Личный интерес

Последующую неделю мы наблюдаем медленное, но неотвратимое приближение какого-то грандиозного пиздеца. Руслан, к нашему удивлению, не делает резких движений. Он улыбается, когда говорит с прессой, жмёт руки ментам, которые с радостью принимают его подачки, и все делают вид, что ничего не происходит. Но я знаю: это только ширма. Тишина в городе делается липкой. Никто не спрашивает открыто, все только переглядываются. Слухи гуляют нехорошие: будто видели, как людей Стаса задерживают на ровном месте, будто одного избили прямо в отделении, а другого «случайно» нашли повешенным в камере. Я просто слушаю, впитывая информацию, но ничего не предпринимаю. Я даже не пересекаюсь со Стасом. Нас будто специально судьба разводит по разным сторонам, потому что мы могли бы сотню раз уже встретиться случайно в больничном коридоре или на улице, но… нет. В груди копится тревога. Это не та война, что мы знали раньше. Это война, где закон становится ножом. Где друг может улыбнуться тебе в лицо, а через час твой труп окажется в канаве. Потому что сегодня кент, а завтра мент. В такие минуты я понимаю: у Руслана не просто сила. У него легитимность. Его «крышуют» сверху, и пока он стелется под ментов, ему ничто не грозит. Стас не видит или не хочет видеть этого. Он бурлит, готовит ответ, но я вижу, как его люди тают день за днём. Один исчезает, второго забирают, третий — в бегах. И я думаю: если так пойдёт дальше, то нас с ним сожрут не на улицах, а в кабинетах, задавят протоколами и печатями. Я молчу. Пока что. Но внутри я уже знаю: без моих связей мы пропали. Он пропал. Потому что Леша прав: Стас — прекрасный боец. Он бесстрашный, у него много дури в башке и силы в руках, но он не умеет в долгосрочное планирование. То место, где мы так прекрасно дополняли друг друга. И в итоге мне приходится обратиться к старому знакомому. — Привет, — выдыхаю, ныряя в теплый салон комфортного до неприличия «линкольна». — Привет, — улыбается мне в ответ Олег улыбочкой чеширского кота, а у меня мурашки по коже пробегают. Потому что этот человек — единственный, который за информацию брал натурой. И за услуги тем более. Готов ли я заплатить ему? Да говно вопрос! Секс давно перестал иметь такую уж высокую ценность, тем более он никогда не просил у меня больше, чем я мог бы ему дать. — Давно не виделись, а ты совсем не изменился, — похвально кивает мужчина, осматривая меня с ног до головы. — Даже спрашивать не буду, чем обязан. Новости читаю. — Да, ситуация дерьмовая, — криво улыбаюсь, потому что скрывать наше плачевное положение смысла нет. — Он уверен, что это Стас замешан в исчезновении его племянника, — сразу в лоб выдает Олег, а я строю самые невинные глаза на планете и выдыхаю: — Но это не так. Стас просто самый очевидный кандидат. — Странно, что выкуп до сих пор никто не потребовал… — задумчиво произносит мужчина, лукаво поглядывая на меня из-под ресниц. А потом тут же выдает: — Ну, что ты хочешь узнать? И его рука очень ожидаемо ложится мне на колено. Я внимательно смотрю на его холеную, украшенную тяжелым золотым браслетом кисть и хмыкаю: — Мне нужно не узнать. Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал. Мне нужны задержки по его счетам. Небольшие, но регулярные. Олег растягивает губы в улыбке, сияя неприродно белыми винирами, и деловито заявляет: — Ну, это возможно. Если пометить его транзакции как сомнительные, они будут висеть. Иногда сутки, иногда двое. Партнёры будут беситься. — Ровно то, что нужно. Пусть думают, что Руслан не платит. Пусть начнут сомневаться. — Уж прости, но я верю людям только после предоплаты, — самодовольно заявляет Олег, сильнее сжимая пальцами мое колено, а я строю капризную морду и тяну: — Секс в машине? Какая пошлость! Тесно, душно, неудобно, еще водитель твой ебучий сидит хихикает! Нет, мы уже это проходили. Давай у тебя? — Я теперь женат. Поедем в гостиницу. Только плечами пожимаю. Ну, гостиница так гостиница. Плевать вообще. Мы едем в какую-то козырную, на краю города, где Олег снимает шикарный номер с панорамным видом на лес. Я практически не чувствую ничего: ни сожаления, ни стыда за свои действия. Такое бывало раньше, ведь этому ублюдку ничего от меня, кроме тела, не нужно. Хорошо хоть тело нужно! Он же, блять, сказочно богат! Мог бы любого мальчика под себя положить. Но почему-то ему нравлюсь я. Вернее — как я его трахаю. После бутылки шампанского нам становится веселее. Я возбуждаюсь по щелчку пальцев, слава богу, Олег далеко не урод, хоть и подозрительно похож на того слащавого лысого инста-бизнесмена, у которого постоянно «солнышко светит» и «день прекрасный». Если уткнуть его мордой в подушку, то очень даже ничего. Хотя я и предпочитаю секс в пассивной роли. Но не с ним! С десяток минут фрикций в разных позициях, с десяток грязных словечек — именно то, что ему нужно. — Хорошо, я распоряжусь, чтобы его счета тщательнее проверялись в рамках «риск-мониторинга». — Да, то, что нужно…

