Ведь в доме висит гирлянда, а не я.

Глеба новый год явственно душит. Пока вокруг люди скупают полки с украшениями, вешают на окна теплые и цветные гирлянды; пока падают в сугробы от мандаринового передоза, дарят подарки и получают приятное в ответ — Глеб задыхается в собственном теле. Кислород, поступающий в лёгкие, держит в состоянии лишь тело, но не дарит совсем ощущения насыщения, ощущения жизни, ощущения себя самого. Глеб вдыхает судорожно, корячится и давится воздухом, не в состоянии им дышать, не в состоянии жизнь и радоваться, проводить праздник. Родители давят почти физически на худые плечи, упрашивая и уже угрожая, чтобы он приехал и провел праздник с ними. Оскорбляют неблагодарным и безответственным, бросают трубки, а были бы рядом — летали бы и предметы, и тщедушное тельце Глеба. Извиняются в очередном звонке, давят на жалость и родительские чувства, а не получая нужной реакции — все повторяется в новом цикле. Бесконечном. Команда проедает мозг не хуже, чем короеды деревья, напоминая ему о делах и обязательствах, блокируя доступ к картам, угрожая чем похуже, если он удумает сорваться на алкоголь или вещества, или решит сорвать им планы другим способом в своем стиле. Глеб истерит, бросается на стены, как запертый тигр, ему вкалывают успокоительное и бросают дома, чтобы оклемался. Не выходят на связь какое-то время, но контролировать не перестают ни на секунду. Глеб ощущает удавку на шее, хотя дышать и так не получается нормально, никак вообще не получается, а ошейник лишь давит, ломает, схлопывает мир до конвульсивных попыток избавиться — то ли от него, то ли от самого себя. Накладывается верхом усталость. Общая, по происшествию всего года, записей альбома, концертов, туров, мероприятий, людей — и срывов, запоев, трипов и отходов, ПА, истерик и разбирательств. Усталость прибивает бетонной плитой к полу, не давая возможности свернуться в клубочек в попытках себя защитить. И Глеб лежит, запертый в собственном теле, придавленный жизнью, что являет собой качели, но с уклоном в падения, удары, разбитые колени и слюни-сопли, сотрясения и истерики. Царапает по полу, пытается бороться, но силы слишком неравны. Он уставший, забитый, задыхающийся, ограниченный от мира, запертый и забытый всеми, нелюбимый и не в состоянии любить, не в состоянии даже забыться сном или алкоголем; таблетки не помогают, тело уже не воет — сдавленно скулит, умоляя о пощаде, о минуте отдыха, но мозг крутит мысли, чувства давят на грудь. Глеб слышит явно, как хрипят ребра под давлением и думает с полубезумной улыбкой: а больно ли умирать, запертым в теле, что само пытается вытолкать его из себя, а потом самоуничтожиться? Он ворочается в попытках уснуть, когда тревожную полудрёму прерывает звук уведомления. Глеб хмурится, ведь отключены они у всех, от команды и друзей до родителей и иже с ними. Удивлен, к тому же, что телефон вообще жив и заряжен. Впрочем, экран щадит низкой яркостью и двумя процентами, явно доживая последние секунды. А пишет Серафим. Глеб крепко обхватывает телефон, щурит глаза и пытается проморгаться, чтобы прочесть сообщения. А потом экран гаснет, и под собственный отборный мат Глеб ищет провод, закинутый неизвестно куда. Через несколько минут экран слабо загорается, оповещая о начале зарядки, и включается. Разблокировав его, Глеб возвращается к чтению сообщения. «Как ты? Какие планы на новогоднюю ночь?» Вроде бы обычный вопрос, а застигает совсем врасплох, становясь последней каплей. На глаза наворачиваются слезы, и текст мгновенно плывет перед глазами. Глеб всхлипывает, срываясь на судорожные вдохи-выдохи, уже не в силах остановиться. Замечает новое уведомление, но даже не может его прочитать сквозь пелену слез, поэтому, задумавшись на секунду, нажимает на кнопку звонка. Не прозвучало и двух гудков, как из динамика телефона послышался голос. — Глеб? Ты как? Почему на сообщения не отвечаешь? — Сим… — только и получается сказать прежде, чем дыхание снова сбивается всхлипами. — Глеб, Глеб, что случилось? Ты в порядке? Тот молча качает головой, не