Горькое послевкусие

— Что-то здесь темно, — продолжая давить ей на лопатки одной рукой, он нащупывает выключатель подсветки зеркала, и Селеста видит не себя: от укладка разрушена, макияж смазан слёзами и пощёчинами, глаза блестят, вены на шее вздуты. Грудь бессильно свисает в раковину, кожа местами покраснела. Оба соска блестят от влаги и направлены строго вниз, чувствительно касаясь холодного мрамора. Ему нравится её беспомощность, поэтому он поочерёдно кладёт руку на каждую грудь, ощупывает сухо и придирчиво, будто врач на осмотре. Они едва помещаются у него в ладонях, но короткое хмыканье выдаёт неудовлетворённость. — Раньше они были больше. Видимо, день цикла не тот, — совершенно буднично произносит он, как будто знает её цикл лучше, чем она сама. Хотя она бы не удивилась. Она несколько раз меняла почтовые ящики и телефоны, каждый покупала инкогнито и с рук, чтобы не оставлять следов. Но какая разница, если его руки всё равно лежат на её теле. — Видел, как ты на одном из выступлений сжала грудь в проигрыше «Ублюдка». Это был знак для меня? Селеста вскидывает голову, чтобы дать отпор, и наконец произносит прямым текстом: — Это не знак, это не послание тебе! Это проявление сексуальности и автономии, которую вы, мужчины, пытаетесь заточить в свои рамки! Я не твоя... Не успевает она договорить, как его рука ложится на резинку трусиков, и он одним движением стягивает их до ступней. Шлёпок по ягодице заставляет её переступить с ноги на ногу, ухватиться пальцами за край раковины, чтобы не завалиться вперёд. Он поднимает с пола треугольник ткани, рассматривает как улику. — Господи, ну ты и течёшь. Прямо как в тот раз, когда ты отсосала мне в кино на третьих «Мстителях», — он врёт. Тогда он просто заставил её опуститься на колени в непустом зале, и она пропустила битву Тора с Таносом, гадая, кто именно в этот момент может обернуться. — Понюхай себя, — предательская ткань вплотную к её лицу. Когда он стал настолько извращён? Обычно обходилось удушьями и шлепками, но трусы в лицо? Запах резкий и металлический в смеси с мускусом. — Открой рот и вытащи язык, — приказывает он. — Живо. Она подчиняется, и он подносит мокрую ткань к её губам. — Попробуй, какая ты на вкус. Он сжимает ткань пальцами прямо над её открытым ртом. Несколько тяжёлых капель влаги, горячей и солоноватой, падают ей на язык. Селеста рефлекторно сглатывает, одновременно ей хочется умереть и сделать так, чтобы этот момент продолжался вечно. — Знаешь, Сел, пора тебя наконец трахнуть. Она знает, что ему нравится глагол «трахнуть», потому что он чётко отражает динамику их взаимоотношений: никогда она не скачет сверху и не двигает бёдрами, как делает это на сцене. Всегда он имеет её, а она из раза в раз старается выбраться из этого кошмара. Она слышит, как расстёгивается молния его джинсов, и впадает в ступор. Времени не осталось, и что бы она сейчас ни сказала или ни сделала, уже ничего не избежать. И зачем-то именно сейчас, когда она закрывает глаза, чтобы не видеть своего отражения в зеркале, искалеченное чувство вины подкидывает ей воспоминание о недавней близости с бойфрендом. Его кудри закрывают ей обзор, ладонь лежит на щеке Селесты, в ухе шёпот про самое ценное в его жизни. Её пальцы щекочут ему затылок, он двигается в ней медленно. Счастье почти накрывает одновременно с оргазмом, но реальный мир врывается в воспоминание. Она чувствует, как он раздвигает её ягодицы, проводит пальцами по влажным губам, не тем, что она закусывает в ожидании, проникает двумя внутрь и массирует переднюю стенку. Селеста готова умереть, потому что всё накатывает на неё одновременно: стыд, слабость, опьянение, вина за измену и желание отстоять свои границы, только ничего этого уже не существует. Она противоестественно стонет от наслаждения. — Наверное, не стоило так долго тебя разогревать, если ты течёшь от двух пальцев. Ты слишком громкая, Сел. Пальцы доводят её до нужной точки, исчезают и дают полусекундную паузу, прежде чем он входит внутрь на полную длину: резко и больно. Живот и бёдра упираются в край раковины, грудь бьётся о чашу, ногти, будь они из стали, сцарапали бы мрамор. Селеста чувствует разрывающую полноту, смешанную с нестерпимым, долгожданным облегчением, и не может сдержаться — издаёт рваный, животный крик, что эхом отражается от мраморных плит. — Господи, да! — Наконец-то ты говоришь что-то искренне, а не читаешь претенциозные лекции. Но надо как-то тебя заткнуть, — он оглядывается, хватает трусики, что бросил у зеркала, и грубо засовывает их ей в