***

Холодно, конечно: порывы ветра швыряют осеннюю листву прямо в лицо, забиваются даже под воротник… Так холодно, что кажется — сотни ледяных иголочек впиваются в тело, сковывая каждое движение. Пальцы немеют, и попытка спрятать руки в карманы ничего не даёт. Боль — острая, безжалостная — заставляет тело вздрагивать, будто пытаясь согреться. Мозг даёт сигнал на сокращение мышц, энергия должна вырабатываться… Да ни хрена она не вырабатывается!.. Сука, уже и зубы стучат! Становится до слёз жалко себя, и я прикусываю губу, заталкивая подальше эти гадкие эмоции. Мне надоело быть жалким, продуцируя эту идиотскую обиду на весь мир. Нет ничего легче, чем страдать. Ведь бывало и хуже! Бывало, что жрать нечего и желудок скручивался в узел от голода. Бывало, что единственные кроссовки расползались от дождя и приходилось брать иглу с ниткой, чтобы хоть как-то собрать творение жителей Поднебесной в одну конструкцию. Бывало, что всё тело выглядело как палитра небрежного художника: вот свежие фиолетовые синяки, вот уже пожелтевшие, как осенний лист, а вот красные кровоподтёки. Бывало, что я хотел выйти в окно. Но не вышел же ведь, правда? Сжимаю телефон в руке, глядя на погасший экран. Да, я должен возвращаться. Меня ждут. У меня что-то вроде отношений, у меня есть работа, но... Разговор вымотал, высосал все соки. Я ненавижу оправдываться с самого детства, когда приходилось врать родителям и самому себе, почему я не интересуюсь девочками. А теперь я вынужден придумывать отмазки, чтобы не возвращаться домой. Домой! Хах! И этот город, где я прожил всего два года, я называю домом! Смешно! Ныряю в салон машины и торопливо включаю обогрев. Кофе, за которым я и выскочил, уже успел остыть, пока я трындел по телефону. Но ничего, едва теплый кофе лучше, чем ничего. Завожу двигатель и еду куда-то без особой цели. Мне просто нужно проветрить голову. А еще я хочу осмотреться. Город, конечно, изменился. Он будто сжался, стал мрачнее, плотнее. Я неторопливо еду по улицам, которые когда-то знал до трещин в асфальте, до облупленной краски на фасадах зданий. Теперь всё чужое. Даже воздух другой — тяжелый, пахнет сыростью и страхом. На углу, где раньше торговали летом квасом в бочках, стоят трое. Молодые, наглые, в одинаковых черных куртках. Выглядят они задрыпанно. Неужели щенки с окраин теперь и здесь? Машина катится дальше, а я ловлю себя на мысли, что это место не просто изменилось. Оно выкинуло меня как чужеродное тело. Хмыкаю сам себе и сворачиваю на спорную когда-то территорию. Вдалеке уже виднеется вывеска «Центральный рынок». Помню, как Стас распорядился старую советскую снять, а новую повесить. И парковочные места организовал, и в крытом павильоне ремонт сделал. Подъезжаю ближе к воротам. Под вывеской курят двое громил, оглядывая проходящих цепким взглядом. На воротах присобачена камера, рядом — терминал. У входа старики торгуют на притащенных с дач столиках. Замечаю вёдра с квашеной капустой, бутылки с мутным подсолнечным маслом, немного яблок. Дальше, в конце ряда, я замечаю сетевой супермаркет «Империя». Делаю глоток кофе и вздрагиваю, когда сзади мне начинают сигналить, подгоняя. Нажимаю на газ, проезжая мимо, потому что тут и так все понятно. «Империя» принадлежит Руслану. Значит, и рынок теперь тоже его. Я выдыхаю, смотрю в зеркало заднего вида — люди, спешащие за покупками, даже не замечают перемен. Им всё равно, чья это территория. Они даже не понимают, почему цена возросла. Просто не задаются такими вопросами. Сворачиваю с шумной оживленной дороги на узкую улочку и через несколько сотен метров останавливаюсь на парковке у офисного центра. Машина Стаса уже здесь, значит, пересечемся. Не забываю прихватить с собой стаканчик с кофе и выбираюсь из теплого салона снова в этот мерзкий холод. В здании хорошо, комфортно и до боли всё знакомо. Я поправляю волосы, поднимаясь на лифте на пятый этаж, и делаю глубокий вдох, прежде чем из него выйти. Нас ждет трудный разговор. Как, в принципе, и всегда. Секретаря у него теперь нет — это видно по пустому столу, стоящему в приемной. Сокращать штат начал? Чудесно! Толкаю дверь, даже не удосужившись постучаться, и тут же влипаю взглядом в него. Откровенно говоря, я ожидал застать какую-то интимную сцену. Может, он тут со своей девчонкой развлекается, кто знает. Но нет, Стас сидит за столом, курит и что-то активно печатает на ноутбуке. Он поднимает на меня свои завораживающие глаза и