Путь Дао или путь в никуда, Сборник эссе — фанфик по фэндому «Бойцовский клуб», «Паланик Чак «Бойцовский клуб»», «Ницше Фридрих «Так говорил Заратустра»», «Friedrich Nietzsche», «Андрей Тарковский»

Путь Дао или путь в никуда

3 апреля 2026 г., 04:49

Настройки

Примечания:

Содержание: Часть 1 «Путь Дао или путь в никуда» Часть 2 «Так говорил Тайлер Дёрден»

Как я уже добавил в предыдущем эссе, рассматриваемая там цитата принадлежала не Тарковскому, а трактату Лао-Цзы «Дао Дэ Цзин», поэтому здесь я беру ответственность за его рассмотрение и критику, путём выведения основных критериев Даосизма. Ницше, к сожалению, не знал о Даосизме, с чем я бы, конечно, поспорил, ибо мне до сих пор не ясно, как со своим взглядом в сторону Азии Ницше всё-таки оставил Даосизм незамеченным, ибо, допустим, Буддизм всё же был активно рассмотрен и разобран в его работах. Однако, это к сожалению, придётся оставить только на уровне неубедительных споров, потому что: 1) Ницше действительно не знал о Даосизме, ибо это, в общем-то, соответствовало даосской скромности и непритязательности, ибо Даосизм определённо мог бы его заинтересовать. 2) Ницше нарочно упустил Даосизм, чтобы больше сконцентрироваться над критикой других тем, вроде Христианства и Буддизма, что тоже могло бы походить на правду. Тем не менее, я могу допустить существование обоих этих аргументов, впрочем, из отрывков его работ я постарался отыскать, как бы Ницше мог относиться к Даосизму. Не стоит пугаться броскости названия данного эссе: «Путь Дао или путь в никуда», ибо несмотря на весь эпатаж этого названия, мной не предпринимается попыток ни приукрасить, ни преувеличить масштаб моего заявления по поводу Даосизма, ибо он сам в своей сути является таковым: «Горшки лепят из глины, но применение их связано с пустотой внутри. В жилище делают двери и окна, но суть дома — пустота в нём. Польза всего существующего связана с пустотой»

То есть, заявляет и не боится заявить о своём стремлении в пустоту (в никуда), но хуже того, как бы буквально эта фраза не звучала, именно в самом буквальном её понимании и есть её суть. Вопрос, почему?

Часть 1 «Путь Дао или путь в никуда»

Дао и Ци

Здесь в первую очередь стоит разобраться, что представляет из себя Даосизм, что объяснить достаточно сложно в виду того, что само по себе «Дао» (道), что переводится как «путь» или «принцип», не только не даёт ответов на этот вопрос, но и делает себя ещё больше непонятным, парадоксальным и полным (то есть, пустым) понятием для интерпретаций. Думаю, важно отметить, что это объяснение пока ещё не несёт в себе умышленной критики, но попытку действительно разобрать его значение, которое, тем не менее, понять словами не представляется возможным, ибо: «Дао, вылетающее из уст, не имеет вкуса. Его не увидишь, не почувствуешь. Но в действии оно неиссякаемо» Впрочем, не стоит этого бояться, ибо по тому, что невозможно выразить словами должно быть знакомым ещё с иррационализма, от Шопэнгауэра и Ницше и их понятий «воли» и «воли к власти», хотя здесь скорее больше подошло бы понятие «Ци»(气), которое обозначает жизненную силу или энергию, что тем же образом, для лучшего понимания, могло бы сравниться именно с «волей» по Шопэнгауэру: «Если приглушить прозорливость дао, избавить от хаоса, ослабить его сияние, приравняв к песчинке, то оно покажется несомненно существующим». «Отринувший желания и страсти ослабляет собственную прозорливость, отступает от беспорядка, приглушает собственный глянец, уподобляясь песчинке, становясь неиссякаемым»

То есть, стремится заглушить самое их основание и лишиться. Вопрос, для чего, в чём цель? Впрочем, было бы удивительно, если бы всякая древняя философия не стремилась к покою, порядку и внутренней гармонии, которых, однако не происходит, ибо Даосизм в своём основании стремится к внутренней пустоте, самоограничению, как к высшему «Дэ» (德), то есть добродетели или морали, и называет пустоту поводом для стремления, как проявление мудрости или жизни. Однако было бы допущением не заметить, что и у Лао-Цзы есть ответ на этот вопрос, ибо он предлагает концепцию, которую проще всего можно было бы объяснить, как «владеть, не обладая»: «Творя великие деяния, дао не гонится за славой. С любовью взращивая всё живое, оно не полагает себя господином ему. Оно лишено желаний, оттого его можно назвать незначительным и мелким. Однако всё вновь и вновь приходит к нему, и дао не мнит себя господином. Великое — имя ему. Но великое оно оттого, что никогда не полагает себя великим»

Даосизм в своей основе не стремится обладать ни материальными вещами, ни даже истиной, иначе какая из неё следовала бы истина, если утратив её она перестаёт быть таковой? В этом была бы её естественность и гармоничность, свойственная стремлению соответствовать аналогичным течениям природы и жизни. Этот подход отдельно от Даосизма ещё достоин рассмотрения, и Лао-Цзы оказался бы прав, если бы не допустил огромного допущения в виде непонимания природы, и в следствии этого неправильной интерпретации природы человека через дао и свёл их к состоянию пустого горшка. Но разве Лао-Цзы не подразумевал их дальнейшего наполнения? Ибо горшочки в своей сути, возьмём цветочные, и необходимы для того, чтобы и в них ещё произрастали и распускались цветы. Однако, если браться за метафорическое сравнение человека с горшком (как я приводил его цитату ранее), то в таком случае горшок не принимает и не наполняет себя почвой, чтобы из него в дальнейшем пустились первые стебли, как начало нового рождения, творения. Он бы стал только наблюдателем остальных цветов извне себя, внутри — остался пустым. Для чего? Для того, чтобы не нарушать естественный ход и течение дао. Это же следует и из понимания обретения покоя в контексте Даосизма, ибо даже собственную естественность он хочет организовать, упорядочить и увековечить в постоянстве: «Осознание постоянства есть постижение незамутнённости, когда же нет постижения постоянства рождается хаос, а из него и зло»

Возникает очевидный парадокс, ибо Лао-Цзы говорит и о порядке, о постоянстве, и о своём хвалёном единении, гармонии с природой, как о чём-то совместимом. Сюда же относятся и свежесть бытия, и восприятие, о которых я рассказывал и подверг критике в предыдущем эссе, ибо оно ещё должно быть и оставаться пустым для созерцания, но не создания. «Творить, не обладая, не присваивая себе, не изменяя природы», — говорит Лао-Цзы, но как творить, если ци ещё не обладает той способностью, чтобы творить? Ибо из этого следует, что следуя ему можно только видеть, но не создавать — владеть, не обладая, по крайней мере, владеть визуально. Впрочем, может он ещё мог бы и говорить об индивидуальности и некоторой анархичности, но как? Ибо для дао всякая индивидуальность и анархичность кажется излишней, чтобы не нарушать его течение; поэтому даже в этом пока оно ещё не способно видеть правды вокруг и способным творить, ибо взгляд слабый ещё не обладает тем мужеством и решительностью, чтобы смотреть и признавать собственную хаотичность, что она существует, ибо не за этим ли пониманием и таится жизнь, настоящая и действительная? Так я писал и ранее: «Изначально природа не наделена божественным присутствием, но произрастает из необходимости жизни, о которой почему-то решил умолчать Андрей Арсеньевич, ибо без силы, без воли ко всему живому природа, в том виде, которую мы видим, оказалась бы природой мёртвой. … Смерть сама по себе не может не пугать ни животного, ни человека, также и растения, как приводилось ранее, может и не имеют концепцию смерти, но всё же стремятся к жизни» Наверное это могло бы показаться преувеличением, когда я сравнивал критикуемую там цитату со смертью, но не есть ли смерть в этом случае абсолютный покой, которого пытается добиться Лао-Цзы? Ибо и смерть ещё сама по себе является естественной — пустотой чувств, отсутствием страдания, необходимых если не для счастья, то для покоя точно. Если «приглушить» ци или дао (волю в нашем случае), «избавить от хаоса», «ослабить сияние», то какую жизнь оно бы смогло ещё породить? Ибо очевидно, продолжая говорить о горшках, в нём нет ещё почвы для взращивания, в нём нет ещё этого хаоса: «Нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас есть ещё хаос»

«Стоики хотят прожить жизнь в согласии с природой? Но природа — это не разум и порядок, а хаос!»