осознавая до конца, что Серафим его не видит. Однако тот, должно быть, понял. — Хочешь, я приеду? Глеб? — Х-хочу, — с усилием выдавливает из себя ответ Глеб, переворачиваясь на подушке на спину. — Хорошо, я уже выхожу, — без колебаний обещает Серафим, а на фоне слышно, как хлопает дверца шкафа. — Минут через десять буду, хорошо? Слышишь меня? — Хорошо, — накатывает облегчение, и у Глеба наконец-то получается глубоко вдохнуть. — Жду. Парень сбрасывает звонок и отворачивается от телефона к стене. Смотрит в одну точку, уже не обращая внимания на то и дело вздрагивающие плечи и текущие из глаз слезы. Время кажется вечностью, и, когда Глеб наконец слышит, как ключ поворачивается в скважине входной двери, он почти не верит своим ушам. Серафим переступает порог, бросая снятую в лифте зимнюю куртку на пол. Быстро разувшись, проходит вглубь квартиры, сразу же сворачивая в спальню, где и застает Глеба. Тот сидит на кровати, обхватив колени руками, и кажется маленьким. Еще меньше, чем обычно. Серафим пересекает комнату, подходя к кровати, и молча садится рядом, обнимая за плечи. В следующее мгновение Глеб впивается в его руку, прижимаясь щекой к плечу и снова срываясь на слезы. — Сим… — лишь шепчет он и жмется еще ближе. Тот заключает Глеба в объятия, как будто стараясь оградить от всего, оставляя влажный поцелуй на макушке. Серафим молча сидит рядом, обнимает и позволяет открыться перед ним. Он давно и хорошо знает Глеба, а это значит, он в курсе, что тот почти никому и никогда не покажет свои слезы. Знает, что так станет лучше. Да, немного, но станет. Когда Глеб затихает, он, однако, не двигается с места, так и оставаясь сидеть, уткнувшись в плечо Серафима. Тот одной рукой гладит мягкие кудри, второй прижимает к себе. Подмечает, что Глеб наконец дышит более-менее спокойно, и наконец начинает говорить. — Малыш, слышишь меня? Глеб согласно кивает несколько раз, не поднимая головы. — Хорошо, мой хороший. Хочешь, на эту ночь останешься со мной? Мне кажется, в таком состоянии тебя одного лучше не оставлять. Глеб снова кивает, и подает наконец голос, хрипло и тихо: — Возьми меня с собой. К тебе. Можно? Серафим улыбается, целует в лоб, отвечая: — Конечно, кот. Поедешь со мной. Хоть я и не самая лучшая компания, уж лучше, чем одному сидеть, м? В ответ тот качает головой, отвечая: — Ты не прав, Сим. Ты — лучшая компания, какая сегодня могла быть, правда… — бормочет он, поднимая наконец голову. — И спасибо тебе, что приехал. Для меня… Для меня это правда много значит. — Ну-у, Глеб, все хорошо, да и мне не сложно. Под увещевания Серафима Глеб находит в себе силы встать с кровати, одеться (обязательно в теплое, Глеб), захватить самые необходимые вещи и дойти до машины, чтобы прилипнуть там носом к окну до самой квартиры парня. У Серафима стоит кривоватая ёлка, с которой посыпались шары, перегорел один из трёх цветов на гирлянде, что висит на окнах, на кофейном столике две бутылки и апельсины. — Располагайся, — привычно бросает Серафим, тут же заруливая на кухню, чтобы закрыть распахнутые настежь окна. Глеб переминается, чувствуя этот холод, и заползает на диван, пряча ноги под себя. У Серафима дома ничего не меняется, если забыть о новогодних украшениях. Разве что удивительный порядок. Как новый год встретишь — так и проведешь, да? И дышится у него легче, чем у себя дома. То ли действительно в открытых окнах дело, то ли в психосоматике Глеба. Он вздыхает, обнимая себя руками за плечи. Тяжёлый свинец, струящийся по венам, вновь напоминает о себе, придавливая. А потом в проёме появляется Серафим с дурацкими цветастыми свитерами в руках. Глеб округляет глаза, как совенок, и парень улыбается, подавая один из них ему. — Зачем.? — как-то ломко спрашивает Глеб, сжимая в пальцах мягкую шерсть. — Новый год, — просто отвечает Серафим. И Глебу от его непосредственности становится ещё легче дышать. Он осторожно снимает с себя толстовку и натягивает на ее место свитер. Теплый. Он гладит его на себе, чувствуя взгляд со стороны — греет лучше любой одежды. Серафим от него больше