ухмыляется. — Привет. Соскучился? — Скучать — это когда скучно. А у меня нет на это времени. Падаю в кресло, делаю глоток уже остывшего кофе и сразу же перехожу к делу: — Почему ты сразу мне не сказал, что и до устранения парня дела у тебя шли не очень? Стас вопросительно приподнимает бровь, и я зеркалю его, потому что выкручивать себе яйца не позволю. — А с чего ты взял, что у меня дела идут не очень? — Птичка начирикала, — огрызаюсь, глядя ему в глаза прицельно и прямо. — Стас, ты же знаешь, что я должен знать, как обстоят дела. Иначе мы не сможем грамотно решить нашу проблему. — Нет никакой «нашей» проблемы, — он усмехается, не отрывая взгляда от экрана. — Есть мой косяк и моя проблема. — Ты так говоришь, будто меня там не было, — парирую, чувствуя, как сердце в груди сжимается. — Мы вместе сделали это, потому что Рита — наша подруга, нравится тебе это или нет! Он захлопывает ноутбук. Глухой щелчок будто разрезает воздух между нами. — Да нахуя ты лезешь куда не просят, а?! — Потому что… — начинаю, но он перебивает резко: — Тебе не место здесь. Ты уехал — и правильно сделал. Так и должно было быть. Не начинай всё сначала. Просто… уезжай, пока не поздно. Он встаёт, проходит к окну, нервно затягивается сигаретой, глядя вниз на город, который больше ему не принадлежит. А я продолжаю хлестко и жестко: — Южный сектор, складские, два квартала к вокзалу, рынок — всё уходит к Руслану. — В курсе. — Он затягивается и выпускает дым. — Мы их держали через «Аво-Трейд», но после того как менты прикрыли ту контору, цепочка посыпалась. Руслан влез моментально. — А ты позволил, — холодно говорю я. Он хмыкает, с нажимом тушит сигарету. — Я позволил, чтобы не началась война. Мне не нужна бойня в центре. Лучше потерять пару точек, чем десяток людей. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Ты не всегда так рассуждал. Что произошло? — Время другое, — спокойно отвечает он. — Сейчас дела не то что два года назад. Совершенно другой уровень. Молчим. Секунды тянутся вязко, как сигаретный дым. — Ты мог хотя бы сказать, — произношу наконец. — Вместо того чтобы изображать, будто всё под контролем. — А что бы изменилось? — спрашивает он тихо. — Ты бы полез в это все равно, правда? Я хмыкаю, откидываюсь на спинку кресла. — Ну а как иначе? Руслан медленно зачищает всё, что мы строили. Стас прищуривается, и в его взгляде все яснее читается угроза и раздражение. — У тебя хотя бы есть границы, за которые ты не планируешь его пускать? Или он может и бабу твою трахнуть, а ты и слова не скажешь? Он поднимает глаза — и я вижу в них то самое выражение, от которого всегда становится тревожно. — Осторожнее, Дар, — рычит он, делая шаг ко мне, и я поднимаюсь навстречу. Воздух будто искрит между нами. — Почему? Правда не нравится? — Следи за языком. Резкий рывок, и вот уже он хватает меня за воротник, прижимает к стене. Его голос бьёт по мозгам, и отчего-то я, не таясь, признаюсь себе: да, я не забыл этот тембр, эту манеру речи. И у меня мурашки по коже… — Ты просто ебучий провокатор, — шипит он мне в губы, вжимая в стену, а я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Вот такой Стас мне привычнее! — Я просто хочу знать, как далеко можно зайти, — чуть сиплым голосом отзываюсь, а сам едва не плавлюсь в его руках. Хорошо. И тепло. Он отпускает. Резко. Словно обжёгся, и отходит на пару шагов назад, позволяя мне поправить куртку. Пару минут передышки. Мы расходимся по разным углам кабинета, как боксеры на ринге, сбивая градус напряжения. Стас снова закуривает, отворачиваясь к окну, а потом, выдохнув дым, уже спокойнее произносит: — Не думай, что все знаешь. Ты здесь стал чужим. — Мне много времени не нужно, чтобы освоиться, — закидываю ногу на ногу, вальяжно устроившись в кресле, и впиваюсь взглядом в его лицо, пытаясь запомнить каждую черточку. Кто знает, будет ли у нас еще такая встреча один на один. — Мои источники до сих пор у руля. — А методы работы у тебя те же? — А тебя вообще почему это беспокоит? Типа «я, конечно, не хочу отношений сейчас, но и ты там ни с кем не ебись»? Стас растягивает губы в кривой улыбке и многозначительно кивает. Ну да-а, про секс же он не спрашивал, а я так сразу карты все раскрыл. Подловил, ладно… — Невысокого ты обо мне мнения, — хмыкаю, покачав головой. — Ты меня вообще практически куколдом обозвал, и что? — смеется в ответ он, и я тоже подхватываю эту волну истерического веселья. — Кажется, наши с тобой отношения строили таджики! Стас склоняет голову к плечу и с ленивой укоризной замечает: — И все-таки ты ревнуешь… Можно было бы промолчать глубокомысленно, но я все же отвечаю на этот выпад лукавой улыбочкой: — И ты ревнуешь. И что? Может быть, поговорим о деле?

