартире на окраине Москвы, и мир за окном словно перестал существовать. Впервые его рациональный, выверенный ум не мог найти решения, не мог починить то, что сломалось. Квартира быстро превратилась в берлогу. На кухне выросли горы немытой посуды — тарелки с засохшими остатками еды, кружки с чайной гущей, превратившейся в бурую корку, кастрюли, в которых что-то давно прокисло и покрылось плесенью. Раковина забилась, и в ней стояла мутная вода с плавающими крошками. Вадим не вызывал сантехника. Ему было всё равно. Он ел — если это можно было назвать едой — прямо из банок: тушенку, соленые огурцы, иногда хлеб, который черствел и покрывался зеленью, но он отрезал плесень ножом и продолжал есть, даже не замечая вкуса. Мусорные пакеты стояли у двери, распухали, начинали пахнуть, но он выносил их раз в неделю — и то, когда соседи оставляли гневные записки. Он читал их равнодушно и выбрасывал вместе с очередным пакетом мусора. Спал он на нерасправленном диване, в той же одежде, что была на нем днем. Зубы чистил через раз, бриться перестал — отросла светлая щетина, делающая его похожим на бродягу. Зеркало в прихожей он завесил полотенцем — не мог смотреть на себя. Не мог видеть того, кем стал. А потом он начал курить. Странно, ведь он никогда не одобрял этой привычки. В институте морщился, когда однокурсники затягивались в коридорах. С Викой просил не курить при нем — и она старалась, хотя ему было видно, как она тянется к сигарете после каждого трудного разговора. И вот теперь он сам покупал пачку за пачкой. Дешевые сигареты без фильтра, от которых першило в горле и кружилась голова. Он затягивался жадно, как утопающий — воздухом. Дым висел в комнате плотной сизой пеленой, смешиваясь с запахом немытого тела, прокисшей еды и собственного распада. Он не открывал форточку. Ему нравилось, как дым разъедает глаза, как садится на стены, на книги, на ту самую фотографию, на которую он запретил себе смотреть. Он сидел в этом дыму часами, перебирая в голове одни и те же вопросы: «Почему? Как она могла? Где я ошибся?» Ответа не было. Ум, который всегда находил логическое объяснение всему, впервые молчал. Стойкое ощущение предательства не отпускало. Как она могла променять его — умного, честного, с перспективным будущим, из хорошей семьи — на шайку бандитов, которых ошибочно считала своими друзьями? Он представлял ее среди них — среди этих грязных, необразованных людей, в этом воровском мире, — и его передергивало. И одновременно внутри закипала злость. Злость на нее. На себя. На жизнь, которая поступила с ним так несправедливо. Августа Леонтьевна, увидев сына в таком состоянии, поняла: это ее шанс. Долгое время ей не удавалось отвадить эту непутевую девушку от своего сына — сколько сил, сколько нервов было потрачено на беседы, намеки, попытки подсунуть «достойных» кандидаток. И вот жизнь сама всё решила. Она явилась к нему без предупреждения — утром, в воскресенье, когда Вадим, скорее всего, даже не ложился. Переступив порог, она поморщилась от запаха табака и запустения. Прошла на кухню, оглядела горы посуды, мусорное ведро, из которого уже тянуло, и с холодным спокойствием произнесла приговор, искусно замаскированный под заботу: — Ты губишь себя, Вадим. Посмотри на себя. Посмотри, что ты сделал со своей жизнью. Из-за какой-то... девчонки с окраины. Она произнесла это с таким презрением, словно «окраина» была не географическим понятием, а диагнозом. Вадим молчал. Он сидел на диване в трусах и растянутой майке, с недокуренной сигаретой в пальцах, и смотрел на мать пустыми глазами. — Твой отец договорился с коллегами из Карлова университета в Праге. — Августа Леонтьевна даже не села, стояла посреди комнаты, как статуя правосудия. — Поедешь на стажировку. На год. Приведешь мысли в порядок. Это не обсуждается. Вадим открыл рот, чтобы возразить. И не смог. Сил не