Горькое послевкусие

Но эти мысли не находят отклика: Селеста пытается набрать бойфренда, однако сбрасывает звонок на втором гудке, не выдерживая даже взгляда на его очаровательную улыбку на экране. Возможно, стоит позвонить менеджеру, сказать, что заметила что-то подозрительное, и вернуть охрану к номеру, от которой отказалась накануне. Вот уже совпадение — и нервный смешок вырывается из горла. И всё же желание, чтобы он оказался здесь, перевешивает любые риски — моральные и физические. Концертный тур окончен, но вместо большой компании и афтерпати с близкими она сидит в номере с креветками, шампанским и бывшим сталкером-абьюзером, который придёт с минуты на минуту. Нужно прихорошиться, поэтому уже в ванной она ухмыляется по-старому, так же ехидно, как в ответ на его сальные подкаты раньше. Селесте не в первый раз так готовиться к их встрече. Их знакомству больше лет, чем её карьере. Есть вещи, которые прилипают навсегда: неосторожная фраза мамы про лишний вес, чужое замечание о слишком наигранной улыбке, реплика продюсера о наивных строках в первой песне. Они знакомы восемь лет, треть её жизни, провстречались меньше года, пока она не сумела вырваться из его хватки. Он никогда не был чем-то по-настоящему осязаемым, по крайней мере ментально, всё между ними всегда оставалось ярко физическим. На свиданиях они сидели по одну сторону стола так, чтобы колени обязательно соприкасались, при совместном сне его ноги переплетались с её, а секс случался в таких местах, куда она бы не пошла даже с оружием. Для восемнадцатилетней девушки это было чарующе. Только позже выяснилось, что он читал каждый её диалог и имейл, отслеживал геолокацию и взламывал соцсети её друзей. Проникал везде, как зловонный запах гнили, а аромат разложения, как известно, сладок. Что-то тогда остановило её от огласки. Возможно, новый этап жизни, слава и деньги, новый круг людей. Или то, что рядом возник кто-то другой: невнятный диджей Зизи, немного старше и куда проще. Он вряд ли был влюблён, поэтому Селесту не оставляло ощущение, что она аксессуар для менее успешного мужчины, и рукотворность этой связи угнетала. В ней не было ничего естественного. На этом фоне последнее по-настоящему живое воспоминание о прошлом — пощёчина, которую она получила после того, как обвинила того первого в никчёмности попыток контролировать каждый её шаг. Это по любым меркам травмирующее событие не остановило её: на короткое время она всё же восстановила с ним связь и быстро обнаружила, что одержимость никуда не делась, а лишь усилилась. Он вёл несколько фанатских сообществ, состоял в близком контакте с папарацци и знал почти каждый шаг Селесты. Ей это показалось забавным, потому что ещё вчера они были одной из многих подростковых пар, а сегодня она — мировая звезда, а он — одержимый никто. Наверное, мучительно слышать её голос каждый раз, когда просто заходишь купить себе очередную футболку. Зато тот первый секс вне отношений, с оттенками, которые любому жюри присяжных не понравились бы, ей понравился. Или отсутствие реальности в связке с Зизи заставило её в это поверить. По крайней мере «факт измены» дал удобный повод выйти из искусственных отношений и записать несколько новых синглов, чтобы встретить своего британского актёра. Селеста вслух напевает ещё одну строчку из чужой песни: — Каково это — знать, что девчонка, которую ты знал, теперь поёт на радио? В ванной тепло. Тихо шумит вода, и тело понемногу оттаивает после концерта. Она действует быстро, почти на автомате, как будто от скорости хоть что-то зависит, хотя все решения уже приняты. Умывается, стирает сцену с лица, наносит лёгкий макияж, укладывает волосы в духе пятидесятых. Вдохновение приходит как продолжение утреннего созвона с Маргарет. Та собиралась на премьеру нового фильма почти с такой же причёской, только в десять раз лучше. Селеста прикусывает губу, и в зеркале проступает не она, а известная актриса, подруга, с которой