***

Я бесконечно долго жду его в коридоре мэрии. Ждать — это именно то, к чему нас принуждают все государственные органы. Картина уныла. Белые стены, кое-где облупившаяся краска на батареях, запах дешёвого полироля. Секретарша смотрит сквозь меня, будто я пустое место. Наконец дверь открывается, и появляется он — чиновник среднего звена, с мягкой походкой и глазами человека, который привык к бесконечным просьбам и взяткам. И лжи. Он кивает мне: — Две минуты. Мы заходим в его кабинет. Небольшой, заваленный бумагами, в углу — фикус с засохшими листьями. Николай садится, откидывается в кресле и сразу достаёт сигарету. В кабинете невероятно холодно, потому что настежь открыто окно. Но даже несмотря на это воняет дымом. Он смотрит на меня долгим сканирующим взглядом, уже хочет что-то сказать, но вдруг разражается нездоровым кашлем. Я терпеливо жду, отводя взгляд в сторону, и наконец он выдыхает: — Ты редко приходишь лично. Значит, серьёзно? Хотя я и так вижу, что происходит. Его оплывшее лицо — красное от удушья, неприятное, все в каких-то пятнах. Николай затягивается дымом и тянется к воротнику своей рубашки, чтобы расстегнуть пуговицу. А я тем временем вещаю: — На этот раз все действительно серьёзно. Мне нужно, чтобы у Руслана начались проблемы с его «белыми» деньгами. Стройки, рынки, контракты с ЖКХ. Всё, что делает его приличным человеком в глазах города. — Приличным? Он скупил половину комиссий. У него всё подписано «сверху». Наклоняюсь чуть ниже и заговорщицким тоном произношу: — Ты знаешь, как работают подписи. Одно дело — «подписать», другое — тянуть. Задерживать. Перекидывать бумаги из отдела в отдел. Ставить запятую там, где её быть не должно. Каждый раз он будет терять время и деньги. Мне нужно именно это. Николай парирует, размахивая зажатой между пухлыми пальцами сигаретой: — А он будет знать, что это я. А мне не очень хочется нанимать частную охрану, знаешь ли. — Тебе не понадобится охрана. Он будет думать, что это система. Бюрократия, которой он сам всегда пользовался. Он медлит. Стучит по фильтру, сбрасывая пепел в переполненную пепельницу. — Это опасно, — трусливо бормочет он. Уже не такой важный, как в начале разговора. — Если он почувствует… Отвечаю ему холодно, уже зная, что он у меня на крючке: — Он почувствует только одно: что его деньги больше не слушаются. Что стройка встанет, потому что акт не подписан. Что рынок не откроется, потому что лицензия «на проверке». Что подрядчик уйдёт, потому что сроки срываются. Ты же не думаешь, что ты один у него? Виноват может быть кто угодно. Ну же, Коля! Ты умеешь, я знаю! — И что я получу? — цепким взглядом прошив меня насквозь, он наконец-то подходит к самому сладкому. С этим жмыхом все понятно было сразу. Одному нужна информация, другому секс, третьему влияние. Но я люблю честных людей, которым нужны старые добрые бабки. — На твой счет ляжет хорошая сумма, — пожимаю плечами, улыбнувшись ему самой ангельской из имеющихся у меня в арсенале улыбок. И это решает все. Есть ли у меня такие деньги? Нет, у меня нет нихера. Но я знаю, у кого деньги есть. И знаю, как обменять эти деньги на информацию или услугу.

***

Всю неделю я мотаюсь по городу, занимаясь посредничеством, сводя нужных людей, чтобы уважаемому Николаю, чиновнику среднего звена, на его офшорный счет капнули денежки. А он тем временем тормозит все, что только можно затормозить. Мне нравится его осторожность. Тут действительно все выглядит так, что не подкопаешься. Сестра за всем этим наблюдает молча, только глубокомысленно хмыкает, когда я в очередной раз лечу куда-то утром, обещая быть к обеду, хотя и сам понимаю, что буду ближе к ночи. На восьмой день она не выдерживает и с щепоткой издевки интересуется: — А ты не думал уже начать подыскивать себе квартиру? Если бы я хотела жить с мужиком, я бы завела себе мужика. На девятый день я перебираюсь в гостиницу. Совершенно случайно эта гостиница размещается напротив закрытого элитного ЖК, в котором Стас имеет апартаменты. Только вот живет ли он в них — неизвестно. У него и другая квартира есть, побольше… Риту наконец-то выписывают из больницы. Я предлагаю ее встретить, и она радостно заявляет, что Стас уже пообещал подвезти ее и помочь с продуктами и уборкой, а я, конечно же, могу присоединиться. Только вот мне не хочется. Да и назначена встреча с Лешей. — Ментам не очень нравится, что он выбрыкивается, — сообщает Алексей, глядя на меня своим масляным, неприятным взглядом. И улыбается еще так, что мурашки по коже бегут. — Не девяностые же годы! — Я ему не нянька, — отрезаю достаточно грубо, доставая сигареты из кармана пальто. — Его друга взяли позавчера. — Так а пусть он и дальше заявляется на рынок с пистолетом в кобуре напоказ, — язвит Леша, обнажая ряд мелких зубов, которых, как мне кажется, у него намного больше, чем тридцать два. Акула ебучая! — Если ты не пресечешь эту откровенно нахальную демонстрацию неуважения, ментяры его чисто из-за уязвленного самолюбия повяжут! Сжимаю зубами фильтр сигареты и затягиваюсь дымом, но не могу не признать его правоту. Менты действительно такие — им только дай повод. Самолюбие у них тонкое, будто лак на дешёвых ботинках: чуть заденешь — и уже царапина, уже повод устроить показательное выступление. — Разберусь, — говорю, выдыхая в сторону, и взгляд тоже прячу. Мне кажется, меня отчитывают как сопливого мальчишку, хотя это я просил о встрече, чтобы «сверить часы». — Разберись, — повторяет он, чуть кивая, — потому что его вытянуть я не смогу. И вряд ли кто сможет. А я знаю, кто сможет, но это самый крайний, самый хуевый вариант. Леша делает шаг назад, поправляет перчатку, словно ставит точку в разговоре. — И ещё, — добавляет, уже почти уходя. — Передай Стасу: в этом городе давно прошли те времена, когда можно было ходить с железом и чувствовать себя бессмертным. Пусть осознает, что теперь мы живём по другим правилам. И тебе тоже стоит это осознать. Я молчу. Смотрю, как он удаляется, и ловлю себя на мысли, что ненавижу не его — ненавижу то, что он прав. Мир стал другим. Не лучше, не хуже, просто другим. И в этом новом мире Стасу не стоило просто так, без раздумий, пускать пулю в башку обидчика нашей подруги. Даже если очень хочется. Сигарета дотлевает до фильтра, и в этом запахе гари есть что-то мерзко правдивое. Я щелчком отправляю ее в урну и разворачиваюсь, чтобы вернуться в свою машину. Мне нужно подумать.