было. Слова застревали в горле, как те сухие хлебные корки, которые он жевал последние дни. Мать говорила спокойно, но каждое ее слово вбивалось в подкорку, как гвоздь: — Ты же понимаешь, что она тебе не пара. Всегда это понимал, просто не хотел признавать. Она сделала тебе больно. Она предала тебя. Ты должен быть сильным. Ты должен забыть. Ты должен начать новую жизнь. Без нее. Вадим слушал и чувствовал, как внутри что-то ломается окончательно. Он понимал, что это не забота. Это планомерное уничтожение его личности, перепрограммирование. Он понимал — но сопротивляться не мог. Он был слишком разбит. Слишком пуст. Слишком слаб, чтобы сказать «нет». В Прагу он улетел как в ссылку. Провожая его в Шереметьево-2, Августа Леонтьевна улыбалась той самой сдержанной, холодной улыбкой, от которой у Вадима всегда холодело внутри. Женщина была безмерно довольна собой. Всё шло по ее плану — так, как было изначально суждено. Он уезжал побежденным, преданным теми, кто должен был быть его опорой, и разбитым той, кого любил. В самолете он вдруг понял, что не взял с собой сигареты. И не захотел покупать в дьюти-фри. Там, на борту, на высоте десяти тысяч метров, он решил: всё. Он не курит. Он больше никогда не притронется к этой гадости. Всю жизнь он осуждал курильщиков — и вот, сам скатился. Хватит. Он должен снова стать собой. Тем Вадимом, которым гордились родители, которым восхищались преподаватели, которого... любила Вика. В Праге он не курил ни разу. Даже когда тянуло — а тянуло первые месяцы, особенно ночами, особенно в минуты отчаяния, — он не позволял себе. Сжимал зубы, пил воду, выходил на балкон и просто дышал. Чистым, холодным, пахнущим Влтавой воздухом. И это было его маленькой победой. Единственной за долгое время. Прага встретила его своей средневековой красотой. Черепичные крыши, готические шпили, мостовые, помнящие Рудольфа Второго. Но для Вадима она стала золотой клеткой. Он поселился в районе Винограды, в старой квартире с высокими потолками, лепниной на стенах и огромными окнами, выходящими во внутренний двор. Родители сняли ее на год вперед, оплатили всё — чтобы ничто не отвлекало от науки. Днем он ходил на лекции в университет, работал в библиотеках — в знаменитой Библиотеке Клементинума, где пахло вековой пылью и пергаментом, корпел над диссертацией, которая была ему теперь глубоко безразлична. Профессора хвалили его — усердный, въедливый, талантливый русский. Они не знали, что он работает на автопилоте. Что его мысли где-то далеко. Что он переводит статьи, пишет главы, делает выписки, а сам при этом проживает один и тот же день снова и снова. Но настоящая жизнь начиналась ночью. Он почти не спал. Ложился в два, в три, в четыре — и всё равно просыпался через пару часов, разбитый, с тяжелой головой и одним и тем же именем на губах. Он вставал, натягивал пальто и выходил в город. Бродил по Карлову мосту — бесконечно долгому, усыпанному статуями святых, — слушал, как вода Влтавы плещется о быки, и представлял, что это Москва. Что он сейчас свернет на набережную, пройдет мимо Кремля, потом в переулки, выйдет к своему старому дому, поднимется на лифте, откроет дверь своим ключом — а там... там она. Он так ярко это представлял, что иногда, в особенно тяжелые ночи, слышал ее голос. Или ему казалось, что слышит. Он оглядывался — вокруг были только туристы с картами, влюбленные парочки да бродячие музыканты с потрепанными футлярами для скрипок. В его комнате, на стене над письменным столом, висела единственная фотография, которую он тайком увез из Москвы. Они с Викой в парке, смеющиеся, счастливые. Он тогда купил первую портативную кассетную «Олимпию» и всё тестировал ее на ней. Вика сначала злилась: «Вадим, убери эту бандуру, я не готова!» А он щелкал и щелкал, ловил ее живые, настоящие эмоции. И вот этот один кадр — она смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, улыбается чему-то своему, а он в кадре неловко обнимает ее за плечи, и у обоих такие лица... Он запрещал себе смотреть на эту фотографию. Каждый вечер давал себе слово: не сегодня. И каждый вечер его взгляд сам находил ее. Он почти ни с кем не общался. Здоровался с соседями — пан Иржи, панна Ева, — но дальше «добрый день» и «отличная погода» дело не шло. В университете он держался вежливо, но отстраненно. Среди студентов-иностранцев ходили слухи о странном русском аспиранте: вежлив, нелюдим, в глазах — постоянная, застывшая тоска. Кто-то предполагал, что у него несчастная любовь. Кто-то — что он болен неизлечимой болезнью. Кто-то — что он беглый диссидент, скрывающийся от КГБ. Вадим слышал эти разговоры краем уха и не поправлял. Пусть думают что хотят. Его это не касалось. Чешский он выучил быстро — у него была языковая способность, спасибо родителям и их бесконечным репетиторам, — но говорил мало. Слова давались ему легко, но желания их произносить не было. Иногда по вечерам он заходил в пивные. В знаменитый «U Zlatého tygra», где когда-то пили Гавел и Шварценеггер. Заказывал кружку темного — или кружку, или две, иногда три. Но пиво не приносило облегчения. Алкоголь лишь обострял воспоминания, заставлял проживать одни и те же моменты снова и снова, чувствовать одну и ту же боль — только острее, только ярче. За два года в Праге он ни разу не был с женщиной. Не потому, что не было возможностей — красивые чешки и иностранные студентки обращали на него внимание. Его интеллигентность, его тоска, его какая-то новая, европейская утонченность привлекали. Одна девушка — Маркета, высокая блондинка с запоминающейся родинкой над губой — пригласила его на кофе. Потом на ужин. Потом прямо спросила: «Ты почему один?» Вадим тогда не ответил. А ночью, лежа в своей постели, понял: он не может. Стоило кому-то приблизиться, как перед глазами вставала Вика. Ее дерзкая улыбка. Ее привычка крутить волосы на палец, когда она думает. Ее зеленые глаза, которые смотрели так, что у него внутри всё переворачивалось. Он стал импотентом. В прямом смысле. В эмоциональном — тоже. Родители звонили редко. Раз в две недели, по воскресеньям, ровно в семь вечера. И каждый их звонок был ритуалом лицемерия. — Как у тебя дела, сын? — Хорошо, мама. — Ты уже пришел в себя? — Да. Всё в порядке. — Мы же говорили, это было к лучшему. Ты нам веришь? — Да, мама. Он научился врать в ответ. Виртуозно. Без единой запинки. Он рассказывал о своих успехах в науке, о профессорах, о том, какую статью приняли в журнал. Августа Леонтьевна слушала, кивала — хотя он не видел этого, но знал, — и была довольна. Ее сын возвращался. Ее сын становился тем, кем она хотела его видеть. На самом деле он не возвращался. Он просто учился скрывать пустоту. К 1992 году он защитил кандидатскую. Диссертация вышла на славу — оппоненты хвалили, профессора пожимали руку. Но Вадим чувствовал себя выжатым лимоном. Он стал старше. Осунулся. В уголках глаз залегли мелкие морщины — следы бессонных ночей и бесчисленных кружек пива. Он одевался безупречно — купил в Праге отличный костюм, чешские ботинки, пальто из верблюжьей шерсти. Говорил с легким, едва уловимым акцентом, который появился после двух лет жизни в Чехии. Но внутри зияла пустота. Большая, черная, бесконечная. Он стал идеальным продуктом своей матери: внешне успешный, глубоко несчастный внутри. Родители настояли на возвращении. — Хватит киснуть в этой Праге, — заявила мать по телефону. Ее голос звучал бодро и деловито. — У тебя теперь степень, связи. В Москве сейчас такие возможности! Будешь работать в новом банке, у отца есть знакомые. Пора устраивать жизнь. И кстати, я познакомилась с очаровательной девушкой. Дочерью… Вадим не дослушал. Он молчал, чувствуя, как внутри закипает привычная тошнота. Он знал этот тон. Знал, что