Следующее высказывание по поводу неестественности Даосизма я долго думал, как можно было бы интерпретировать в этом эссе, пока не понял, что было бы невежеством присваивать его себе, поэтому предоставляю укорочённый варианта высказывания у пользователя reddit под ником, «bunker_man»: «Даосизм сам по себе на самом деле вряд ли можно было бы назвать естественным или натуральным, ибо натуральность означала бы функционирование мира только на основе естественных принципов, без связи со сверхъестественным. Западные люди часто этого не осознают, но отдельного философского Даосизма не существует. Философия в принципе, как концепция, отличная от религии даже не существовала на востоке до недавнего времени. Некоторые даосисты говорили, что дао — это не просто течение природного мира, а мистический принцип, который также должен пониматься сверхъестественно: дао — это не что иное, как множество богов, чьё совместное существование и действия являются силой, стоящей за природным порядком.»

У-вэй или «ничего неделание»

Впрочем, боюсь, что у Лао-Цзы нашёлся бы простой ответ на вопрос, как можно было бы родить новые звёзды: «никак», ибо это предполагало бы стремление к чему-то высшему, к деянию, пойти вразрез с природой, в которой он может и разбирался, но боялся. Почему? Однако, я специально ещё не затрагивал концепцию «У-вэй» (无为), чтобы рассмотреть и доказать неспособность создавать и творить даже в рамках понятия самого дао. У-вэй же обозначает «недеяние» или «деяние без усилий», однако это не обозначает совсем ничего не делать, ленивые вы мои. Чтобы проще всего объяснить у-вэй можно было бы привести в пример мем, вроде тех, в которых написано: «никогда не сдавайся, иди к своей цели, но если очень сложно, то (наплевать), сдавайся» или проще говоря, не сопротивляться и плыть по течению, чтобы не ломать естественный ход природы. Сюда бы как нельзя лучше подошёл пример из видеоигры «Far cry 3», и для более наглядного понимания у-вэй можно было бы представить, что в начале своего пути Джейсон вместо того, чтобы дальше сражаться с пиратами, решил бы дальше плыть по течению реки, ибо не это ли есть путь наименьшего сопротивления? Особенно если учитывать буквальный и метафорический контекст происходящего, ибо он действительно находился в реке после побега и падения с моста: « — Я знаю кто ты, Джейсон. Ты воин и татау поможет раскрыть тебе твою суть. — Нет, спасибо, — и уходит обратно в реку, чтобы плыть по её течению.» Можно было бы, конечно, похихикать над этим примером только из факта, что он из видеоигры, впрочем, почему бы он не мог отражать действительность Даосизма? Ибо если применить для Джейсона подход у-вэй в самом начале, то оказывается очевидным, что сражаться с пиратами и спасать друзей не было для него ни естественным, ни натуральным, чем собственно становится дальше по сюжету игры. Вопрос становится открытым: что же то единственное или может быть великое множество, что было в главном герое, что замотивировало его не только встать, но продолжить этот путь? Впрочем, сдаться для Даосизма выглядит действительно недалеко от правды, ибо по у-вэй, если не браться за сложно достижимые дела, то ты не имеешь неудачи, что равносильно успеху, то есть: ничего не достигать, в чём присутствует сложность, уже обозначает результат, который, опять же, сравнивается с ничем, пустотой, где подобный успех равен ничему, нулю. Каким же образом отсюда мог бы следовать результат, если он происходит из ничего? Небытия, как сказал бы Лао-Цзы, что, конечно, лишний раз подтверждает его стремление к вечному покою. Однако здесь достаточно отчётливо прослеживаются линии Гедонизма, Стоицизма, Пессимизма или Утилитаризма, столь же нигилистических, как и Даосизм, ибо он в своей сути стремится подавить желания, упорядочить, сделать пустыми, чтобы избежать страдания — подавить волю, что в лишний раз подтверждает моё высказывание о пустоте и горшках, ибо Даосизм боится сильных чувств также сильно, как боится страдания; отсюда он бесплоден и отсутствие страдания обозначает успех. «Вы хотите жить «согласно с природой»? О благородные стоики, какой обман слов! Вообразите себе существо, подобное природе, — безмерно расточительное, безмерно равнодушное, без намерений и оглядок, без жалости и справедливости, плодовитое и бесплодное, и неустойчивое в одно и то же время, представьте себе безразличие в форме власти, — как могли бы вы жить согласно с этим безразличием? Жить — разве это не значит как раз желать быть чем-то другим, нежели природа? Разве жизнь не состоит в желании оценивать, предпочитать, быть несправедливым, быть ограниченным, быть отличным от прочего? Если же предположить, что ваш императив «жить согласно с природой» означает, в сущности, то же самое, что «жить согласно с жизнью», то каким же образом вы не могли бы этого сделать? К чему создавать принцип из того, что вы являете собою и чем вы должны быть?»

Даосизм в таком случае можно объявить ранней формой всех этих «измов», которая ещё способна обнаружить и увидеть волю, но в конечном итоге придти к её умалению, причиной которого является страх, неспособность с нею справиться, и этот подход в особенности можно назвать безответственным, лживым и нарочито слепым, ибо не тот ли врёт, кто знает, что такое истина? Сюда же привожу собственную цитату из «Маленькой женщины»: «Впрочем, их ли вина, что они ничего не хотели в своей жизни? Или же хотели не того, что требовалось? Тем не менее, как можно хотеть не того, что следует, если это не разрушение ради разрушения? — «Ничего не желай и не будешь страдать», — так говорят те, кто наверное не хочет жить вовсе. Хотя, и желания этих многих были настолько ничтожны, что и желать наверное не стоит» Потенциал человека в таком случае остаётся, к сожалению, нераскрытым, и речь идёт даже не про истории в духе «сто раз стучался в закрытые двери и сто первая открылась», во многих случаях достаточно всего пары сложных усилий, чтобы достигнуть, пусть и небольшого, но успеха, но не его полного отсутствия, и даже неудача здесь предстаёт удачей, дальнейшим мотивом для роста и стремлений. Сюда можно было бы привести множество примеров, начиная от будничных, вроде научиться вышивать, ибо иголка хоть раз, но тыкнет своим остриём вас в палец, или начать рисовать/писать, что в действительном своём стремлении не могло бы обойтись без дальнейшей критики, как от себя, так и от других; так и продолжая примерами публичными, вроде артистов, чей голос ещё может звучат громче и отважнее остальных. Отсюда следует простая и общеизвестная истина, что успеха и роста не бывает без неудач и страдания, чего так сильно в своей самой основе боится Даосизм и, в общем-то, даже не стремится к тому, чтобы начать здесь своё преодоление, свою борьбу, ему важно плыть дальше, куда его занесёт река; здесь его вывод — борьба бессмысленна, ибо она не ведёт к счастью или покою, смирению в особенности. Тут достаточно было бы привести пример с раковыми и опухолевыми заболеваниями. Утрирование? Однако даже эти заболевания являются в своей сути естественными и природными, с чем бы вряд ли рискнул бороться даосист, но, тем не менее… (многозначительно троеточие, но не бойтесь, я просто шучу) Впрочем, сравнивать жизнь и болезни было бы, конечно, неуместно, но из всех вышеперечисленных мной выводов, можно сделать и такой вывод, что он проигрывает и даёт себе проиграть борьбу даже за своё существование: Человек сдавшийся и прогнувшийся в слабости перед природой с её абсолютным отсутствием морали и безразличием оказался бы человеком мёртвым, истреблённым, ибо не мог бы с ней совладать, ибо из понимания природной слабости следует, как бы жестоко и пафосно это не звучало — вымирание. Отсюда же получается, что следование по у-вэй в самой своей основе не только вредно, но уже само по себе выглядит, как неестественный подход к жизни, ибо какая бы это была жизнь, если со всем своим стремлением к естественному порядку, оно желает сдаться? Ибо само уже действие «сдаться» напрямую противоречит самому пониманию жизни, природе (проще говоря — умереть, как результат ничего неделания), если здесь, конечно, не подразумевается слабость, как причина и предпосылка этого вымирания, однако Даосизм не боится признать её действительной. Тем не менее, отсюда можно было бы выявить и полезность подхода у-вэй, ибо он помогает найти ту деятельность, которая подходила бы человеку больше всего — я это признаю. Но это лишь то немногое полезное, что в нём есть — следствие, но не причина, ибо в ней ещё лежит страх, отсутствие способности научаться и преодолевать трудности, отсюда неспособность к деятельности, даже если это то самое, чем следовало бы заниматься человеку, но со слабостью, заложенной в дао даосист ещё не способен принимать критику и совершенствоваться даже в том направлении, которое подходит ему больше всего, ибо это, опять же, подразумевает под собой страдание. Впрочем, боюсь, что отказаться от подобной деятельности ему бы не составило никакого труда.