***

— Он просто вызвал тебе клининг и доставку, — хмыкаю и снова тяну руку к стоящему на столике огромному букету роз. Блять, ну и чего он меня так манит? И пахнет же одуряюще! — Конечно! — Рита делает огромные глаза, а потом начинает заливисто смеяться. Но прекращает, хватаясь за поврежденные ребра. Ее лукавый взгляд говорит мне все о моих умственных способностях… Да уж. Не думал же я всерьез, что Стас будет тряпкой махать и пакет с продуктами из супермаркета ей тащить? Или, не дай боже, готовить что-то на кухне! Самому смешно! — Он был сам?.. — Нет, — тихо, уже без былого ребячества отвечает подруга. — С Вероникой. Неплохая девушка, честно говоря. — Угум, — отзываюсь и случайно отрываю лепесток от бутона. — Так! Руки убрал! — бухтит Рита и тянется, чтобы отодвинуть от меня вазу, но я вижу, с каким трудом ей даются такие действия, поэтому сам отсаживаюсь от роз подальше. Мы молчим какое-то время, потягивая виски из стаканов, и только слышно, как ледяные камушки стучат о стеклянные стенки. А потом она выдыхает: — Вы убрали того парня? — Да, — отвечаю спокойно, прекрасно понимая, что или Стас ей не сказал правду, или соврал, или же она вовсе его не спрашивала. — Он приставал к тебе? Рита отводит взгляд, криво улыбается и принимается вертеть кольцо на пальце. Тонкое, будто обручальное. Она всегда его на безымянном таскает: нежеланным ухажерам заявляет, что замужем. Она красивая девушка, насколько я вообще могу судить о женской красоте, и неудивительно, что поклонников хватает. — Мы познакомились в клубе, — сообщает Рита, усмехнувшись. У нее все еще не зажила губа, поэтому улыбка эта выходит кривая. — Он мне даже сначала понравился. Но когда он шел за мной и говорил, что хочет «свой поцелуй»… Тянусь через столик и накрываю ее ладонь своею. Маргарита смотрит на меня полными боли глазами и вздыхает: — Мне так не везет с мужиками, Дар, ты себе даже не представляешь! — Мне тоже, малышка, мне тоже, — хмыкаю в ответ, чуть сжимая ее ладонь, а потом и вовсе пересаживаюсь, обнимая за плечи. — Он ничего тебе больше не сделает. А своего человечка ты еще обязательно найдешь. Ты очень красивая, умная и сильная девушка. — Да, красота — сильное оружие, но иногда начинаешь жалеть, что оно не огнестрельное… Она сползает ниже, укладываясь головой ко мне на колени, и прикрывает глаза. Ее все еще мучают головные боли после сотрясения, но ей уже определенно лучше. И это радует.

***

Телефон не замолкает весь день. С утра звонил Олег — говорит, что «какие-то странные запросы» пошли от Руслана в банк, но без подписи. Днём — Коля из администрации, после долгого, удушающего приступа кашля наконец-то произносит: — Дар, я ничего не делал. Просто документы где-то затерялись. Ну, ты понял. А вечером — короткое сообщение от Леши: «Они в панике. Один бухгалтер уволился, другой исчез. Говорят, Руслан разбил телефон о стенку». Я читаю и чувствую, как город вокруг будто замирает. Рынки — тише. Магазины Руслана работают наполовину. Вечером на базаре шепчутся, что «у Русика пошло что-то не так». Воздух гудит, будто наэлектризованный, пропитанный злобой очень влиятельного человечка. Эта злоба читается в лицах людей, звонках, новостных каналах. Леша рассказывает, что одного его человека избили свои — за то, что не смог провести платеж, другого забрали менты «по ошибке» — просто чтобы напомнить, кто здесь хозяин. Хах, заскрипели карусели, захрустели челюсти… Руслан бьёт своих — значит, теряет контроль. Это и плохой, и хороший знак одновременно. Потому что он сходит с ума, а бешеной собаке хвост нужно рубить по самые уши. Я медленно еду по ночному городу, рассматривая уже опустевшие улицы, наслаждаясь тишиной. Только в башке постоянно крутятся мысли. Невеселые мысли, пусть даже кажется, что всё идет по плану. Руслан злится. Но злость — плохой союзник. Она заставляет принимать необдуманные решения. И у меня очень нехорошее предчувствие на этот счет. Заезжаю на парковку своей гостиницы, но не спешу выходить. Взгляд сам собой переводится на ЖК, где, возможно, живет сейчас Стас. А может, и не живет уже. Эта квартира всегда была резервной. Но на самом деле все это не имеет никакого значения. Я здесь, чтобы помочь и съебаться нахуй. Вздыхаю и выбираюсь из машины, вдыхая морозный воздух. После протопленного салона даже приятно немного постоять на холоде. Но нужно идти, потому что я надеялся поспать полноценные, здоровые и такие необходимые мне 8 часов. Правда, на это осталось всего два часа, но не страшно. И не такое метели нам в ебла летели. Глаза от усталости слипаются, ноги будто налитые свинцом, а я все стою и стою, глядя на громадину элитных многоэтажек. В одной из квартир я провел бесчисленное количество счастливых моментов. С ним. Счастье было в моих руках, но я криворукий. Я же, сука, из той категории людей, что и рыбку уронят, и мимо хуя сядут! Опираюсь задницей о капот и медленно вытаскиваю пачку «Парламента». Холодный ветер пробирает до костей, пальцы замерзают, а ебучая зажигалка все никак не желает высекать искру, чтобы поджечь сигарету. Наконец-то мне это удается, и я вдыхаю дым жадно, будто не курил вечность. Интересно, когда Руслан поймет, что за червь точит его бизнес? Когда меня