они обсуждают нью-йоркских евреев, Аллена, Полански, феминизм. Она бы с радостью позвала Маргарет на съёмки нового клипа, но у той — потенциально оскароносный проект. Образ ей нравится. Для надёжности она делает селфи, чтобы позже выложить: фан-аккаунты растащат мгновенно, это увидят миллионы. Неважно. Этот образ предназначен одному человеку. Ну и бойфренду можно будет отправить, для приличия. Щелчок камеры, и она снимает с себя халат. И снова, снова ей хочется цитировать все песни, что она знает, всех своих подруг, чья карьера раскрылась ещё не так сильно. Она рассматривает своё тело и напевает: — Перестань быть жадным, я знаю, что ты хочешь меня. Но поверь, я хочу себя сама. На локтях и ногах множество еле заметных синяков, смуглая кожа принимает удары и легко прячет следы под прожекторами. В мягком свете номера коричневые пятна проступают яснее, повезёт, если к утру их не станет втрое больше. Ждёт ли она их или, напротив, боится появления? Хотелось бы ей знать. «Вся жизнь держится на контрасте», — подмечает Селеста для себя. Контраст ожидания и реальности растёт со временем, чтобы в итоге стать наслаждением или удовольствием. В чём их различие по Барту — от неё всегда ускользало. Но процитировать лишний раз философа ей нравилось. Он, кстати, всегда копировал эту её привычку, вставлял цитаты невпопад, путал фамилии и термины. Чего не путал, так это застёжек на лифчике: с ними он расправлялся мгновенно и одной рукой. Селеста проводит руками по бёдрам и указательными пальцами по талии, чтобы ладонями провести по грудной клетке и резко выкинуть руки вверх, широко улыбаясь. Вот она, сценическая: яркая, улыбчивая и немного идиотская. В зеркале она следит, как покачивается её симметричная грудь, и представляет, как он ожидает её увидеть. Но не сразу — вначале нужно выбрать бельё. С собой было три комплекта ровно под такой случай, ну или если бы парень всё же смог выбраться со съёмок. При мысли о любимом внутри неё что-то попыталось надломиться, но она быстро взяла себя в руки, ущипнув за левую ягодицу. Она любит его, обожает, готова выйти за него, а она знает, что он сделает ей предложение в ближайший год и много денег из его гонорара уйдёт именно на кольцо. Она считает, что тратить под сотню тысяч на кольцо из платины — безумие, но получить такое, прямо как Блэр Уолдорф в «Сплетнице», — мечта жизни любой девчонки. И всё же что-то сдерживает её от этого надлома: он — её прекрасное будущее, но сейчас она здесь, в настоящем, где его нет рядом. И ей нужно прожить настоящее, нужно, чтобы почувствовать себя живой и вернуться в любимые объятия с новой силой. Она раскрывает чемодан и достаёт три одинаковых комплекта белья: красный, белый и чёрный. Всё из тонкой полупрозрачной сетки, где кружево больше намекает, чем прикрывает. Лиф с мягкими чашечками, без пуш-апа и чудес, просто ткань, которая повторяет форму груди и плотно ляжет поверх. Трусики — узкая полоска спереди и пара тонких перемычек по бокам, которые цепляются за бёдра так, будто их там никогда и не было. Красный сразу бросается в глаза, даже на фоне покрывала. Живой, наглый цвет, как включённая сирена. Белый в этом свете будет выглядеть дёшево. Слишком похож на рекламу нижнего белья между дневными ток-шоу. Чёрный выглядит безопасным и предсказуемым. Селеста какое-то время смотрит на разложенные комплекты, проводит пальцем по кромке кружева на красном, словно проверяет, не обожжётся ли. Потом собирает всё в одну ладонь и оставляет на кровати только его. У красного больше ассоциаций, чем ей хотелось бы. Прошло уже двадцать пять минут, а его всё не было. Вероятно, оставалось не более двух–трёх минут: он где-то поднимается, уже близко, ещё чуть-чуть — и тень появится в дверном проёме. Она снимает с шеи цепочку, убирает штаны от порога, выключает основной свет, оставляя только одно настенное бра, садится на край кровати и упирается руками назад, выставив грудь и шею вперёд. Её снова бросает