не отходит — ни на минуту. Сидит в таком же свитере рядом, что-то рассказывает, гладит по волосам, целует в макушку невесомо; даже умудряется покормить. Глеб не помнит, когда ел вообще, но с серафимовых рук еда вдруг принимается; внутри все равно стынет туманная боль, но в компании выносить это становится будто легче. Будто он больше не один. Будто его боль принимают — безмолвно, без липкой жалости в глазах, без обвинений. Вообще без слов, без реакций. Просто есть ты, Глеб, есть твоя боль и твое право на нее. Вот и все. Это все, что имеет значение. У Глеба в груди все сжимается в комок размером с орешек, но с силой черной дыры, грозящей поглотить все. Боль как порох в венах, грозит сжечь все до тла от малейшей искры, и он сжимает себя руками, пытаясь дышать. Ему нужно дышать. Пожалуйста. Сейчас, вот сейчас. Чьи-то теплые ладони накрывают уши, будто пряча от всего мира, а в темноте перед глазами возникают огоньки — два голубых, больших и близких, смотрящих прямо в душу, но желание в них одно — защитить. Чужое дыхание совсем рядом ощущается скорее нутром, чем органами чувств, и Глеб на нем фиксируется, как сумасшедший, а на глазах запечатлевается так, будто это последнее, что он в жизни видит. По ощущениям так и есть — изнутри рвется горячей лавой волна, сметая все хлипкие остатки заборчиков. И он смотрит-смотрит-смотрит в два огонька перед собой, и он дышит, он пытается дышать — чужим воздухом, едва ли не рот в рот, как при реанимации. Хотя Серафим сейчас его правда спасает, правда реанимирует, словно с того света вытаскивает, держит так, что надвигающийся шторм вдруг кажется такой мелочью — в глазах напротив столько силы, веры, столько обещаний, столько… Глеб делает вдох, и темнота распадается на частицы, ускальзывая под диваны и в углы. Глеб делает вдох, и мир вокруг отмирает, вновь начиная свой отсчёт. Серафим его от бури закрывает собой — и купол этот выдерживает любой удар, пока Глеб не окажется в безопасности. Глеб делает вдох, и мир возвращается в свои рамки, в него возвращаются звуки — а уши ещё горят от чужого тепла, и он почти расстраивается, что оно пропадает. Глеб делает вдох, и тепло вдруг оказывается везде — его обнимают. Руки сворачиваются вокруг, чужое крепкое тело вжимается в собственное, и дышать становится потребностью. Не чтобы выжить, не чтобы жить — а чтобы все это необъятное тепло в себя впитать; забрать до капли и отогреть внутри магистрали льда и сталактиты наплаканных слез; чувствовать каждый миг, каждой клеточкой тела — и не отпускать. Нет, не терять. Глеб не чувствует, как сильно сжимает пусть и ослабевшими руками тёплое, как грейка, тело — и дышит-дышит-дышит. И начинает чувствовать, нет, осознавать — широкие поглаживания по спине, поцелуи в макушку и это безграничное тепло, которым ещё так щедро поливают, что впору расти-расти-расти, как бамбук. — Ш-ш, хороший мой, — увещевает тихо, но твердо, не давая вновь провалиться, как якорь держит на месте и сам остаётся рядом, не уходит. — Дыши. — Срхфмх, — бубнит ему в грудную клетку Глеб, и тот отрывается, опуская глаза на парня. — Что говоришь? — Спасибо, — почти шепчет Глеб, не поднимая взгляда. Серафим без слов целует его в лоб, мягко убрав кудрявые локоны со своего пути. Они сидят, соприкасаясь плечами, и втыкают в телевизор, и, хотя Глебу концентрации хватает лишь на первые двадцать минут — он не мешает смотреть Серафиму, а сам наблюдает за ним краем глаза; чуть позже уже половиной глаз, потом и вовсе почти прямо, будто изучая знакомые черты лица по-новой. Серафим если и замечает, то вида не подаёт, продолжая втыкать в новую серию очень странных дел — а Глеб приваливается к его плечу и устало прикрывает глаза. Тело тянет вниз, и сил сопротивляться у него не находится, и парень задремывает. И впервые за долгие месяцы, ему ничего не снится — ни кошмаров, ни тревожных снов, кромешная пустота и для Глеба это лучший исход. Из этой спасительной тьмы вылезать не хочется, но чьи-то руки, копошащиеся в волосах, приводят его в чувства. — Родной, новый год через двадцать