рассекретят? Надеюсь, никогда. Я и раньше умело уничтожал конкурентов Стаса, но никогда не работал так нагло и в такие сжатые сроки. Это палево чистой воды! Но у нас нет времени на ожидание. У всякой шумихи должны быть тихие дирижеры, но я слишком шумный, слишком грязно работаю. Теряю хватку? Нет. Просто… почему-то мне все равно. Или… Резко обрываю себя на этой мысли. Признаться даже самому себе, что на самом деле я суицидально хочу, чтобы Руслан знал, что это не Стас. Отъебался от него, переключил внимание на меня… Я уже докуриваю и направляюсь к урне у входных дверей гостиницы, но телефон снова, в который раз за день, оживает. На экране — «Марго». — Привет, чего не спишь? — настороженно интересуюсь, замерев на нижней ступеньке. — Дар, к Стасу приходили… Обыскивали квартиру. Ноги становятся ватными, и я устало приваливаюсь к перилам, устремляя взор к затянутому тучами ночному небу. — Здорово… — Его Вероника ночует у меня. Только-только успокоила. Сжимаю зубы от злости, потому что отвечать что-то на это нет сил. Мне похуй на то, что Веронику это, должно быть, пиздец как напугало. Мне похуй… — Стас только что уехал куда-то. У них в квартире все перерыли… «У них»? Здорово, блять! — ...наверное, и за офис возьмутся. — Окей, — отзываюсь холодно, сжимая коченеющими от холода пальцами телефон. — Приедь, пожалуйста. Мне стремно. Приехать куда? Зачем? Веронике сопли вытирать? Но на самом деле Рита ведь непосредственная участница всего этого дерьма, и она далеко не в безопасности. И ее тоже могут допрашивать, пусть даже официально следствие не привязывает исчезновение племянника Руслана к делу о нападении на нее — ведь тогда пришлось бы признать его нападавшим. А этого они не могут себе позволить. Вернее, Руслан им не может позволить. — Хорошо, — выдыхаю и бросаю трубку. Хочется и по-настоящему разъебать мобильный о стену, но я сдерживаюсь и возвращаюсь к машине. Через десять минут уже взбегаю по лестнице к квартире Риты. Она открывает мне двери мгновенно, явно услышав подъезжающую машину, и тут же кидается на шею, обнимая. — Мне страшно, — признается девушка, затягивая в тепло. — А если они придут сюда? — Не придут, — успокаивающе поглаживаю ее по спине. Говорю шепотом, потому что будить пассию Стаса очень не хочется. Пусть спит, сука, сладко. Проходим мимо закрытых дверей в гостиную, на кухню, где Рита принимается заваривать мне чай. Очень кстати, честно говоря, потому что я продрог. А может, трясет меня от эмоций… — Я заварю с ромашкой, она поможет успокоиться, — тихо произносит девушка, заливая кипятком чайный пакетик. — Ромашка поможет мне успокоиться, только когда прорастет на могиле Руслана, — отзываюсь глухо, глядя в окно, но, получив свою чашку, благодарно улыбаюсь, обхватывая ее ладонями. — Как все было? — Вероника была дома одна. Заявились менты, сунули корочку в лицо, ордер… Стас прилетел с работы, но не спорил с ними. Ну, хоть на это ума хватило! — Жили как в сказках, но постучались дяди в масках… — бурчу, мрачным взглядом окидывая кухню. — Всю квартиру перевернули, да? Нашли что-то? — Стас не дурак хранить дома деньги или документы. Менты спрашивали о драгоценностях, но они Веронике принадлежат. А налички было немного. — На офис точно заявятся, — вздыхаю, прикидывая в голове, что там может быть компрометирующего. Странно, что раньше налоговую не натравили… Надо бы попросить Олега подчистить. — И куда Стас поехал? — Не знаю, он не сказал. Может, в квартире убраться. А может, в офис. — Почему они на резервную не поехали, а к тебе? — Вероника не хотела одна оставаться… Боже, какие мы нежные! Сука… Вздыхаю, но не развожу тут пустых дискуссий. Нужно подумать. Хорошенько подумать! — Что ему предъявляют? — Снова подняли старые папки. Помнишь дело об «Аво-Трейд»? Говорят, что у Стаса якобы могли остаться материалы, относящиеся к деятельности этой фирмы. Понятно, отмывание денег. Ничего нового. Прикрываю глаза, будто наяву увидев эту мерзкую сцену и услышав занудный голос опера, который сухим канцелярским тоном вещал: «...Постановление о производстве обыска в рамках предварительного расследования по уголовному делу № 412/09, возбужденному по признакам преступления, предусмотренного статьёй 209 части третьей Уголовного кодекса — легализация (отмывание) денежных средств, полученных преступным путём...» Сколько раз мы все это говно в суде слушали?.. — Значит, дело приостанавливалось, а сейчас возобновлено на основании каких-то там выявленных обстоятельств? Понятно, что это чистой воды прессинг. — Если они захотят — они его посадят. — Пусть попробуют! — азартно выдыхаю, открывая глаза. — Посмотрим, кто кого! — Дар… — Ты знаешь, Рита, что Стас действительно засранец, но именно к этому ебучему «Аво-Трейд» не имеет прямого отношения! И его можно посадить сотню раз за что угодно, но не по этому делу. Потому они и выбрали возобновить следствие. Потому что это знак! Это послание нам! — О чем ты? — разбито глядя на меня, шепчет девушка, не до конца понимая суть подковерных интриг. И я уже хочу объяснить ей суть, однако нас отвлекает звук проворачивающегося в замке ключа. Мы замираем, оборачиваясь к двери. — Привет, — немного удивленно бурчит Стас, аккуратно положив связку на