дальше последует: описание достоинств, намеки на приданое, на связи отца, на то, что «это отличная партия». Он вернулся в Москву в июне 1992 года. Воздух на вокзале пах бензином, свободой и чем-то новым, чужим. Москва изменилась. Стала ярче, громче, наглее. И он изменился. Но не так, как хотел. Вскоре Вадим расписался с девушкой по имени Марина. Августа Леонтьевна долго прикладывала силы к их сведению: устраивала ужины, «случайные» встречи в театре, семейные торжества. Вадим видел этот спектакль, но не сопротивлялся. Он стал старше, умнее — и вновь прогнулся. Из раза в раз он играл по ее правилам. Потому что не видел смысла играть по-своему. Отец Марины оказался весьма влиятельным человеком, новоиспеченным другом семьи Уваровых. Хорошие перспективы затуманили разум Вадима — или он сам позволил им себя затуманить, чтобы не чувствовать то, что чувствует на самом деле. Он подтолкнул себя в здание ЗАГСа. Сделал шаг, который от него ждали. Марина была девушкой эмоциональной, местами вспыльчивой. Росла в достатке — отец-банкир, мать-домохозяйка с бриллиантами, — поэтому требовала с ног до головы. Убираться по дому, готовить, заниматься хоть чем-то полезным она не считала нужным. «Для этого есть домработница», — заявляла она, нанося тушь перед зеркалом, пока Вадим стоял на кухне с разбитой чашкой и не понимал, как так вышло. Зачастую пара ужинала в ресторанах — Марина любила «Арагви», «Прагу», «Метрополь». Вадим платил. Марина выбирала блюда. Они разговаривали мало. И не потому, что нечего было сказать, — просто Марина не умела слушать, а Вадим разучился говорить.***
В Москву проездом приехал старый друг Вики — Андрей. С ним она познакомилась еще в 1990-м. Тогда заводить новые знакомства не планировала — все еще сильно переживала события предыдущего года. Но Андрей оказался человеком столь интересным, начитанным и добрым, что вскоре они подружились. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов о ее прошлом. Он просто был рядом — веселый, ироничный, с вечной сигаретой в зубах и бесконечными байками о своей жизни. В тот же день решили встретиться в ресторане «Арагви» — легендарном месте на улице Горького, где собиралась вся Москва: от писателей до бандитов. Вика отложила дела, быстро собралась и помчалась. Надела любимое черное платье, взяла ту самую сумочку, в которой — на всякий случай — лежал маленький «вальтер», подарок брата. В Москве девяностых без этого было никак. Простояв в пробке добрых минут двадцать, потратив на дорогу около часа, Белова наконец прибыла. Когда тяжелая дубовая дверь ресторана открылась, девушку окутала плотная стена теплого воздуха, замешанного на умопомрачительных ароматах: жареное мясо, свежая кинза, пряное харчо, терпкий табачный дым «Мальборо». Швейцар в потертой, но все еще внушительной форме с галунами молча принял легкий осенний плащ Беловой. Вика прошла в главный зал. На небольшом балконе играл инструментальный ансамбль — скрипка, рояль, аккордеон. До ушей доносился гул голосов. Вокруг все говорили громко, многие с кавказским акцентом, перебивая друг друга, хлопая по плечам, смеясь. Звон бокалов, стук ножей о тарелки, а иногда — приглушенные стенами крики. В нос ударил запах жареного на углях шашлыка, кинзы, грузинского хлеба только что из печи. И поверх всего этого — шлейф дорогого коньяка, крепких сигарет и французских духов от дорогих дам, сидящих за столиками с бриллиантами на пальцах и капризными улыбками. За столиками сидело множество уважаемых в своих кругах людей. От обычных инженеров, пришедших провести вечер с вкусной едой (для них это было событие, о котором рассказывали коллегам неделю), до криминальных авторитетов в дорогих пиджаках и с малиновыми пиджаками — тогда это был особый шик. Они собирались здесь для решения своих вопросов, говорили вполголоса, и официанты подбегали к ним быстрее, чем