в дрожь, руки почти подгибаются, но несколько глубоких вдохов–выдохов, и она застывает в притягательном положении, как с поднятым кулаком на сцене. Селеста пытается сосредоточиться на моменте своего триумфа, но он уже в прошлом, возможно, навсегда там останется. А что, если его заметят у входа? Охранники могут засечь его в лобби, вряд ли менеджер позволила им просто уйти. Да, они не знают его в лицо, но он выглядит подозрительно. Или папарацци снимут его у дверей отеля? В интернете до сих пор висит их совместная фотография, где он притворяется её фанатом. Формально они ничем не связаны: учились в разных школах, жили в одном городе, но в разных районах. Единственное место, где их пути пересекались, — подростковый лагерь в шестнадцать лет. Только там остались какие-то бумажные следы их параллельного существования. Хранят ли такую документацию так долго? Поток мыслей не утихает: Селеста конструирует катастрофу за катастрофой и мешает кадры в единый клип упадка собственной жизни. Вот заголовок: «Молодая звезда замечена с любовником в фешенебельном отеле». Или другой: «Уже не такая невинная? Что известно о новой интрижке Селесты Вайн?». Она видит себя рыдающей на полу, пока идеальный парень её мечты что-то мямлит в трубку и предлагает «взять паузу». Видит, как телефон превращается в вибратор от количества уведомлений с её упоминаниями во всех возможных соцсетях. Дверь щёлкает, и внутрь скользит рука в тёмной одежде. Пальцы, скрытые чёрной нейлоновой перчаткой, нащупывают слот с электронной картой у двери. Селеста видит, как он почти готов вытащить карту, но замечает, что включён только один светильник и в номере полумрак. Бесшумной тенью он проникает в комнату и закрывает за собой дверь так, что та не издаёт ни звука. Она знает, что настолько аккуратен он бывает только в одном, когда нужно остаться незамеченным. Капюшон толстовки съезжает с головы, на лице чёрная маска, явно не для защиты от вирусов. — И ты пришёл так в самый крутой отель города, в надежде, что тебя никто не заметит? Серьёзно? — она сжимает покрывало кровати пальцами, чтобы унять тревогу. Если он действительно заявился так, значит точно потерял хватку, и его наверняка заметили. Он не выдаёт ни одной читаемой эмоции, просто спокойно отвечает: — Ты думаешь, я зашёл через центральный вход и спросил на ресепшене: «А Селеста Вайн в какой стороне от лифта живёт, подскажите?» Параллельно с этим он снимает маску и перчатки, чтобы спрятать их в задний карман джинсов. Она старается хоть чуть расслабиться, поэтому отвечает на его колкость своей: — Ну давай, расскажи, как ты сюда забрёл, раз уж мы стараемся быть друг с другом честными. — Не против, если я сначала помою руки? — он спрашивает это совершенно буднично, будто просто зашёл в гости. Она кивает в ответ, и он проплывает мимо неё, совершенно не обращая внимания ни на горделивую позу, ни на полуобнажённую фигуру. Он не набрасывается на неё, не отпускает сальный комментарий, а идёт мыть руки в ванную. Плеск воды в раковине реален, это всё не сон, он действительно прошёл мимо неё, может ли что-то быть большим оскорблением её величию? Она сама усмехается, откуда только эти мысли. — Что-то смешное? — кричит он из ванной, но Селеста молчит, поэтому продолжается монолог. — А у тебя тут шикарные хоромы. Мрамор и всё такое. Аж не по себе. Всё вокруг тебя так стремительно меняется. Он выходит из ванной без толстовки, и она не удивляется, что футболка тоже чёрная. Не объёмная, подчёркивает руки и плечи, но ничего более, ест он всё так же немало. Сесть куда угодно не спешит. — Ничего не скажешь обо мне? Давно ведь мы не виделись, — улыбается и рукой зачёсывает волосы назад. Селеста замечает, что он излишне напрягает бицепс. — Вижу, кто-то начал ходить в зал чаще, чем раз в полгода. — Сарказма тебе никогда не занимать. Так ты хочешь услышать, как я прошёл в номер отеля суперзвезды мирового уровня и остался полностью незамеченным? Она