полочку. — Ты что тут делаешь? — Чай пью, — салютую ему чашкой, цепким взглядом окидывая с ног до головы. Куртка нараспашку, взгляд чуть прищуренный, в уголках губ то ли усмешка, то ли усталость. Цел, жив, орел. Не дрался ни с кем — уже чудесно. Хотя явно заебанный, злой и взбудораженный. — Где ты был? — поднимается ему навстречу Рита. Она еще немного прихрамывает, держась за ребра, но уже выглядит бодрее. Стас снимает куртку, ботинки и проходит на кухню, плотно прикрыв за собой дверь. Снова щелкает кнопку на чайнике и достает упаковку зеленого чая из шкафчика. И только закинув пакетик в чашку, оборачивается к нам. — Разговаривал кое с кем, — бросает Рите, даже не глядя на меня. Будто специально избегает взгляда. Будто я ебучая мебель! А мне обидно, черт возьми! Ведь я должен знать правду, чтобы помочь ему! С кем он там разговаривал?! Стас открывает настежь окно, впуская морозный воздух, и, прислонившись к подоконнику, закуривает. — Ну, одно радует, — произносит он тихо, с оттенком веселья, выдыхая дым в ночное небо, — обыск — признак успеха. Ко всяким лошарам с обыском не приходят. Рита криво улыбается, но видно, как ей не по себе. Она заливает кипятком чайный пакетик и накрывает чашку блюдцем, чтобы заварилось. Её руки мелко дрожат, так что посуда звонко цокает, грозясь разбудить мирно спящую в соседней комнате Веронику. Я смотрю на Стаса и чувствую раздражение — не к нему даже, а к тому, как он умеет превращать любую катастрофу в шутку. Слишком безалаберный, слишком несерьёзный… — Как говорится: хотели поднасрать, но забыли снять штаны. — Не смешно, — не выдерживаю наконец я. — Ой, а ты как будто расстроился, — хмыкает он, обращая внимание на меня, а в голосе издёвка, лёгкая, как щелчок по носу. — У тебя нет силы расстроить меня, — вкладываю всю свою выдержку, чтобы сохранить ровный тон, — ты не настолько много значишь. Он усмехается — коротко, с выдохом дыма, только глаза будто покрываются коркой льда, замораживая взгляд, останавливая его на мне. Смотрит прямо в лицо, прищурившись, будто проверяет на вшивость. — Думал, твоя помощь решит всё? Не-ет, Дар. Когда же ты поймёшь, что дохуя на себя берёшь, — бросает он негромко, но каждое слово режет воздух, — а унести не можешь. Отшатываюсь, будто меня ударили по щеке, но старательно держу лицо. В жизни ведь как в боксе: открылся — получил. Я не имею права на провал. Но... Вот оно! Вот, сука, оно! Вот за это я его ненавижу! Потому что когда ему хуёво — он пытается укусить всех, кто находится рядом. А особенно меня, потому что знает, что я сильный, я выдержу. Но два года назад я отказался играть по его правилам. Я вырвал себя из этого круга, как ржавый рыболовецкий крючок из живой плоти. Бросил его — не потому что разлюбил, а потому что больше не мог. Потому что устал быть тем, кто всегда спасает, терпит и ждёт, пока он снова начнёт рушить всё вокруг. Тогда я ушёл — и оставил в этом городе всё, что когда-то называл своей жизнью. А теперь он говорит, что я много на себя беру? Мне хочется рассмеяться, но смех застревает в глотке. Вместо этого говорю: — Я хотя бы беру ответственность. А ты вечно несёшься вслепую! Ебашишь напролом, как лось по кукурузе, не думая, кто потом разгребает за тобой. Он дёргает плечом, тушит сигарету о металлический козырёк под окном, не глядя. — Бардак — это ты, — говорит. — Лезешь в чужие дела, строишь из себя спасителя. Никто тебя об этом не просил. Я тебе сказал: уезжай. Но ты остался зачем-то. И тут я вижу, что он действительно верит в это — в свою отдельность, неприкосновенность, в то, что никто не имеет права вмешиваться. Хочется сказать, что именно из-за его беспечности люди потом и страдают, но я не успеваю — слова сами рвутся наружу: — Ты вечно так, Стас. Сначала делаешь, потом смотришь, кто выживет. Всё ради эффекта, ради драйва. Тебе же нравится быть в эпицентре, правда? Он резко оборачивается, глаза блестят, но не от злости — от азарта. — А тебе нравится меня осуждать за это, да? Будто сам не вляпывался. Не будь святым, Дар. Мы оба знаем, кто из нас первым переступает грань. Рита встаёт между нами, шепчет: — Тихо! Вероника спит. Вы с ума сошли, что ли? Мы оба замолкаем. Я откидываюсь на спинку стула, пытаюсь выровнять дыхание. Он стоит у окна, руки в карманах, взгляд куда-то наружу — туда, где тьма уже рассеивается, уступая место предрассветным сумеркам. — Уходи, — говорит он после паузы. — Пока я не сказал что-то, о чём пожалею. — Поздно, — отвечаю. Голос тихий, усталый. Дверь тихо скрипит — и на кухне появляется Вероника. Она босиком, в растянутой футболке, с взъерошенными волосами, глаза опухшие, ресницы слиплись от слёз. Вид у неё такой, будто ночь прошла не просто плохо, будто она прожила целую жизнь за эти часы. Однако даже такая измотанная и растерянная, она полна какого-то совершенно королевского величия. Я даже могу понять, почему он выбрал её… — Что… что происходит? — голос хриплый, сонный. Она моргает, пытаясь сфокусироваться, потом смотрит на Стаса. — Есть какие-то новости? Он поворачивается к ней, словно не сразу понимает, о чём она. — Всё решится. Не переживай. — Как не переживать? — она делает шаг ближе, обхватывает себя руками. — Они перевернули всю