минут, — слегка виновато улыбается Серафим перед мутным взглядом Глеба. — А… — хрипло от сна отзывается тот, поднимая голову и тихо воя от боли в затёкших мышцах. — Сейчас… — Не торопись, — успокаивает Серафим, ласково погладив большим пальцем щеку Глеба, перед тем как ускользнуть на кухню. Глеб касание осознает лишь через мгновение, рефлекторно кладя руку туда, где ощущается чужое приятное тепло. Тепло, думает Глеб, глядя на свою руку, будто она сейчас загорится от количества всего, что было вложено в это прикосновение. Тепло, думает он, понимая, что так хорошо и спокойно не спал так давно, будто это было в прошлой жизни или ещё позднее. Глеб думает ещё об одном — мысль вдруг яркая, как лампочки, перемигивается внутри, словно гирлянда, и взгляд Серафима на себе он осознает только сейчас. И в груди теплеет тоже, искорками колится, рассеивая боль ещё немного. И в теле даже силы будто появляются, когда он встаёт, намереваясь найти Серафима — но тот уже возвращается назад, нагруженный (ого, думает Глеб) новогодним столом. Нет, буквально, он несёт поднос на котором есть и картошка, и салат, и закуски, и что-то мясное на маленькой пиалочке. — Давай помогу, — подходит ближе Глеб, переставляя на кофейный столик часть еды. — Десять минут, — говорит с глупой улыбочкой Серафим, когда они садятся на ковер у дивана и включают нужный канал. — Десять минут, — тихо, будто приговор, повторяет Глеб. Серафим на него смотрит и молчит, а в глазах Глеб видит так много всего, что свой взгляд тут же уводит, лишь бы не потонуть. Красиво и глубоко в глазах серафимовых, манит, тянет, но Глеб ошибку боится сделать и отходит от края; уходит от берега, о который и бьются эти пенистые волны — голубые с серым налетом. Или серые, голубым пропитанные. — Видел в тиктоке? — говорит ему Серафим. — Видео, где спрашивают, почему деду морозу письмо не написали. Глеб кивает, руки складывая перед собой, и голову выше поднимает, слушая. — А чего бы хотел ты? — простой вопрос, и так же, казалось бы, простой ответ. Глеб вздрагивает, голову опускает в сторону. Серафим на него смотрит — он чувствует теплый, переживающий взгляд, переполненный чувствами так, что волнами расходятся и об него, как об скалы, разбиваются, откатываются, но возвращаются вновь, подгоняемые ветром. Глеб теряется внутри себя, в этой каше из боли, одиночества, вины барахтается, пока Серафим на свет не вытаскивает за руку, не боясь испачкаться, и тепло свое дарит-дарит-дарит безвозмездно, не просит, но спрашивает — а чего же ты хочешь, Глеб? — не лезет в душу, но ждёт — ответишь мне, родной? Между ними тишина растекается, но вопросы и их ответы слышно даже так, по биению сердца, по выдохам, по напряжённым движениям, по спрятанным глазам. Если звёзды зажигают, значит это кому-нибудь нужно, да? — думает Глеб, жмурясь до этих самых звёзд перед глазами, а потом голову поднимает, не давая себе передумать. И в глубине карих глаз Серафим читает в них «ты нужен» и «останови». Глеб не прячется, смотрит открытыми широко глазами, только сжимается, становясь ещё меньше, и дышит часто-часто, шумно, не осознавая этого. На телевизоре высвечивается Кремль, отсчитывая последние минуты до конца — нового начала, как всегда, и Серафим его целует. Подминает, касается осторожно, будто боясь разбить хрусталь, но настойчиво, тягуче — Глеб открывает рот, позволяя языку скользнуть внутрь, соприкоснуться со своим, позволяя всему, что билось внутри, выплеснуться в эти прикосновения — в эту нужду в другом человеке, в Серафиме. Глеб цепляется за него, как за маяк, поцелуй горький, отчаянный, словно прыжок с высоты, но одновременно с этим — обнадеживающий, нежный. «Держи, прошу» — прослеживается в каждом миллиметре губ; Серафим это обещает — настойчивыми, безотрывными поцелуями, касаниями рук к волосам. И Глеб падает — падает в него глубоко, отпуская себя. Не замечает, как его прижимают к ковру всем телом, как Серафим нависает сверху — теплый, почти горячий, нуждающийся в нем будто не меньше, чем Глеб; запястья его сжимает над головой, и мягкий