к другим. Где-то за столиком у окна Вику уже ждал Андрей. Она упорно пыталась выцепить его взглядом в пестрой толпе. Высокий, с вечно взлохмаченными русыми волосами, он был заметен издалека. Когда девушка наконец нашла его и уже пошла навстречу, улыбаясь, — почти столкнулась с людьми, которые проходили мимо. — Осторожнее, — бросил кто-то небрежно. — Извините, — машинально ответила Вика, отводя взгляд от недоумевающего Андрея. Она повернула голову. И кажется, в тот миг девушка умерла и вновь воскресла. По-другому те чувства, что она испытала, было не описать. В шаге от нее стоял статный мужчина. Придерживал под руку свою даму — невысокую блондинку в норковой шубе, несмотря на теплый вечер, — и смотрел на Вику не менее ошарашенно, чем она на него. Вадим. Он изменился. И не изменился. Те же светлые волосы, голубые глаза. Та же прямая осанка — мать выбила ему ее еще в детстве. Но лицо стало жестче, резче. Глубокие морщины у рта, темные круги под глазами, которых раньше не было. Он смотрел на нее, и в его глазах читалось что-то, чего Вика не могла расшифровать. — Вадим? — вырвалось хрипло, почти беззвучно. Тишина между ними была такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. — Вика? — Он произнес ее имя так, словно пробовал на вкус. Девушка уловила странную, доселе незнакомую ей нотку в голосе бывшего парня. Голос словно стал еще холоднее, грубее. И... безжизненнее, что ли? — Не ожидал тебя здесь увидеть. — Ты в Москве? — Вика уняла дрожь в пальцах, чуть крепче стиснув ремешок сумочки. — Когда ты вернулся? Я слышала, ты был за границей. — В июне прилетел. — Он помолчал секунду, разглядывая ее. Изучал. Оценивал каждую деталь: платье, прическу, макияж, ту самую сумочку. — Кстати, познакомься. Это моя жена — Марина. Он перевел взгляд на блондинку, которая смотрела на Вику с явным недовольством. Тонкие губы поджаты, брови сведены. Но Вадим этого не замечал. Или не хотел замечать. Всё его внимание было приковано к Беловой. Он всматривался в ее лицо, пытаясь уловить каждую эмоцию, прочесть каждую мысль. По правде говоря, представляя Вике Марину как жену, он надеялся увидеть в глазах Беловой хоть толику печали. Боль. Ревность. Что угодно, что показало бы: она помнит, она переживает, она еще не отпустила. Но ее взгляд оставался спокойным. Слишком спокойным. — Очень приятно, — вежливо кивнула Вика Марине. И тут же повернулась к Вадиму: — Приятно было увидеться. Мне пора, у меня здесь встреча. Она приложила нечеловеческие усилия, чтобы натянуть на лицо улыбку. Получилось. Более или менее. — Взаимно, Вика. — Вадим улыбнулся в ответ — холодной, чужой улыбкой. — Надеюсь, еще увидимся. — Как знать, — бросила она на ходу. Она уже знала, что следующей встречи больше никогда не случится. Она сделает для этого всё. Прошлое должно оставаться в прошлом. Особенно то, что принесло столько боли. На ходу переваривая увиденное за последние пять минут, Вика постаралась отвлечься на встречу с Андреем — единственным человека в этом зале, которому она сейчас была действительно рада. Андрей встал из-за стола с широко раскрытыми руками. Лицо его озарилось широкой улыбкой, которая вмиг изменила настрой девушки. Она влетела в объятия старого друга и крепко прижалась, чуть поглаживая того по спине. — Белова, а ты изменилась, — произнес Андрей, отстраняясь и смотря на нее с теплотой. — Ну совсем повзрослела. Помню тебя еще молоденькой студенточкой, только что переехавшей из Москвы. Платье новое? — А ты, Андрюш, все тот же нахал и подхалим, — усмехнулась Вика, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Друзья сели за столик. Андрей жестом подозвал официанта — грузина с усами и вечной улыбкой. — Коньяк? — спросил Андрей. — А давай. Только хороший. — Для такой девушки — только лучшее. — Он что-то сказал официанту вполголоса, тот кивнул и исчез. Атмосфера была