квартиру, Стас! Все вещи… — Вероника, хватит, — тихо говорит он. — Я же сказал — всё под контролем. — Под контролем? — она горько усмехается. — Ты хоть понимаешь, что они искали? Что вообще происходит? Ты даже со мной не разговариваешь! Ты ничего мне не говоришь! Я наблюдаю за ними, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Это странно — я ведь злюсь на него, и в то же время понимаю её. Ей страшно, а он снова делает вид, будто не чувствует ничего. Как и со мной всегда было. Мои желания, эмоции, цели — всё это было для него будто бы незначительно. Вторично. Рита подходит ближе, кладёт ладонь Веронике на плечо, говорит тихо, почти шёпотом: — Всё нормально, Ника. Всё пройдёт. Просто нужно немного подождать, хорошо? Но Вероника качает головой. — Когда? — Скоро, — отрезает Стас. — «Скоро»? — девушка делает шаг ближе. — Ты всегда так говоришь. А потом снова что-то случается. Эти люди… они же всё перевернули, Стас! Я даже домой вернуться боюсь! А если бы… если бы у нас уже был ребёнок? Если бы я была беременна? У меня внутри всё замирает. Слова Вероники висят в воздухе — тяжёлые, липкие, слишком личные. «Если бы я была беременна?» Господи, какой ребёнок, они ведь даже не женаты!.. Я вижу, как Стас чуть напрягается, как на секунду дёргается его рука с сигаретой — и всё. Воздух густеет, становится вязким. Я чувствую, как моё сердце пропускает удары, и ненавижу себя за это. Ведь всё давно должно было отболеть, отсохнуть, как поражённая гангреной конечность, но мне почему-то до сих пор до охуевания больно. Это не моё дело. Уже давно не моё. Он смотрит на неё долго, с прищуром. Потом опускает глаза, проводит рукой по лицу. А я просто сижу молча, делаю вид, что занят кружкой, и стараюсь не смотреть на них. Потому что если посмотрю — фляга засвистит. А я слишком долго делал вид, что всё под контролем. — Ника, я правда стараюсь, — говорит Стас глухо. — Просто не всё от меня зависит. И я вижу, как она теряет к нему злость — остаётся только усталость и страх. Она садится на табурет, вжимается плечами в стену, будто хочет исчезнуть, и смотрит в одну точку долгим, ничего не выражающим взглядом. Рита молчит какое-то время, а потом тихо произносит: — Пойдём, тебе нужно поспать. Завтра будет видно. Она помогает Веронике подняться и уводит назад в гостиную, прикрыв за собой дверь. Оставляет нас наедине… А я вытягиваю из кармана пачку сигарет и нагло закуриваю. Похер почему-то, что кухня провоняется дымом. Похер. Я чувствую, что начинаю злиться. Если быть честным — мне не жалко Веронику. Не жаль ни её слёз, ни дрожащего голоса, ни того, как она вжималась в стену, будто от этого могла спрятаться от всего мира. Я вообще не способен на жалость, наверное. По крайней мере не когда речь о ком-то, кто стоит рядом со Стасом. Кто претендует на место в его постели, в его сердце. И дело даже не в ней, не в том, что она «другая». Просто я — эгоист. Мне плевать, что у них там, как у них там. Главное, что это не у меня. И всё это ревностью не назовёшь — это какая-то грязная смесь из привычки, обиды и желания снова иметь право сказать «мой». Я ведь знаю, что не имею. Знаю, что давно всё закончилось. Мало того, я сам все ниточки обрубил. Но тело реагирует раньше головы — сердце сжимается, руки дрожат, и всё вокруг будто превращается в насмешку. Может, я просто слишком долго держал себя в руках. И вот теперь всё полезло наружу — не гордость, не любовь, а тупая, мелкая злоба. Я смотрю на закрывшуюся дверь, делаю затяжку и, выпуская дым, говорю тихо, будто бы просто в пустоту: — Не знаю, какая она в постели, но мозги ебёт знатно. Стас криво усмехается, не поднимая взгляда: — Тебя сложно переплюнуть. — О, — тяну я с фальшивой улыбкой, — значит, я всё ещё эталон. Он морщится, устало: — Дар, не начинай. — Кто, я? — я невинно поднимаю брови. — Я просто выражаю своё мнение. — Тебя никто не просил выражать своё мнение, — тихо отвечает он. — Конечно, — киваю, ни капли не обидевшись. Мне хочется… блять, мне правда так хочется, чтобы хуй, положенный на меня, встал ему поперёк горла! Мне хочется сделать ему больно, хочется отомстить! Да, я сам всё прекратил между нами, но разрушил-то он! Стас смотрит на меня долго, выжидающе. И молчит. А я чувствую, как всё внутри дрожит, но снаружи одна холодная издёвка. Я улыбаюсь так, будто мне весело, хотя хочется выцарапать ему глаза... или поцеловать искусанные губы. Не разобрать, что сильнее. — Знаешь, Стас, — говорю почти шёпотом, — ты бы хоть раз сказал спасибо. Он отводит взгляд. — Я тебя не просил. — Конечно не просил, — киваю снова. — Ты вообще никогда не просишь. Но и спасибо сказать — жопа не отвалится, как думаешь? Особенно тем, кто, как идиот, всё ещё рядом. Он делает короткий вдох, будто собирается ответить, но передумывает. Нет, херня, мне не нужна его благодарность. Я ведь всё равно не смог бы поступить иначе. Просто бывает, что человек — не твой выбор, а твой приговор. Ты можешь выбирать кого угодно: одного, другого, третьего. Но Стас… Стас из другой категории. Его нельзя положить на весы, сравнить, рассудить. Если есть он — значит, выбора нет вовсе. Разве что однажды в жизни я всё-таки выбрал себя. И, что самое обидное, теперь почему-то жалею об этом.