Связь с Гераклитом, приговор Даосизму

Конечно, нельзя было бы не выявить некоторое сходство Даосизма и философии Ницше (а именно с её точки зрения я рассматриваю Даосизм), однако более подробным разбором сходств и отличий Даосизма и Ницше занимался Грэхем Паркс в своей работе «Блуждающий танец»: Чжуан-цзы и Заратустра» 1983г, главным звеном между которыми можно обнаружить Гераклита, который также неоднократно упоминался в его тексте. Впрочем, сложно было бы не согласиться, что логос (λόγος) у Гераклита практически идентичен дао, также, как и его единство противоположностей, похожих на «Инь и Янь», вроде «без тьмы не было бы света» и так далее. Я, однако, воздержусь от полного пересказа его философии (точнее обрывков того, что от неё осталось), которая послужила началом для Стоицизма и Платонизма, уже неоднократно рассмотренных Ницше в его трудах. Особое внимание я бы заострил на мысли Гераклита, что «всё течет» (пάντα ῥεῖ) или, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Здесь же можно было бы сделать вывод, что Даосизм и философия Ницше могли бы взаимно дополнять друг друга, ибо и та, и другая вроде бы ещё говорят о вещах идентичных, о постоянном изменении природы, однако здесь и проявляется их несовместимость: Согласно тому, как стоики принимали и жили «согласно» с природой, также и в Даосизме говорится о природе, как о постоянно изменяемом процессе, в котором даосы пытались жить с ней в гармонии, — это не противоречит мысли Гераклита про постоянную изменчивость и даосы специально остаются пустыми в своём взгляде, чтобы ещё улавливать изменения природы вокруг, принимать её нескончаемый поток, что всё вокруг течёт и движется. Однако, в чём же тогда приговор? Почему же тогда в этом отношении Даосизм остаётся в своей сути противоречивым и неестественным? Главная проблема в том, что Даосизм отделяет человека от самой природы, ибо и человек, также, как и природа вокруг, ещё способен давать свой поток, начинать своё течение жизни, быть, в общем-то, неотъемлемой частью этой природы, способным вносить в неё свои изменения, что также является абсолютно естественным процессом жизни и её изменения, что ещё не принимается в Даосизме. Проще говоря, со своим «естественным» подходом даос способен видеть и принимать изменчивость природы только вокруг, но никак не внутри себя, боится видеть начало собственного потока жизни, умаляет себя, ибо ещё боится остаться неестественным, впрочем, стоило ли говорить?.. Это же и подтверждает цитата Лао-Цзы: «Слабость есть качество дао», ибо она нужна ему, чтобы не ломать ход дао, но в этом и есть допущение, что в понятии дао как будто бы отсутствует сам человек. Занятнее всего, что следуя такой логике даже животному уделено куда больше места в дао, ибо оно не воспринимается, как искусственное или ненастоящее, каким почему-то считается человек в Даосизме. — «Жизнь есть родник радости; но в ком говорит испорченный желудок, отец скорби, для того все источники отравлены. Познавать — это радость для того, в ком воля льва! Но кто утомился, тот сам делается лишь «предметом воли», с ним играют все волны. И так бывает всегда с людьми слабыми: они теряются на своих путях. И наконец усталость их еще спрашивает: «К чему ходили мы когда-то по дорогам? Везде все равно!» Им приятно слышать, когда проповедуют: «Ничто не вознаграждается! Вы не должны желать!» Но ведь это проповедь, призывающая к рабству»

Можно было бы сказать, что дао и воля к власти, как центральные идеи в обоих философиях сопоставимы друг другу, однако для понятия дао есть только дао; идея общего и в таком случае коллективного течения, что индивид не важен, ибо он есть только частица общего дао, принижающего и уравнивающего всех в своей слабости и смирении. Итог: воля к власти и дао не могут и не должны быть совместимы друг с другом, ибо в то время, как воля к власти говорит об индивидуальном, дао говорит о всеобщем, коллективном. Здесь же можно добавить и про у-вэй, что воля к власти и у-вэй совершенно несовместимы из одного только понимания их переводов, которые звучат, как «недеяние» у первого и «Der Wille zur Macht», что дословно значит «волю делать» — однако в Даосизме нашёлся бы интуитивный контраргумент, который звучал бы так, что поскольку воля к власти является столь же природной, то и она нисколько не противоречит у-вэй, а наоборот, только подкрепляет и взаимодополняет его, как столь же естественный элемент, присущий человеку — так можно было бы подумать, если не вспоминать о главной даосской цели, о стремлении к спокойствию, счастью, смирении и отрешении от личного, как о высшем приоритете Даосизма. В итоге, очевидный парадокс, ибо как воля к власти могла бы говорить исключительно о счастье и покое? Это значило бы только забыть о ней, как об одном из многих поводов к борьбе и преодолению — антиподами покоя и в таком случае гармонии с природой. Вопрос становится очевидным: где хвалёная естественность, если она ещё не учитывает самого индивида и его стремления? Или всё же всякому даосу стоит признать, причём открыто, что самое стремление человека ещё не важно? Даосский ответ, впрочем, предсказуем. — «Никто не станет так легко считать какое-нибудь учение за истинное только потому, что оно делает счастливым или добродетельным, — исключая разве милых «идеалистов», страстно влюблённых в доброе, истинное, прекрасное и позволяющих плавать в своем пруду всем родам пёстрых, неуклюжих и добросердечных желательностей. Счастье и добродетель вовсе не аргументы. Но даже и осмотрительные умы охотно забывают, что делать несчастным и делать злым также мало является контраргументами»

Если же человек в Даосизме сам по своей натуре определяется, как неестественный элемент природы, то для кого собственно Даосизм был тогда создан? Неужели пока только ради животного? Речь, впрочем, идёт даже не про напыщенный и хвастливый эгоизм, с которым борется Даосизм при помощи у-вэй, ибо и это себялюбие, себялюбие алчное и больное, как сказал бы Заратустра, по своему обыкновению — воняет, но оказывается, что и эгоизм здоровый ещё во многом попросту мешает Даосизму добиваться своих целей, ибо не воля к власти находится в приоритете, а только смирение и смирение в таком случае искусственное, смирение перед общим дао или логосом. — «Тяжелой кажется ему земля и жизнь; так хочет дух тяжести! Но кто хочет быть легким и птицей, тот должен любить себя самого, — так учу я. Конечно, не любовью больных и лихорадочных: ибо у них и собственная любовь дурно пахнет! Надо научиться любить себя самого — так учу я — любовью цельной и здоровой: чтобы сносить себя самого и не скитаться всюду. … И опять во многом можно ошибиться в человеке, ибо иная скорлупа бывает ничтожной и печальной и слишком уж скорлупой»