дружеской, местами грустной и ностальгической, но такой долгожданной. — А ты замуж-то еще не выскочила? — прикуривая сигарету, от которой над столом разносился едкий полупрозрачный дым, спросил Лавров. — Не могла же ты меня не пригласить, правда? Я б приехал. С Камчатки б приехал, если б надо было. — Обижаешь, Лавров. — Вика ухмыльнулась, отпивая из бокала терпкую жидкость. — Я все еще без кольца на пальце и торопиться не собираюсь. И да, я бы обязательно прислала тебе приглашение. С золочеными буквами. — Но хоть жениха-то ты себе нашла? — Андрей выпустил дым в потолок. — Помню, парни со всего потока на тебя поглядывали, а ты ни в какую — училась да и только. Как я тебя тогда называл? Ах да, зубрилка. — Что мы все обо мне да обо мне. Ты-то сам как? Нашел свою даму сердца? — Да была там одна. — Андрей махнул рукой. — Но не сложилось. Как это говорится... не сошлись характерами. Ну я и плюнул на эти поиски. Работу вон нашел, в командировки чаще езжу. А будь у меня жена — мне бы и ее за собой таскать пришлось. — Зачем же таскать? — удивилась Вика, откидываясь на спинку стула. — Дома ждать тоже можно. Не обязательно по пятам за мужем странствовать. — Так, а если уведут? — Андрей изобразил испуг. — Жена-то моя красивой будет. Однозначно красивой. Вот так уеду куда-нибудь, а ее раз — и нет. Увез какой-нибудь банкир на своем «мерседесе». — Ох, сложно же тебе будет жену найти, Андрюш, с такими-то мыслями, — засмеялась Вика. Внутри отпустило. Андрей всегда умел ее рассмешить. — А ты-то сама где работаешь? Небось на государство батрачишь? Зарплату в конвертах получаешь? — Почему сразу на государство? — Вика пожала плечами. — У брата бизнес потихоньку развивается. А я в его конторе. Дел хватает. — Ну это дело хорошее. — Андрей одобрительно кивнул. — Глядишь, тепло, светло и мухи не кусают. Обратно, значит, не собираешься возвращаться? — Да пока не собиралась. — Вика замялась на секунду. — А ты-то сам надолго? Может, еще разок вот так посидим. — Да у меня завтра поезд вечером. — Андрей вздохнул. — Еду дальше. Москва — она же ведь не конечная моя точка. Но посидеть мы так еще посидим когда-нибудь. Обязательно. Уж об этом-то я тебе слово даю. Вечер проходил хорошо. Андрей и Вика просидели в ресторане по меньшей мере часа три, плавно перейдя с потягивания коньяка на водку — Андрей принес бутылку «Столичной» и предложил «догнать». Вика согласилась. Зачем не соглашаться? Вечер — хороший, друг — рядом. — А ты помнишь, как мы с тобой вот так же напились после очередного твоего экзамена и проснулись в квартире у совсем незнакомых нам людей? — спросил Андрей, щурясь от дыма. — Мы еще главное были до последнего убеждены, что поехали к тебе домой. — Как же такое забудешь, — хмыкнула Вика. — А как их звали, не помнишь? Что-то я совсем поплыла... — Она прищурилась и помассировала виски. — Сережа и Кира, кажется? Да? — Да, семейство Добровольских. — Андрей отпил из рюмки. — Хорошие люди, между прочим. Все нам объяснили. И как встретили нас ночью, гуляющих по парку. И как вместе с нами пить продолжили. И до дома своего довели. Они еще тогда подумали, что мы парочка. Это хоть помнишь? — Кажется... смутно. — Вика задумалась. — И почему мы не продолжили с ними общаться? Интересные ведь люди. Помнишь, как они нам про фильмы разные рассказывали? Словно помешанные. Я тогда так внимательно слушала. Обещала обязательно глянуть парочку — и руки так и не дошли. — Так Серега же этот — кинокритик! Во! — Андрей постучал пальцем по столу. — Понятное дело, он нам о фильмах только и говорил. Но то, что общаться не продолжили, — это да. Нехорошо. Я ведь их с того дня больше и не видел. Словно и не было их вовсе. А все эти воспоминания — наш с тобой коллективный бред на фоне выпитого огромного количества... — Он запнулся, подбирая слово. — Спиртосодержащей продукции. — И расхохотался. Вика