ворс едва щекочет кожу. Серафим целует, ни на секунду не отрываясь, свободной рукой гладит шею невесомо, пуская разряды тока по коже. Желание рождается в теле вопреки усталости, против всех проблем, сметая по пути то, что мешает слиться воедино в этот момент. Серафим отрывается от припухших губ, и Глеб видит в его светлых глазах огонек, зажигающий жизнь и в нем — под таким взглядом хочется не только жить, но и радоваться этой жизни, вырывать её из пасти отчаяния. Серафим проводит большим пальцем нежно по щеке, прежде чем склониться вниз. Глеб откидывает голову, позволяя ему влажно целовать себя в шею. Дрожит мелко, но податливо гнется навстречу, не требуя — прося большего. Нуждаясь в этом. Серафим потирается носом об ямочку на ключицах, а затем стягивает свитер и движется губами по животу, спускаясь ниже и ниже. Глеб поднимает таз, прогибается ближе к ласке, и Серафим тихо усмехается на эту нужду, ловко стягивая с него штаны. Член уже ноет в белье, оставляя пятнышко смазки, и Глеб негромко стонет, когда Серафим обхватывает пальцами основание и осторожно скользит вверх, внимательно следя за его лицом. Удовольствие прокатывается по телу искрами токами, хотя Серафим сделал лишь одно движение. Глеб жмурит глаза, чувствуя накатывающие волной эмоции — все, что пряталось внутри, скрывалось, слоями накладывалось друг на друга, и сейчас рвется наружу сильнее с каждым касанием. Серафим гладит его член с оттяжкой, придерживая бедро свободной рукой. — Красивый такой, мой родной, — едва не мурлычет он, ловя взгляд мутных глаз на себя. Глеб всхлипывает, промаргиваясь, и чувствует, как дрожат губы — от чувств, плещущихся внутри, или от покалывающего нервы жара. А Серафим ладонью скользит настойчиво, большим пальцем потирает уздечку, заставляя его срываться на тонкие стоны, почти скулеж. Глеб руки в кулаки сжимает, но держит на месте, отдавая весь процесс на волю Серафима — а тот пользуется так аккуратно и нежно, что хочется прогибаться и плакать от коктейля эмоций внутри. Глеба подкидывает, когда горячие губы накрывают головку, сжимают, и язык ловко скользит за крайнюю плоть, собирая солоноватую смазку. Серафим постанывает гортанно, пуская эту вибрацию по стволу, и тут же прикрывает глаза, вслушиваясь в громкий звук удовольствия, сорвавшийся с губ. — Сим, — тянет дрожаще Глеб, не зная, куда деть себя и тот комок чувств внутри. — Гле-еб, — нежно зовёт тот, отрываясь от его члена. — Чего хочешь, хороший мой? — Я… я не знаю, — теряется он, чувствуя горячие поглаживания на бедрах, — тебя. — Знаю, — подмигивает ему Серафим, — хочешь внутрь, родной? Все, как ты пожелаешь в эту ночь. Глеб моргает, не в силах сдержать слезы, бесстыдно текущие по щекам, и мотает головой, выражая этим все, что не получается высказать словами. Ни на что не надеется, но Серафим его понимает будто лучше, чем себя. Отстраняется на короткую минуту, чтобы вернуться с бутыльком лубриканта. Защиты не берет, с ней и не хочется. Глеба хочется всего и целиком себе, отзывчивого, живого, чувствовать каждую секунду и каждый миллиметр. Серафим подтягивает его к себе ближе, смазывает пальцы и осторожно вводит первый в тугие стенки, проникая так осторожно, как может. У Глеба в груди щемит от его нежности, и он расслабляется, пропуская в себя пальцы один за другим. Окружение смывается в замазанный фон, оставляя лишь голубые глаза напротив, жгущий кожу жар и пальцы — горячие и влажные, скользящие внутри до самых костяшек. Глеб изнывает, желая получить Серафима всего, но тот медлит, боясь навредить. — Серафим, — хнычет он, — пожалуйста. Ты… — Глеб обрывает себя, но находит силы продолжить, — не сделаешь плохо. Никогда не делал. Ни больно, ни плохо, — он поднимает глаза, удерживая взгляд на серо-голубых радужках Серафима, — с тобой… хорошо, как ни с кем. Иди ко мне, прошу, ты так нужен… мне… — Родной, — переполненным эмоциями голосом отзывается Серафим, поднимаясь к его лицу, чтобы ласково стереть слезы с уголков его глаз, а потом целует. Языком по зубам, соприкасаясь носами, подминая губы губами — мир