вздыхает. Если он уверен, что остался в тени, то так оно и было. Ему также беспокойно, он не находит себе места. Ну или делает вид — понять этого Селеста не может. В конце концов подходит к барной стойке слева от кровати и облокачивается на неё локтями, уткнувшись лицом в ладони. — Это же просто. Заходишь через служебный вход с переулка. Ближе к полуночи последние люди доедают ужины, и кухня открыта, чтобы вынести мусор, списать остатки за день, а также произвести инвентаризацию. — Но ты же выделяешься, даже в тёмном. Они знают, что ты здесь не работаешь. — Они знают, что я здесь не работаю, только если выгляжу так, будто я здесь не работаю. В переулке курил один из портье, пиджак снял, потому что жарко. Подошёл, стрельнуть у него сигарету, заодно и пиджак одолжил. — Думаешь, он не заметил? — она пытается оценить риски. — Думаю, даже если заметил, ему всё равно. — Это не эвфемизм, который значит, что ты кого-то покалечил? — Я не причиняю людям вреда, Сел. Ей хочется рассмеяться, пока она не вспоминает, как много раз эти руки приносили ей боль. Он видит замешательство в её глазах и добавляет: — Кроме тех случаев, когда это уместно. Сейчас другой случай. Тебе налить шампанского? Вижу, ты немного отпила, пока ждала меня. — Отпила, но я не ждала тебя. Он наполняет оба бокала и тихо смеётся: — Ну да, совершенно точно не ждала. Держи! — подносит напиток Селесте, и, пока та подносит руки, он резко отдёргивает одну из лямок лифа, чтобы оголить её плечо. Она стойко принимает бокал, не отводя взгляда от его глаз. — Хороша. Совсем каменная стала. Как давно мы виделись в последний раз? Месяцев пять–шесть назад? — Восемь, — отвечает и делает глоток. Ей нужно для самообладания. — Продолжай свой увлекательный рассказ, как ты снова пробрался в мою жизнь, — она старается добавить как можно больше сарказма, но ей действительно интересно. — А далее через кухню проходишь к служебным помещениям. У прислуги есть свои лестницы и свои лифты. Отель — это место с передним фасадом для богачей, как, например, ты, и задним двором — для таких, как я. Селеста игнорирует выпад: она разорвала себя на части, чтобы оказаться там, где она сейчас. — А толстовка? Капюшон же видно. — Его легко спрятать под воротник. Да и время позднее, новая смена заступает после полуночи, сейчас все уставшие. Я вполне могу быть новичком, который пришёл в первый раз, или подменяю из другого отеля сети заболевшего сотрудника. — Не боишься, что тебя запомнят? Каждый из них пьёт шампанское после каждой реплики, но сейчас ему приходит в голову произнести тост: — За встречу, Селеста Вайн. Надеюсь, вечер пройдёт незабываемо. Она поднимает бокал вверх и выпивает залпом, зажмурившись. Холодный алкоголь бежит по горлу и совсем чуть-чуть обжигает пищевод. А ещё что-то обжигает её плечо, там, где лямка не была снята. Его рука аккуратно стягивает вторую лямку, а Селеста даже не поняла, как он оказался так близко так быстро. — Сейчас продолжу, просто устал смотреть на твои ключицы в плену этих дурацких одеяний. — Это дурацкое одеяние стоит пять сотен. — Действительно дурацкое, всего-то четыре–пять моих рабочих дней. Вот теперь твои ключицы свободны. Резким движением он хватает её за запястье и зубами впивается в плечо — так, чтобы не прокусить кожу, но достаточно, чтобы она сжала зубы от боли и выронила бокал на пол. — Какая ты неаккуратная, хорошо, что здесь ковёр. И так же внезапно он возвращается к маске, будто ничего не произошло. Поднимает бокал с пола и возвращается к барной стойке: — Нужно обновить твоё шампанское, иначе пол будет пьянее тебя. Так вот, о чём это я? — О том, как ты пробрался через кухню к служебным помещениям, к заднему двору, — подсказывает она. — Точно. В моей деятельности главное — не стать событием. Зайти в грузовой лифт так, чтобы остаться незамеченным. Встаю в угол у панели, лицом к кнопкам. Любой, кто зайдёт (хотя сегодня никого не было), не увидит лица, но будет благодарен, что