Дополнение к предыдущему эссе, разговор Заратустры с учеником

Здесь мне бы хотелось сделать дополнение к своему предыдущему эссе, к рассматриваемой и критикуемой там фразе, дублирую: «Когда человек родится, он слаб и гибок, когда умирает, он крепок и чёрств. Когда дерево растёт, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жёстко, оно умирает. Чёрствость и сила спутники смерти, гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит» Тогда я приписал авторство этой цитаты Андрею Арсеньевичу Тарковскому в его к/ф «Сталкер» (1979г.), в котором он, однако, всё равно осмелился употребить её там устами главного героя, на что, опять же, по многим уже указанным в том эссе причинам решительно не имел никакого права, но оставим это на совести Андрея Арсеньевича. Здесь же я хочу рассмотреть эту фразу непосредственно в рамках самого Даосизма и её концепции «владеть, не обладая»: но разве это не говорит именно о том, чтобы стать сильнее в своих слабостях? Впрочем, как я рассматривал в концепции у-вэй, даосское ци или дао ещё не имеет способности к преодолению, ибо в их основах лежит перманентная слабость. Смысл, однако, выведенный мной ранее несколько меняется, ибо раньше я полагал, что с таким подходом Даосизм просто оставался слеп к воле к власти, но хуже того, выясняется, что он её видит, но боится её, ибо, во-первых, чтобы оставаться слабым для сохранения «непобедимости», во-вторых, не способен с ней совладать, боится быть сильным, осознавать себя сильным, чтобы избежать страдания и счастья, как видимо, тоже, ибо не из страдания ли следует само понимание счастья? Об этом же говорит и идея противоположностей «Инь и Янь», но даже в Даосизме не подразумевается ещё той силы, способной принять и преодолеть само страдание, чтобы стать счастливым. Впрочем, я не рассматриваю, какие действия можно было бы дословно подразумевать, как слабые или сильные, ибо на этот вопрос очевидно мог бы ответить каждый сам про себя, что, в общем-то, Даосизм и даёт сделать, однако не это ли и есть именно то, что порочит его? Ибо учение дао и вытягивает самую слабость, какой бы конкретной она не была для индивида, даёт самой слабости преимущество, как бы парадоксально это в итоге не звучало. Тем не менее, в его алогичности и парадоксальности можно было уже убедиться множество раз, и это, впрочем, даже не стоит воспринимать, как придирку. Самым простым и, пожалуй, убедительным аргументом против этого является мысль, что слабости как таковой доступны только действия, которые можно характеризовать, как слабые, в то время, как силе доступны действия и силы, и слабости; от этого она открыта и может выражать «свежесть бытия» — свободу простыми словами, открытость восприятия, ощущения новизны, ибо в противном случае это значило бы самоограничение, причём самоограничение искусственное, намеренное. Возникает очевидный парадокс, ибо как «свежесть бытия» могла бы появиться при самоограничении? Ибо с таким подходом можно было бы только смотреть, но не действовать, но для чего? Опять же, чтобы не нарушать дао, отсюда и получаются искусственные ограничения, которые никак нельзя назвать ни естественными, ни природными, поэтому получается, что даже смотреть и познавать мир становится прямо противоположным свежести бытия, ибо над знанием всё же пришлось бы иметь власть, чтобы владеть таковым. В нашем случае, в контексте этой фразы, сила, подразумеваемая мною, как воля к власти, могла бы оказаться попросту слабостью, и не значило бы это сказать, что всё, что есть воля к власти это слабость? Здесь же хочется возразить, как? Тут, однако, стоит вновь вспомнить о даосских понятиях-перевёртышах, вроде сила=слабость, слабость=сила и об их метафизическом значении, то есть представлении, ибо всё-таки стоит признать, что воля к власти есть и Ницше потому считается иррационалистом, что воля к власти в понимании представления ещё не является в чистом её воплощении, то есть, грубо говоря, никаким из логических умозаключений ещё невозможно доказать наличие воли: «К вещам, которые могут привести в отчаяние мыслителя, принадлежит познание, что нелогичное тоже необходимо для человека и что из него проистекает много хорошего. Оно столь крепко засело в страстях, в языке, в искусстве, в религии и вообще во всем, что делает жизнь ценной, что его нельзя извлечь, не нанеся тем самым неисцелимого вреда всем этим прекрасным вещам. Лишь самые наивные люди могут верить, что природа человека может быть превращена в чисто логическую; но если бы существовали степени приближения к этой цели, как много пришлось бы потерять на этом пути! Даже разумнейший человек нуждается от времени до времени в природе, т.е. в своем основном нелогичном отношении ко всем вещам»

Здесь всё же приходится говорить о том, что сила и слабость могли бы подразумеваться по разному в различных философских или религиозных течениях, например, как в Буддизме сила приравнивается к добродетели, «каруне» (करुणा), «сострадание» или «сочувствие», или «метте» (मेत्ता), в переводе «доброжелательность» или «любящая доброта», то есть обратное могло бы означать именно слабость, в проявлении зла или эгоизма. Также в Христианстве, допустим, страсть, вроде похоти или гнева определённо могли бы относиться к слабости, ибо те могут мешать человеку жить по заповедям и следовать учению Христа, что вполне бы могло указывать на силу в Ницшеанском понимании; конечно не без некоторых уточнений, но тем не менее. От чего же тогда приходится отталкиваться? Что могло бы являть собой силу в общем понимании, независимо от тех или иных учений? Ибо все эти учения в любом из случаев являются лишь интерпретацией, представлением самого глубокого, иррационального, самой воли к власти, ибо от неё всё же приходится отталкиваться в любом из учений… Ох. «… но не правда ли? я опять уже принялся за свое, начал делать то, что делаю всегда, — я, старый имморалист и птицелов, — говорить безнравственно, вненравственно, 'по ту сторону добра и зла'?»

Впрочем, как не из воли к власти можно было бы исходить, когда речь заходит про внутреннюю силу? Ибо, как я объяснял уже ранее, она не обладают моралью, она презирает её, как нечто себе чуждое. Также, как, допустим, для нездорового эгоизма проявление чувств могло бы считаться слабостью, в этом случае всё же стоит признать, что слабость=сила, ибо такой эгоизм ещё боится сильных чувств, боится сломаться во время бури, боится чувствовать (пример: Стоицизм, как форма самодеспотизма, Пессимизм). Более метафизическое объяснение могло бы звучать, как: воля к власти есть ещё только неумолимая жизненная энергия, которая может восприниматься или как слабость, или как сила. Отсюда же, впрочем, и в Христианстве она считалась бы грехом, ибо ещё говорит о самой силе, ибо она всё же значила бы индивидуальность в вопросе сопоставления силы и слабости, в то время, как перед Богом все равны и равны в своей слабости. Тем не менее, стоит забыть про недоразумение в виде свободной воли, потому что есть только или слабая, или сильная воля, ибо только сильная воля способна обеспечить себе желаемую свободу, и уже исключительно от индивида зависит, насколько эта жизненная энергия может быть неумолимой, ибо в противном случае она вполне себе может быть 'умолимой' и подчиняемой (пример: Христианство). Впрочем, почему же тогда силе, допустим, не нужно было бы выполнять действия слабости? Здесь, однако, как нельзя лучше звучит популярное высказывание Ницше: «Что нас не убивает, делает сильнее», то есть есть простой вопрос, который ломает всю основу Даосизма: — а зачем? Хуже того, что подобные действия могут быть и вредными, ибо, например, очевидно не станешь прыгать в пропасть, если всякая высота пугает тебя или не будешь трогать чайник голыми руками, когда видишь, что он уже вскипел. «Что хорошо? — всё, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть… Что дурно? — всё, что происходит из слабости. Что есть счастье? — чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия».

Конечно, вряд ли кто-либо из последователей Даосизма стал бы обжигать свои руки о чайник, но что до ответственности? Ибо всегда куда проще признаться в собственной слабости, чем в силе, и очевидно не станешь смиренным, когда на тебе, например, наживаются или делают хуже любым из доступных способов, вроде причинения вреда, как физического, так и психологического — неужели не возникает собственного голоса, способного преодолевать подобные ситуации? Однако первый даосский аргумент звучал бы, как «я не назову собственную силу силой» — но не значит ли это безответственность? Безответственность, в общем-то, именно за собственную силу, ибо не она ли ещё способна предотвращать и преодолевать подобные события? Иначе бы это значило стать сильнее. Второй: «я не попаду в такие ситуации, где необходимо применять собственную силу», но не значило бы и это безответственность? Ибо, во-первых, означало бы отрицание борьбы, а значит и жизни, как таковой, и, во-вторых, если слабость необходима только для того, чтобы не ломать и не нарушать течение дао, то почему бы оно не могло преподнести подобную ситуацию? Исходя из моего контраргумента на первый даосский аргумент стоит полагать, что дао всё же было бы нарушено, ибо была применена сила. Контекст фразы про превосходство слабости над силой мог бы действительно звучать именно как предпосылка к силе и воспринимался бы правильным, то есть, как слабость=сила: эту цитату можно было бы принять, если бы к сожалению, она не говорила о том, именно о чём говорит — быть и оставаться слабым, то есть слабость=слабость, поэтому в предыдущем эссе я интуитивно даже не брался за её рассмотрение именно с этой стороны. Единственно верным здесь оставался только контраргумент и критика. Однако тут снова вступает аргумент Лао-Цзы с концепцией «владеть, не обладая», ибо не обладая силой, он всё же ей обладает, но отсюда и возникает его необъяснимая парадоксальность и допущение, ибо данная сила (воля к власти) в рамках Даосизма не нашла бы себе абсолютно никакого применения; осознание собственной силы не привело бы ни к чему, кроме как к слабости — он не учит силе, а только слабости и смирению. Лао-Цзы никак не говорит о том, чтобы из своих слабостей стать сильнее — он именно хочет оставить вас слабыми, принижать и оставлять униженным, что в своей сути значило бы настоящее саморазрушение, ибо всегда стремилось бы низвести даже самые положительные качества к нулю, к их небытию. Но для чего? Чтобы в своей основе к Даосизму было бы невозможно подступиться с критикой, отсюда Лао-Цзы мнит свою «истину»: «Напавший не добьётся победы. Поставивший себя над другими не получит старшинства», — то есть, грубо выражаясь, «если ты покритикуешь меня, то ты грязнуля», что по правде говоря выглядит просто, как детский лепет. Это уже не говоря о том, что со своим «естественным подходом» он умудряется проповедовать справедливость. Его можно было бы хоть сколько раз принижать, умалять, громить, если бы Даосизм в своей сути прекрасно не справлялся с этим сам, ибо то, что унижено, не может быть унижено ещё больше. Откуда же, впрочем, ещё берётся эта уверенность в истинности? Опять же, из небытия, из ничего, как из нулевой позиции, но как истинность может браться из ничего, если она обозначает, в общем-то, ничего? Однако в Даосизме всё же подразумевается, что есть что-то, что может подразумеваться как то, что есть и остаётся даже после 'очищения' от того, что уже отвердело; ещё находит самую суть, вроде того, как во времена Калифорнийской золотой лихорадки очищали грязь от самородков, но почему же тогда и золото осталось только грязью? Чтобы не владеть и им? Но, как, если это и есть то, что остаётся после даосских практик? Неужели этот самородок можно было бы назвать грязью? Или всё же приходится называть его грязью, чтобы не давать золоту быть тем, чем оно является? Отсюда, впрочем, и следует вывод о его мнимой непобедимости, ибо как можно было бы победить того, кто называет пропасть победой? Небытие — истиной? Пустоту — смыслом? Ибо и самый смысл, Лао-Цзы, причём нарочно, смыл вместе с самородком в грязь. Поэтому мной и был ранее сделан соответствующий вывод — афоризм Ницше: «Падающего — подтолкни»