сужается до этих касаний, до скольжения языков друг по другу, пока пальцы продолжают двигаться внутри. Глеб дрожит под ним и стонет в поцелуй, когда внутри остается влажная пустота, будто лишенная смысла. Серафим прижимает палец к его припухшим губам, улыбается нежно, а потом садится, чтобы размазать смазку по члену и прижаться к растянутому входу, дразня. Глеб не сдерживается, кладет руки на его шею, замочком складывая позади, и тянет на себя, вжимаясь лицом в плечо. Серафим целует его висок и медленно проникает в горячее, дрожащее тело. Глеб глушит стон в его плече, слегка покусывая кожу, и тот ему позволяет — Серафим позволяет ему все: вжиматься со всей силы, врастать телом в тело, дышать заполошно и прятать стоны, будто стыдясь своей слабости и открытости. Глеб его царапает — и Серафим позволяет; а сам целует в поставленное ушко, покусывая мочку. Глеб сжимает его ногами, и Серафим подтягивает его ближе. Они сливаются в один комок из конечностей, касаний и поцелуев-укусов — кожа к коже, расстояние меньше сантиметра, и Глеб впервые за долгие месяцы чувствует себя в полной безопасности. Вот так просто, но сложно, отдавая тело и вверяя душу в чужие-родные руки, он тонет в голубых глазах, тонет в прикосновениях, удовольствии, что ласкает не только тело, но и сердце будто покрывает пластырями, мешая кровоточить. На своем месте и безопасно, принимая Серафима до упора, до мокрых звуков и шлепков, под взрывающиеся где-то на улице фейерверки, под новый, приходящий год; под прощания старого, забирающего с собой, — он надеется, — все плохое, и оставляя лишь это теплое ощущение близости другого человека — Серафима. Серафима, что толкается на всю длину, вызывая искры в позвоночнике и звезды перед слезящимися глазами. Серафима, что целует до потемнения, лишая возможности эти звёзды видеть — но оставляя чувствовать каждое мгновение. Серафима, что обхватывает его член ладонью, сжимая так правильно и нужно, будто они стали одним целым и ощущают чужое тело, как свое, без слов и лишних мыслей. Салюты взрываются цветными столпами; бокалы бьются хрупкими боками, разливая капли розового игристого, улыбки искрятся на лицах вместе с тем, как календарь начинает свой новый отсчет. Глеб сжимает в объятиях горячего, яркого, как новогодняя звезда, Серафима, и они кончают вместе. Сознание расщепляется на цветные искры, горячий поток наполняет его взмокшее тело, а бесконечная любовь в этом моменте обволакивает сердце, исцеляя и защищая — вместе с крепкими руками, удерживающими его в объятиях. Они падают в объятиях на ковер, не отрывая рук друг от друга. Глеб дрожит, перед глазами плывет и все, что он слышит — тяжёлое дыхание Серафима под своим ухом. Тот прижимает его к себе, не отпускает, не уходит, и горячий жар внутри — ещё одно подтверждение. Глеб пальцами, что едва слушаются, вплетается в его волосы, поглаживать, пока Серафим нежно целует его лицо. Мелкие поцелуи сыпятся невесомее хлопьев снега, и Глеба окончательно прорывает: он плачет беззвучно, едва заметно сотрясаясь в крепких объятиях Серафима. Он ничего не говорит, зато все понимает. Гладит по спине, не отпуская от себя, и просто находится рядом. Весь такой теплый, нежный, близкий, и Глеба от чувств разрывает на части. Они плещутся, бьются о берега и выходят вместе с солёными слезами наружу. Он плачет, и тяжесть в груди будто кусками опадает, давая дышать во все лёгкие. Больно до невыносимости, но Серафим с ним эту боль делит, забирая пополам. Целует макушку, ероша кудряшки, пока Глеб дрожит в его руках, пачкая солью кожу; гладит кончиками пальцев плечи, когда Глеб затихает; напевает что-то бессмысленное, но ласковое, пока дыхание Глеба выравнивается вместе биением сердца. Остаётся рядом, даже когда Глеб приходит в себя. Никуда не торопит, не двигается, только жмет к себе, греет, как камин, попеременно целует, куда дотянется. Глеб слышит его тихий шепот себе в макушку и целует губами мокрое от собственных слез плечо — все, на что он способен, чтобы выразить свои чувства. — С новым годом, родной. Я люблю тебя.