кто-то уже нажал нужный ему этаж. — Откуда ты всё это знаешь? — Жизнь меня помотала, Сел. Не всем слава свалилась с неба. — Я даже не собираюсь спорить с тобой об этом, — огрызается она. — Что было дальше? — Как и всегда. Приехал на тринадцатый. Хорошо, что ты «не ждала» меня, — он рисует кавычки в воздухе, — и мне не пришлось кататься по этажам. — А куда ты дел пиджак? — Повесил на поручень в лифте. В служебных помещениях камеры есть, но их меньше, и записи хранят не так долго. Даже не знаю, почему. Об этом мне как-то рассказал один из отельных безопасников. Пройти сюда оказалось гораздо проще, чем взаимодействовать с тобой. Селеста не в силах сдерживать что-то. Что это было, загадка для неё самой: возбуждение или тревога, патия к ситуации или же её подруга анти-, но сидеть более было невыносимо. Она направилась к барной стойке, так же проигнорировав его, как и он. Взяла холодную бутылку в руки и сделала несколько глотков. — Ты упомянул, — обращается к нему и ставит бутылку назад, — что есть моменты, когда насилие применять умеренно? В каких случаях? Её голос становится тише, важно не сломать ту неопределенность, которая зарождается сейчас. Она смотрит прямо в его глаза, и он видит, как в её по-хорошему оленьих глазах враждебность перерастает в томное напряжение. — Ты не любишь односложные ответы, Сел. — Не люблю, так когда уместно применять насилие? — на последнем слове она сглатывает слюну максимально заметно. Наконец он подходит вплотную, кладёт ладонь ей на талию и сжимает кожу и мышцы до боли, мизинцем чуть оттягивая резинку белья. Между ними — восемь сантиметров разницы в росте, что никогда не казалось критичным, и около двадцати пяти килограммов разницы в весе, которые она сейчас чувствует всем телом — грудью, животом, бёдрами. Вторую руку он кладёт ей на щёку и большим пальцем почти дотрагивается до губ, резко одёргивая его, когда они приоткрываются на выдохе. — Когда оно уместно, — даёт он однозначный ответ и целует её. В их поцелуе нет ничего, кроме спрессованной страсти и адреналина. Что творится внутри его головы, Селеста не знает; ей мерещится что-то дикое, жаждущее свободы, что-то чёрное, а временами — красное, как масти карт. В этот покер она явно уже проиграла. То, как она зубами цепляется за его нижнюю губу, заставляет на миг забыть про ту внутреннюю пустоту, которая требует заполненности. Где-то под рёбрами вибрирует мышца, персонификация страха. А ещё влага, стекающая по бёдрам, окончательно не даёт ей сосредоточиться. Она делает усилие, чтобы оттолкнуть его, иначе они зайдут слишком далеко, но разве не она сама его позвала? Пришел бы он сам? Тем не менее она отстраняет его губы от своих буквально на три–четыре сантиметра, чтобы сказать: — Нет, стой, остановись, мы не должны. Ты всё это подстроил, ты знал, что я наберу. Он замирает в поцелуе, но не отходит; губы просто меняют траекторию и сползают ниже. Каждое новое прикосновение становится поводом для короткого ответа. — Как в тот раз, когда я обнял тебя на фотографии, — говорит он и покусывает ключицу. — Притворившись фанатом, — его ладонь ложится на внутреннюю сторону бедра, максимально близко к влажной ткани. — В комментариях писали, — вторая рука мгновенно справляется с застёжкой лифа, — что я какой-то извращенец. Губы оказываются там, где нужно, и Селеста издаёт первый стон за вечер: — Если бы они знали. Она больше не сопротивляется, только шепчет с перебоями на стон: — Ненавижу это фото. Я была напугана до чёртиков. Хотелось провалиться, когда ты дышал рядом. — Помню, как шептал тебе на ухо всякое, — усмехается он, — например, что оттрахал тебя на парковке. Воспоминание вспыхивает резкими, болезненно чёткими кадрами. Тогда им было по восемнадцать, и он заставил её лечь голой грудью на холодный капот машины; после этого у неё ещё несколько дней ныло всё — спина, ноги, плечи. — Всё изменилось с тех пор, — говорит она в свою защиту, — теперь я не трахаюсь