***

— Что-ж. Пусть будет так, — произнёс Заратустра, ибо ему хватало мужества видеть бездну, подобно глазами орла. — Однако не злитесь на эту маленькую истину, друзья мои. Лучше приютите её, да поскорее, и позаботьтесь о том, чтобы у неё сегодня был хороший обед. Сделайте это, чтобы она больше не кусалась, эта истина. — Но как, Заратустра? — спросил один из его учеников, что стоял рядом с ним на краю обрыва и с опаской глядел вниз. — Разве звучит в ней уже победная музыка, когда она побеждает самоё себя? — Не гневитесь на неё, ибо этого хотела бы она. Эта песчинка и вас хотела бы сделать ещё более маленькими, чем есть она сама, ибо всё мельчает. Однако стали ли вы уже сами победителями, преодолели ли самое себя? Иначе как могло бы разбиться то, что ещё может разбиться о ваши истины? — Но не бездна ли это, Заратустра? Не та бездна ли, в которой пропадает любой свет? — волнительно спрашивал ученик, но Заратустра повернулся к нему, долго думал, а затем говорил так: — Лишь у того есть мужество, кто знает страх, но побеждает его, кто видит бездну, но с гордостью смотрит в неё, и раскусил я тебя, брат мой, ибо не эта ли бездна была когда-то твоим домом? Но ты уже оглянулся, сделал шаг назад, чтобы разогнаться для прыжка, вверг себя в опасность, но следуй потом другой дорогой: на этом пути все тропинки уже давно истоптаны и известны тебе. Поэтому, взгляни же, посмотри на своё отечество прежде, чем пойдёшь дальше. Иначе как мог бы ты возвыситься над ним, быть соседом орлу? Только так ты научишься летать, этому учу я. Тогда ученик его стоял ещё какое-то время в нерешительности, пока всё же не ступил к самому краю пропасти, как если бы был готов упасть, но уже другим взглядом смотрел вниз, словно не страшась самой вершины, где горный ветер встречался с ним, но не сбивал его с ног. Смотрел на него и Заратустра, и гордо стоял ученик, подобно птенцу, научившемуся пролетать над всеми маленькими смыслами.

Часть 2 «Так говорил Тайлер Дёрден»

Бывший дом или «знаете, я и сам своего рода даосист»

Впрочем, не сложно догадаться, кем был этот ученик, и почему эта бездна в виде Даосизма представлялась ему его бывшим домом, ибо я долго не понять, почему же фраза о ничтожности силы и преимущества слабости казалась мне такой знакомой, почти что родной, чем собственно и зацепила моё внимание. Однако, соотнеся её концепцию «непобедимости» тем удивительнее может показаться её сходство с другой цитатой. Я уже когда-то слышал её: — «Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу»

Пусть никого не удивляет столь внезапное и, можно было бы сказать грубое появление одного из самых постмодернистских персонажей за последнее время, однако я, как никто другой, догадываюсь о внутренней структуре этой цитаты и её подтекста. Конечно, было бы некорректно сравнивать эти две фразы между собой, ибо они берут свои начала из понимания или слабости, или свободы, но в своей сути они работают по одной структуре — «владеть, не обладая», как материальными, так и духовными благами. Единственное, я бы отметил, что «Бойцовский клуб» оказывается в своём подходе намного честнее и агрессивнее, нежели даосский, но не к этому ли Даосизм в конечном итоге должен был бы вести? Я уже, однако, рассматривал ранее, почему с таким подходом Даосизм остаётся парадоксален, впрочем и корни Бойцовского клуба касаются его поэтому лишь частично, но сходство однозначное. В подтверждение связи фильма и Даосизма также готов привести пример того, что даже в фильме у Рассказчика в кондоминиуме находился столик в форме «Инь и Янь», что, зная Дэвида Финчера и его дотошное отношение к деталям, могло бы интерпретироваться именно, как намеренная отсылка. Дальше я берусь за прямое рассмотрение центральной цитаты фильма, как за наглядный и более явный пример проявления фразы «владеть, не обладая», поэтому, аккуратно, спойлеры. Сюда же я привожу и оригинальный вариант фразы, и в дальнейшем буду ссылаться на оригинал и отечественный перевод, как на две разные цитаты, ибо даже они в своей сути разнятся своими смыслами: — «It’s only after we’ve lost everything that we’re free to do anything», — что могло бы дословно переводится, как: «только после того, как мы всё теряем, мы свободны делать, что угодно». Перевод же фразы на русский даёт только понять контекст и почувствовать свободу, то есть ещё только освободиться, и обе эти цитаты можно было бы использовать вместе: перевод, как побуждение и оригинал, как стремление к действию: «Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу и только когда мы всё утратим, то мы свободны делать, что угодно», — читается, однако, вполне органично и закончено. Конечно, она бы не звучала так броско и дерзко в самом фильме (а именно его я рассматриваю), если бы её вариант был таким длинным. Разница бесспорно остаётся не столь заметной, но всё же ощутимой, ибо в переводе она только даёт свободу, но ещё не говорит, что с этой свободой можно было бы сделать, на что уже подталкивает вариант оригинальный — он как бы внушает вопрос: «а что бы я такого мог сделать?», не ограничивая при этом в выборе действий. Впрочем, я беру личную ответственность за критику этой фразы и в первую очередь ответственность перед собой, ибо именно она когда-то стала для меня основополагающим утверждением, определившим весь мой дальнейший образ мышления и творчества, в раскрытии которого я признал бы заслугу именно этой фразы. Тем не менее, стоит важным отметить, что даже Даосизм я критикую только за то, за что его следовало бы критиковать; просто под критику попадает вся его основа, отчего дао теряет своё право на существование, и даже со своим радикальным перспективизмом я остаюсь более чем объективным к его немногим положительным качествам, ибо не боюсь видеть их. Однако, в случае с «Бойцовским клубом» всё обстоит несколько иначе. Конечно, кто-нибудь из 14-20-летних почитателей тайлеровской философии горячо схватится за мою критику, окажется возмущённым и вздутым, как желчный пузырь Джека, ибо поскорее устремится опровергнуть меня или поправить, что же — тем лучше. Я не буду разбирать полностью весь фильм и выяснять, был ли Тайлер Дёрден реален или является ли Марла Сингер третьей личностью Рассказчика, но, конечно, стоит расставить некоторые пометки в виду того, что Дэвид Финчер очевидно пытался привести пример того, к чему могла бы привести центральная фраза фильма: За пафосом и ослепляющей броскостью тайлеровской философии практически невозможно критически воспринимать третий акт, и подозреваю, что многие зрители даже после появления проекта Разгром оставались на стороне Тайлера, и даже более того, сами бы хотели туда вступить. По первой, однако, и мне казалось, что Рассказчик просто испугался той неостановимой и глубокой, хаотичной силы, которая подобно мощной буре проносилась вокруг него, и всё же, как бы мог закончиться фильм с подобной вызывающей идеей, как не её критикой? Но что же тогда до первых актов? От момента, где Тайлер появляется и заканчивая тем, как образуется проект Разгром? Неужели это было просто постмодернистской шуткой, издевательством над зрителем, который, тем не менее, уже успел к третьему акту зарядиться непробиваемой энергией фильма? Нельзя же это просто отринуть — идея стала слишком дорога сердцу. Однако Дэвид Финчер вовсе не отвергает, не противоречит своим словам, наоборот, третий акт это их подтверждение — предупреждение о том, что могло бы быть, если досконально следовать и буквально, слишком буквально воспринимать эту фразу, ибо кроме намеренного разрушения в последнем акте не остаётся ничего. Но, для чего? На этот вопрос, однако, Тайлер не отвечает, но ему и не нужно на него отвечать, ибо он просто является дионисийским воплощением главного героя — он просто хочет и продолжает хотеть того, чего не мог бы Рассказчик. Последний же бесспорно представлен, как «последний человек» (в первом акте) и аполлоническое начало (на протяжении всего фильма), и было бы очевидно предположить, что только поэтому он решился остановить проект Разгром, но тогда что можно было бы сказать про второй акт фильма, где главный герой, в общем-то, следовал за Тайлером? Было бы допущением упускать это. Но главный герой потому и следует ему, что наконец обретает и рождает новые смыслы, взамен тем старым, которые не приносили ни возможности на чём-нибудь ещё успокоиться, ни возможности по-настоящему расслабиться, ибо тот целиком и полностью не воспринимал своё дионисийское начало значимым, которое, однако, всё равно жаждет себя быть проявленным и всё же проявляется. — «Каждый вечер я умирал и каждый вечер я возрождался вновь, из мёртвых»