засмеялась вместе с ним. На прощание она крепко обняла Андрея. Словно им предстояло расстаться еще на очень долгое время. А ведь ей так не хотелось. Кто знает, сведет ли их вот так судьба снова или они вскоре тоже совсем позабудут друг друга, как и тех Киру с Сергеем, что появились в их жизнях так же резко, как и пропали. — Ты береги себя, Белова, — сказал Андрей, хлопнув ее по плечу. — И не теряйся. Я найду. — Обещаю, Лавров, — ответила Вика, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она развернулась и пошла к выходу, стараясь не оглядываться. Внутри всё кипело — от выпитого, от встречи с Вадимом, от странного вечера, который всколыхнул то, что она так старательно закапывала. Выйдя из теплого помещения ресторана, Вика приложила руку ко лбу. Свежий осенний воздух ударил в лицо, но не отрезвил. Она начала высматривать свою машину, которую Вова припарковал где-то в переулке. Из-за спины вдруг кто-то появился. Вика дернулась — рука сама потянулась в сумочку. — Спокойно, Виктория Николаевна, свои, — раздался знакомый голос. Вова. Как черт из табакерки, материализовался у нее за спиной. Высокий, лысоватый, с внимательными глазами, которые всё замечали. Он заприметил девушку еще когда та выходила из здания — по покачивающейся походке понял: нужно подойти. И если что — довести до машины. — Вова! — выдохнула Вика, убирая руку из сумочки. — Ты меня сейчас до чертиков напугал. — Простите, Виктория Николаевна. — Вова виновато улыбнулся. — Не хотел. Давайте я вам помогу дойти? Вид у вас... уставший. — Да. — Вика кивнула. — Да, Вов, давай. Я что-то сегодня расклеилась, еле на ногах стою. — С кем не бывает, Виктория Николаевна, — сказал он спокойно. Вова аккуратно обхватил Белову за плечи — деликатно, по-отечески — и медленно повел к машине. Вика была ему благодарна за его чуткость, ответственность и верность. Именно эти качества она ценила в людях больше всего. Именно их она в нем заприметила, когда брат подбирал ей водителя. Он не задавал лишних вопросов, не смотрел осуждающе, просто делал свою работу — и делал ее хорошо. Дорогу Вика не помнила. Уснула почти сразу, как только ее тело опустилось на заднее сиденье. Сквозь сон слышала, как Вова тихо разговаривает по рации — с кем-то из охраны брата, наверное, — но слова не разбирала. Сознание отключилось, провалилось в темноту, где не было ни Вадима, ни его жены, ни этой дурацкой встречи. Вити сегодня дома не было. Вова аккуратно занес девушку в квартиру, уложил на кровать — прямо в платье, даже не раздевая. Заботливый. Предусмотрительно поставил у кровати тазик — мало ли — и стакан воды на тумбочку. Оставил записку: «Виктория Николаевна, завтра заеду в 10 утра. Вова». Вика спала крепко всю ночь. Проснулась утром с адски раскалывающейся головой. По языку будто кто-то наждачкой прошелся. Тазик так и остался пустым — обошлось. Она заставила себя встать, дойти до душа, встать под холодную воду. Помогло. Немного. Витя приехал ближе к обеду — с продуктами и букетом цветов. Красные розы, ее любимые. К тому времени Белова уже пришла в себя — накрасилась, причесалась, пила крепкий чай с лимоном, — словно это и не она вчера влила в себя коньяк, догнав всё это водкой. — Ты вчера веселилась? — спросил Витя, прищурившись. — Вспоминала молодость, — коротко ответила Вика. — С Андреем встретились. — А-а-а, с этим... — Витя кивнул. — Ну, если он — то ладно. Смотри мне, не перебирай больше. — Не буду, — пообещала Вика. И сама себе не поверила. Андрей Лавров вечером того же дня уехал из Москвы. Поезд — Москва — Владивосток, билет плацкартный, сумка через плечо. Уезжал он не с пустыми руками — в кармане лежала записка с телефоном Вики, которую она сунула ему на прощание. Он обещал самому себе еще вернуться. Потому что там, в Москве, его ждала его Белова. А таких женщин, как она, — не забывают. И не отпускают.