с извращенцами в полевых условиях. Левой рукой он берёт её лицо, как провинившегося ребёнка, другой снимает лиф, поднимая её руки вверх, и отбрасывает его в сторону. — Теперь ты зовёшь его сразу в свой президентский люкс. Ничего не изменилось, Сел, мы всё в тех же отношениях, что и были. — Между нами нет никаких отношений и никогда не было, — на каждом слове она задыхается: его пальцы играют с её сосками, как с геймпадом. — Конечно, нет, — он подбирает самый вкрадчивый тон, — только долгая, сложная, тайная и, — пауза, — пагубная связь. Словосочетание режет воздух, а Селесту передёргивает — и от отвращения, и от осознания того, что он полностью прав. Вдоволь наигравшись с её грудью, идеальной, как он не раз проговаривал ей, резко от неё отходит и, как ни в чем не бывало, подбирает бокал Селесты, промывает его в раковине, наливает её и себе остатки шампанского. Такая неожиданая пауза заставляет её страдать от нереализованного возбуждения. Бедра покалывает, ей срочно нужно почувствовать себя живой, маленькой, ничего не значащей. Но вместо этого она покорно принимает из его рук очередную порцию алкоголя. Ему нравится её дразнить, и даже не в сексуальном плане: прервать ласку разговором, войти в неё только чтобы резко выйти, дать пощечину в момент перед оргазмом и обломать этот момент, чтобы следующие двадцать минут держать на грани. Она не знает, кружится ли её голова от выпитого или того, как её поглощают воспоминания. — Что тебя сподвигло набрать? — вопрос вытягивает Селесту из бездны. — Внутри подсказало, что это неправильно, но это был единственный способ убедиться, что тебя не было на концерте, что ты наконец-то исчез из моей жизни. — И ты позвала меня сюда, чтобы убедиться, что я не приду? — Да! — она почти кричит и смесь стыда, возбуждения и злости накрывают её, — Я постоянно ошибаюсь! Тебя не должно быть ни здесь, ни в моей жизни. По-хорошему, тебе место в тюрьме — за насилие, преследование и изнасилование, — дыхание перехватывает и она замолкает. — Сел, меньше агрессии. Сегодняшнюю встречу инициировала ты. Я не преследую тебя, чтобы сделать зло. Да, ты — моё милое увлечение, но каждое действие, что нарушало твою автономию, всегда зависело от твоего согласия — иногда невербального, иногда отсутствующего, но согласия. И прямо сейчас именно ты выбираешь, что будет дальше. Это ложь. Она знает это каждой клеткой, но сейчас ей придется довериться, потому что он, осушив бокал, снова подходит к ней, и теперь его не связывает ничего, а время разговоров прошло. Губы и зубы то у шеи, то у груди, на внутренней стороне бедра, и везде остаются следы намеренно. К утру она будет покрыта синяками или чем-то получше. Руки ходят от спины к шее и ягодицам, поглаживания сменяются щипками, а те — шлепками, отчего кожа разогревается и краснеет. Селеста не знает, что предпринять, своими руками она вцепляется в столешницу стойки, чтобы не упасть плашмя от стимуляции и эмоций. Глаголы «хочу» попеременно относятся и к «сбежать», и к «его». Видимо, он чувствует это и дает ей последний шанс решить самой: — Ты готова принять меня сегодня? Такого, какой я есть? Она молчит, её карие глаза наливаются противоречием и слезами. Рука исчезает с поясницы, и в то же мгновение щека горит от пощечины. Ей не нужно отвечать, потому что из груди вырывается стон, который говорит сам за себя. Он улыбается, кажется впервые искренне за вечер, глаза горят и он влепляет вторую пощечину так, что изо рта вылетает слюна. Пальцы кладет ей на язык и почти просовывает в глотку. — Вот так, моя дорогая Селеста. Ничего не вечно под твоей луной, только удовольствие, боль и наслаждение. Никогда не понимал разницу по Бодрияру, — она не обращает внимания на эту высокопарную чушь и фактическую ошибку атрибуции, а старается дышать и полностью поглотить его. — А теперь пойдём в ванную, — он хватает её влажными пальцами за запястье, вталкивает в темноту мрамора и впечатывает руками в раковину.