Это первое честное обращение к себе, переоценка ценностей и отчётливый переход к свободному состоянию, уже способному порождать новые животворящие ценности, но каков тогда переход дальнейший, от бойцовского клуба к проекту Разгром? Что послужило уже его мотивом? Здесь, впрочем, наглядный пример отсутствия места, куда можно было бы вложить свою мощь и недостатка знаний, как с этой мощью можно было бы обращаться, и в итоге этим самым местом становится, разве что, лицо Красавчика. Дэвид Финчер и Чак Паланик только предупреждают об опасности собственной воли, но нет ещё самого главного, ответа на вопрос, а как жить с этой волей? Ибо весь проект Разгром в конечном итоге сводится к пустому и безыдейному анархизму, уже не созидающему, а только разрушающему — брошенные дети, отчаянно требующие родительского внимания. Однако участники проекта Разгром хотят не столько получить недостаток отцовской любви, которая предстаёт в облике системы, но сколько делают это ради его злобного комментария. Почему? Прикола ради, как это делают дети, потому что могут. Здесь, тем не менее, проекту Разгром в действительности не требуется разрушать всю систему полностью, ибо она ещё нужна ему для борьбы, иначе что тогда ещё ломать, когда всё уже сломано до основания? Ибо он только умеет ломать. Многим, впрочем, известен этот вопрос, что Бойцовскому клубу ещё нечего предложить взамен, а только освободиться от внешних оков, однако я зайду ещё дальше, потому что никто не говорит о том, какой настоящий страх мог бы появиться на основе этой фразы — страх владеть и в особенности владеть тем, чем действительно владеешь; в итоге — вечное саморазрушение, чтобы ещё оставаться свободным, свободным от всего и даже собственных истин. Тут же можно было бы вспомнить вечно обновляемую волю к власти, как повод победить всё, что отвердело, но её разрушение всего, что отвердело является скорее безжалостным следствием, чем целью, и концепция «владеть, не обладая», конечно, помогает в постоянном обновлении, но всё же остаётся только полезным инструментом, но не основой. Здесь же добавлю и про Даосизм, ибо он быть может ещё и помогает высвободить свою внутреннюю силу со своим «владеть, не обладая», но сводится в конечном итоге к слабости, отрешению от себя, ибо всё его учение построено на них. Проще говоря, Лао-Цзы понимает природу человека, но дао (его путь или учение) сводит всё к слабости; этим он избегает рисков и ответственности за волю (грубо говоря, Тайлера). Отсюда: невозможность творить, упущенный потенциал, импотенция, апатия, пассивный нигилизм. Быть может подобная сила ещё могла бы появиться в рамках дао, чтобы не клеймить её таковой, оставаться свободным в своём взгляде для лучшего её понимания, но он не учит ей и сам не умеет обращаться с этой силой, боится её, как в Пессимизме или Буддизме боялись страдания, и со всей своей хвалёной гармонией с окружающим миром, критикой морали, как объявлением одного из неправильных способов понимания естества природы, оказывается, что сам стремится сломать природу и само естество человека, ибо ему ещё нужна нравственность. Отсюда же, впрочем, также следует, что и мораль, в особенности христианская происходит и берёт свои корни из слабости, и интересно, чем же тогда даосская философия могла бы отличаться от христианства и его морали, если Даосизм объявляет и не боится объявлять о морали, как о чём-то недопустимом? Ибо даже мораль, со своим добром и злом ещё остаётся жестокой. Также, как и «утратить всё», дао есть только возможный повод, но не основа, однако и здесь возникает парадокс, ибо в этом Даосизм не становится универсальным или истинным, каким его хвалёно считал Лао-Цзы, потому что является только предлогом найти истину, но не самой истиной. Это же следует и из его отсутствия притязаний на личную свободу и индивидуальность, как первоначальный старт для поиска, ибо, как я говорил ранее, в Даосизме в отличии от христианства неприемлемо насаждение какой-либо морали, ибо, во-первых, обозначало бы силу ещё заставить кого-то следовать своей морали, во-вторых, из-за морали ломается естественная гармония с природой: «Однако потерявший дао, обретает дао»

Эквивалентом цитаты про утрату всего также можно считать громогласную фразу Ницше: «Бог умер», которая, конечно, не звучит так хитро, как в Даосизме или Бойцовском клубе, но для Ницше это трагедия, но трагедия освобождающая, и тем не менее он не останавливается на одном только этом неутешительном вердикте, ибо тень Бога ещё заслоняла свет познания. Ницше понимал, что нельзя всё заканчивать на одной только смерти Бога, иначе это был бы вечный горестный траур, но тогда он и обнаруживает, что есть ещё сила, способная к преодолению, сила, которая в той или иной степени есть в каждом, за которую необходимо брать личную ответственность. Тогда на свет появляются его понятия «сверхчеловека», «воли к власти», «вечного возвращения» и остальные; то есть ещё предлагает и показывает, как быть с этой внутренней дырой размером с Бога, чем берёт на себя ответственность за то, что следует после этого освобождения — учит обращаться с собственной волей из которой может однажды и появилось представление о Боге? — «… а вы хотели бы быть отливом этой великой волны?»

Я, однако, не буду сильно углубляться и пересказывать его учение, ибо для этого достаточно прочесть то, что он написал сам, но разделяю подобную ответственность, ибо и в моих книгах достаточно много дионисийских персонажей, которые представляют эти идеи, вроде моего Маршала из «По ту сторону лагеря 2-5 части» или Тео из «Маленькой женщины». Что же касается «Бойцовского клуба», и концовка, и начало, всё в нём сделано сбалансировано, и тем неудивительнее покажется, что разрушение ради разрушения ведут к соответствующему результату, но что же тогда делать? Как быть с этой силой, если не ради разрушения? Впрочем, почему оно ещё должно быть целью, нежели средством? Но самый пугающий вопрос, который фильм задаёт вам:

Но какой целью? Для чего?

Владеть, не обладая и утратить всё, даже самого себя

Здесь же я бы поделился местом для собственной истории во многом связанном с фильмом, чтобы проследить его влияние на чью-то жизнь, как на пример, пусть и не универсальный, но следуя тому, что происходит в третьем акте, пожалуй, правдивый. Никогда в жизни после просмотра фильма мне так не хотелось сильно взяться за книжный вариант, который достать по многим причинам не представлялось возможным, и тем забавнее, что ради получения этого же эффекта, какой давал «Бойцовский клуб», я стал смотреть лучшие фильмы за всё время и на следующий же день посмотрел «Побег из Шоушенка», который, в общем, после «Бойцовского клуба» смотреть наверное не стоило. В 2016-м «Бойцовский клуб» ещё не был особенно популярен в том виде, в котором он известен сейчас, и не было кучи видео-эссе, которые рассказывали, что наконец поняли очередной самый главный смысл фильма, поэтому мне по большей части приходилось разбираться во всём самому. Конечно, было бы громко сказано, что только я один догадывался о его истинном смысле, но я не брался и не берусь за подобные заявления, и поэтому концентрировался только на своих собственных ощущениях от просмотра. Конечно, это не могло не отразиться на моём творчестве того периода, что отчётливо заметно по маленькой работе «Место, где я жив», в котором совмещены и «Бойцовский клуб» и «Far cry 3», ибо даже в 14 лет я отчётливо заметил, что оба эти произведения во многом похожи своими смыслами, и помню, как задумался, почему же никто ещё не объединил их вместе, пока вдруг не понял, что, в общем-то, могу это сделать сам. Получилось, конечно, больше про «Бойцовский клуб», однако в то время ожидать от меня чего-то другого не стоило. Тем удивительнее уже во время нынешней массовой популярности я обнаружил, что люди во многом восприняли посыл фильма исключительно, как только отказ от материального, но не повод для чего-то большего, который казался мне очевидным. Конечно, он не лишён идей Жана Бодрийяра, но всё же: — «Отринуть всё, что не имеет подлинной ценности»

Конечно, по началу я был рад возрастающей популярности фильма, если бы не наличие таких сообществ, вроде «домашки Тайлера Дёрдена» или около серьёзные, вроде «самая настоящая философия Тайлера Дёрдена», которые все в своей сути выглядят нелепо, вроде того онанизма, о котором говорил Тайлер. То есть, пустое и бесплодное надрачивание. Что? Однако я и сам вырос и пропитан идеями постмодерна, поэтому в рамках этого разбора я позволю себе использовать слова, вроде дрочки и подтирок для жоп. Порой складывалось ощущение, что они говорили о совершенно другом фильме, что скорее вызывало только желание отречься от тошнотворных клипов с безыдейной нарезкой цитат, но не приблизиться к ним. Это, однако, лишь подтверждает мой разбор цитаты про «утратить всё», ибо зрители очевидно чувствовали эту энергию, мотивацию, но абсолютно не понимали, как с ней обращаться, потому этим людям я скорее даю дружелюбное наставление, чем упрёк, потому что в вас есть ещё потенциал: — «… но он растрачивается»

Впрочем, следовать ли ему, решать, конечно, вам, ибо мне, если честно, глубоко-глубоко (всё равно). Для меня же тогда подобные смыслы стали самой настоящей отдушиной, что кто-то может так смело и при этом эффектно выражаться, вроде «мы работаем в дерьме, чтобы купить дерьмо нам ненужное» или «Боб с большими сиськами», здесь же и его «сучье вымя». Естественно, тогда я понял, что этот стиль мне, мало того, что нравится, так он ещё и оказался именно тем, что хотел бы писать я сам, однако подобные постмодернистские выражения стали для меня не просто крутыми фразочками, но ещё и способом к преодолению, как тем самым желанием отсеять то, что не имело подлинной ценности; переоценка ценностей — Ницше, победить всё, что отвердело — Даосизм. В 2016-м эти идеи, конечно, я пока воплощал исключительно в творчестве, однако их наличие в моём разуме было очевидным и потихоньку начинало переходить в действие, и это особенно помогло мне тогда принять мою внутреннюю сторону в 2017-м, как что-то значимое и действительное, поэтому я перестал общаться со многими знакомыми, в чём как раз оказывала содействие «утратить всё», ибо больше не мог не замечать пустоту лишнего общения. Более того, этим я предпринимал и попытку освободить и остальных от пустоты искусственного общения и делал это, конечно, в максимально эффектной манере, подобной фильму (может даже более эффектной, чем там). Возможно после критики Даосизма покажется немного парадоксальным моё высказывание из прошлого, что «общение это вред», которое я безоговорочно твердил всем остальным, которое, однако, обозначало именно противоположное, впрочем, только попытку говорить по-настоящему, без лишней искусственности, что в общем, стоило ли говорить, воспринималось собеседником слишком буквально. Не отрицаю, что и я возможно был слишком напористым в своём желании доказать свои убеждения, ибо до фильма подобное общение воспринималось мной, как что-то важное, в чём уже потом я хотел разубедить других, как предлог и попытку отринуть всё, что не имеет подлинной ценности. Ох уж этот максимализм, однако я рассказываю это в максимально нейтральных тонах. Тогда же в 2017-м и появился мой собственный дионисийский лидер по имени Маршал из «По ту сторону лагеря 2.0», который был скорее больше похож на Тайлера, нежели на Заратустру (да, тогда это была ещё только вторая версия нынешнего романа, сейчас третья). Нет, тогда я ещё не знал про Ницше, поэтому название рефлекторно не отсылало к его почти что одноимённой работе, однако содержание должно быть действительно перекликалось со многими идеями. — «Чувствовать можно всё на свете, но дай чувствам волю! — громогласно заявил Маршал. — Будь хоть кем-нибудь в этой жизни!» Впрочем, это постмодернистское наследие бывает ещё также отчётливо выскакивает даже в настоящем времени, и достаточно вспомнить Даффи из «По ту сторону лагеря» нынешней версии и некоторые его поступки. Однако, это не тот формат для разбора причин и поступков, здесь я только разбираю влияние той самой фразы, задевая лишь косвенно моё творчество, по которому можно достаточно отчётливо отследить моё отношение к ней. Точно также, как и в Даосизме я называл свою систему непобедимой, ибо при любом удобном случае я возвращался к свободному состоянию; так продлилось полгода. Но я не отказываюсь от своих рассуждений, которые привёл ранее в этом эссе, ибо опять же, все данные фразы про «владеть, не обладая» стоит воспринимать только как предлог, но не основу. Мне потребовалось достаточно много времени, чтобы признать, что система, которая у меня была всё же сбоила и не могла в дальнейшем приносить столько сил для становления и утверждения, которая была в самом начале этого пути. Не отрицаю, что должно быть я к ней слишком привык и всё мне в ней казалось очевидным, но тогда у меня не оказалось ответа на самый главный вопрос: «а что дальше?» Ибо оно не могло постоянно сводиться к одному только разрушению, должны же были быть те истины, которые устояли бы даже после тотального разрушения, однако из всего истинного оставалось только моё понимание свободы, свободы от всего, а с тем и разрушение — саморазрушение. Тем не менее, отказаться от постмодернистского нарратива я не мог, ибо зачем отказываться от идей, которые уже сто раз были доказаны в голове, как правдивые? Говоря моим нынешним языком, не было обновления, не было дальнейшего движения, не было постоянно изменяемой воли к власти, как итог — нигилизм внутри и снаружи, тогда как прежде он был только этическим, социальным. Отсюда, конечно, угадываются и мои корни и стремление к Ницше, и мои мысли в то время не были лишены его мотивов, но всё же до него я добрался только спустя долгое время. Возможно не самым убедительным показалось моё продолжение этого нигилистического, но всё же ищущего настроя в виде «Бренной Эйрены», в которой была моя попытка и в первую очередь для себя исследование, что объективной истины, той, по которой могут жить все — нет, ибо «утратить всё» оставалась для меня таковой. В общем-то, я бы скорее согласился, что это наивно, ибо она не является чем-то универсальным для каждого, но в то время меня было не переубедить, ибо я правда верил, что она может быть применима для каждого (хотя доля истины в этом есть). В этом рассказе достаточно отчётливо видны мои внутренние противоречия в виде «Грэнерийцев», которые изначально построили общество как раз на тех самых идеях свободы и освобождения, которые бередили моё сознание, но которым было важно оставить своё наследие, которое в итоге пришло к власти в виде антиутопического и пустого контроля, уже лишённого блеска того самого «лишь утратить всё до конца». «Апвардовцы» же казались мне изначально, как возможная свободная альтернатива, безыдейное будущее, которого я жуть как боялся. Конечно, рассказ остался недописанным, но в моей внутренней борьбе победили «Грэнерийцы» в виде тотального и собственного контроля за соблюдением этих правил. — «Ведь система же идеальна, зачем её менять», — так сильно я верил в эти идеи, что хотел через собственную бездну доказать их правдивость, даже если от этого становилось хуже. — «Но ведь на то она и истина», — сказал бы я раньше, ибо вцепился в них, как в единственно правильный вариант, то есть стал противоречить самому себе, самой этой фразе. Впрочем, мои ощущения достаточно хорошо передаёт работа «Back to black», но справедливости ради несмотря на кажущуюся безысходность и тьму рассказа, в нём вовсе не было попытки углубиться в страдание, но только найти выход, что сделать, однако, казалось или сложным, или невозможным. Только тогда, уже в 2019-м мне хватило смелости признаться, причём достаточно прямолинейно: «— Зачем ты тут? Только не говори, что не знаешь, — перебил собеседник. — Стремление есть всегда: любимая девушка, работа, дом… Нет? — Я не хочу обманывать себя. — Все мы чего-то ищем, — казалось, что ночной разговор шёл с самой темнотой, но не с отдельным человеком, — Это не значит ничего не делать, в любом случае ты тут, а значит что-то тебя привело сюда, — голова Лиса в недоумении развернулась в сторону голоса. — Без надежды и жить не хочется. — «Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу»… — негромко проговорил Лис, опустив свои глаза вниз. —… Это правильная фраза, но… — проронил он после небольшой паузы, — Она помогает найти тебе то, чего ты никогда не потеряешь, — невидный в темноте взгляд Лиса медленно поднялся на фонтан, но ни поток, ни тьма не волновали его. — Но ты стал противоречить этой фразе, — прозвучало, как приговор. — Ты зависим от неё, — когти стали скрежетом скоблить по стенкам фонтана от осознания правоты слов собеседника» В общем и целом, здесь можно было бы привести пример того, что философию изучать обязательно нужно, однако я не буду этого делать, ибо если нет потребности в ней, то зачем тогда задавать вопросы нам ненужные? Впрочем, для меня ответы на эти вопросы имели непосредственную необходимость и имели скорее философский, нежели психологический характер. Я отчётливо понимал, что у меня есть своя система ценностей, но которая ещё нуждалась в доработке. Для сравнения я бы привёл плановую экономику СССР, которая вроде и есть повсюду, а лыжи в Ташкенте вроде как и не нужны, и даже понимаешь, что на лыжах в Ташкенте не покатаешься, но вроде план, стандарт, надо выполнять, и всё не было вопроса и ответа на вопрос: «а зачем»? Также и я ничего не мог поделать с ненужностью некоторых сложившихся мною правил, и отсюда я объясняю своё стремление к философии, как что-то необходимое, по крайней мере, для меня. Должно быть многим показались некоторые мысли Даффи из «По ту сторону лагеря» несколько внезапными, однако в виду его схожести со мной (может несколько гиперболизированной), я старался передать его исключительно таким, каков он есть, и если уж кто-то углядел внезапность этих мыслей, то только потому что их я именно в этот момент сам бы посчитал необходимыми для себя. Я не буду хвастаться тем, что с моих 14 лет у меня не проходило буквально ни дня без поисков каких-нибудь вычурных и красивых философских истин, которые в своей сути таковыми и не являются, но пожалуй я бы восхитился только самим поиском, нежеланием сдаваться, борьбой. Тем не менее, в то же время я вроде бы и понимал необходимость в прочтении тех или иных философских книг, но вопрос стоял: «а каких», и как наиболее главным: «а стоило ли?» Ибо мне в первую очередь хотелось создать абсолютную неподкупность собственных истин, их рождение, как следствие своих мыслей, но не чужих. Самым забавным наверное было, когда я понял, что у меня вроде как складывается какое-то определённое учение, которое на мой взгляд стоило внимания и внимания многих, но я абсолютно не понимал, а с чего начать, как двигаться и как его преподносить? Поэтому мысли в моих книгах становятся преобладающими. В конечном итоге, всем этим я объясняю своё стремление к Ницшеанской философии, ибо это было тем, к чему я изначально стремился, чего я изначально искал и, в общем-то, когда-то хотел создать сам — не к чему я пришёл, а где я был, собственно, всегда. Конечно, с Ницше у меня не было абсолютной идентичности по некоторым вопросам, однако сходство оказалось очевидным, особенно начиная от моего собственного понимания «воли» и её внешнего проявления и заканчивая моими частыми выражениями в духе, что «мир вокруг бессмысленный, в нём нет ответа, но ответ есть только в нас самих и только это то самое, что даёт жизни силу и собственный смысл».

То немногое хорошее, что есть в Даосизме, комментарий и заключение

При всём своём нежелании, некотором наивном любовании на эстетику восточной философии с её «Инь и Янь», мне бы не хотелось окончательно громить основы Даосизма, ибо он вроде ещё и предлагает подход и осознание силы, однако любое «но», следующее после описания его основ оказывается в разы сильнее, чем могло бы быть слепое принятие всех даосистских догматов. В чём же проблема? Однако из всего этого оказывается, что только само дао является корнем его бедствий, и что без него Даосизм, как бы забавно это не звучало лучше всего воспринимается, как просто «Сизм», без дао, но если учесть, что в нём также принимает активное участие такое понятие, как «Ци», то тогда можно было бы предположить несколько альтернативное учение, которое называлось бы как «Цисизм» или учение о жизненной энергии (не путать с гендерной идентичностью), которое в своей основе оказалось бы более честным, более естественным и правдивым, чем дао. Тем не менее, как я упоминал ранее, Даосизм также берётся за критику морали, что могло бы показаться удивительным, в виду того, что сам со своим дао в итоге ломает природу с той лишь разницей, что он делает это намеренно, ибо видит её, но не хочет смотреть. Христианство же в виду своей наивности, что всё живое вокруг представлено и сотворено Богом, ещё не может полностью углядеть проявлений воли, как первопричины, но даже если и замечает её, то интерпретирует, как что-то дьявольское, искушающее и воля проявляется только в том случае, как повод для самоограничения или подавления. Этим Даосизм остаётся пусть и немного, не столь существенно, но всё же честнее в своём подходе, остаётся, впрочем, возможно одной из самых честных философско-религиозных течений — я это признаю, но всё же — религиозных. Наученный подходом «утратить всё» я также не могу не признать его стремление к духовным, но не материальным благам, в общем-то, схожим с моим, ибо и сам во многом говорю в стиле «владеть, не обладая». Впрочем, многие так до сих пор и не углядели причины, почему даже Тайлер позволял себе крутую и броскую одежду, также, как и курение сигарет, ибо не материальные и потребительские ли это ценности? Но Тайлер потому и носил крутую одежду, и курил, потому что был в праве себе это позволить, потому что возвысился над этими самыми благами, не отождествлял себя с ними. Тем не менее, я и сам во многом связан с некоторыми догматами Даосизма, и у него можно было бы многому научиться, если бы он не был буквален в своих изречениях, однако, опять же, от древней восточной философии, особенно которая смешана с религией, не стоит ожидать чего-то другого, кроме как учения о слабости и нравственности, стремлением к счастью и покою. Впрочем, почему истина должна ещё быть только для собственного удовлетворения? Почему она обязательно должна была бы сделать кого-то счастливым? Только забвение, как говорил Ницше, есть условие для маленького и большого счастья: — «Я пришёл сюда не для того, чтобы избавить вас от страдания, ибо кто как не вы могли бы это сделать?»

— «Мы должны научить людей свободе, поработив их, и показать им, что такое мужество, испугав их»

Также важно добавить, что я намеренно не рассматривал Даосизм с учётом того времени, когда «Дао Дэ Цзин» был написан, ибо, как бы сказал Тайлер «мёртвые давно в могилах», поэтому намного практичнее рассматривать Даосизм в рамках нынешнего времени, чтобы выявить его полезность в настоящем и как бы можно было применить его к жизни. Однако, если и браться за рассмотрение Даосизма, то стоило бы это скорее делать с точки зрения того, какие вещи в нём всё же когда-то утвердились в прошлом, то есть только для исторической справки, для ознакомления. В заключение хочу сказать, что для этого разбора мне ненароком пришлось самому неиронично познать дао, чтобы в дальнейшем отказаться от него. Впрочем, не делает ли это меня ещё большим даосом, нежели тем даосом, который, в общем-то, наивно верит, что ещё следует дао? Ибо: «… потерявший дао, обретает дао»

Примечания:

bunker_man, о сходстве Ницшеанской философии и Даосизма: https://www.reddit.com/r/askphilosophy/comments/54d7ir/similarities_between_nietzches_philosophy_and/?tl=ru Грэхем Паркс «Блуждающий танец»: Чжуан-цзы и Заратустра»: https://www.jstor.org/stable/1398826?seq=1 (только на английском) Также, отдельно говорю даосистам или даосам, я не нашёл единственно верного варианта, как вас, последователей Даосизма, называть, поэтому чаще всего употреблял вариант «даосист», поэтому не сердитесь (хотя, как вас не назови, не думаю, что вы бы сердились)