рот, комкая ткань. — Не хочешь же ты, чтобы нас обнаружили. Его ладони грубо накрывают её рот, чтобы она не выплюнула ткань. Глаза, правда, он не перекрывает, она должна видеть себя. Селеста не сопротивляется, не пытается что-то противопоставить напору, который безжалостно вторгается в неё, заполняя целиком. Ей хочется отстраниться, забыться или раствориться в усталости от концерта и алкогольном тумане. Это давно свалило бы её в бессознательное состояние, будь она одна, но сейчас с этим идеально справляется его член. Каждое его движение бросает её в бездну и бесцеремонно вытаскивает оттуда. Слюна впитывается в шёлк трусиков, становится трудно дышать, но она боится сомкнуть веки, страшась провалиться в обморок. Оленьи глаза налиты кровью, в уголках дрожат невыплаканные слёзы. Ещё вечером она была богиней на сцене, купающейся в триумфе, а сейчас в зеркале отражается лишь Мессалина или проклятая Эросом нимфа, обречённая на бесконечную похоть. Впрочем, образы меркнут перед ощущениями: её берут как животное, рот забит собственным бельём, а время теряет очертания, превращаясь в одну вязкую, бесконечную пытку. Она не знает, сколько это длится — минуту или час. Сознание то вспыхивает от боли и растяжения, то мутнеет, и тогда она перестаёт различать его лицо, выхватывая взглядом лишь хищную ухмылку и блеск зеркальной подсветки в его глазах. Он не сдерживается, наслаждаясь своей властью, и темп его безжалостен: дразнящая мелкая амплитуда сменяется резкими толчками, когда он выходит почти полностью, оставляя внутри зияющую пустоту, чтобы тут же с силой вернуться назад. Наконец-то приходит первый оргазм: яркий, мощный и влажный. Она закрывает глаза и запрокидывает голову, отчего его пальцы соскальзывают на мокрую от пота шею. По всему телу пробегают горячие волны, руки безуспешно пытаются уцепиться за гладкий мрамор, ноги готовы подогнуться. Но он перехватывает горло, вжимаясь всем телом, не давая ей упасть. Видимо, кончить быстро в его планы не входит, а довести её до полного безумия — да. Селеста даже не заметила, как он успел избавиться от одежды, но отчётливо чувствует, как её собственная влага липко стекает по его бёдрам, делая каждое прикосновение скользким и жарким. — Господи, да? Ну ты и кончила, прошло меньше пяти минут. Селеста не верит его словам. Пока наслаждение в теле начинает угасать, её накрывает крупная дрожь; эмоции разрывают изнутри сильнее, чем любое проникновение. По щекам начинают бесконтрольно литься слёзы, и она смотрит на себя снова: лицо перекошено, волосы взъерошены, грудь трясётся от непрекращающихся толчков сзади. Чувствительность почти потерялась, и она хочет это остановить, это в её силах. И всё же она этого не делает. Вопросительная тень, может быть, и мелькает на лице, но лишь на мгновение, потому что он всё ещё продолжает двигаться, а она чувствует нечто знакомое — реальность. Это ощущение она описала в одном из невышедших треков: будто бы ударили молотком по затылку, и ты вдруг начинаешь обращать внимание на всё. Она ясно видит Селесту Вайн — не сценический образ, выращенный менеджерами и пиарщиками, не идеальные фотографии, которые делает влюблённый бойфренд. В зеркале не осталось ничего от образов, что она нафантазировала в момент удовольствия: никаких агонизирующих античных нимф, ни следа той себя, что может наслаждаться нежными прикосновениями идеала, и, главное, ни следа усталости. Был ли это эффект оргазма, адреналина или катарсис от слёз — неважно. Она чувствует каждую часть своего тела, чувствует себя так, будто до успеха альбома ещё рукой подать, и вот они снова на злосчастной парковке, и её грудь прижата к холодному капоту той самой старой машины. И она не знает, что с этим делать. Он наконец-то останавливается, выходит из Селесты, шлёпает её по заднице так сильно, что она чуть не ударяется о зеркало, и говорит: — Джин-тоники всё ещё любишь? Пойду сделаю нам пару. Придёшь в себя — приходи. Она не уверена, что в номере вообще может быть что-то для коктейлей, но наверняка он уже пронюхал всё, вплоть до производителя холодильника мини-бара. — Приду в себя, очень смешно, — прошептала она. Снова смотрит на себя — как режиссёр подросткового сериала, который когда-то учил её отсматривать дубли, чтобы понимать, что значит то или иное движение мимических мышц, глаз и рук. Давай, Селеста, отстранись и скажи: что ты видишь в глазах этой девушки? Первым делом видно замешательство, за ним поднимается злость — в первую очередь на себя, затем на него. Её только что поимели в затёртой до дыр, нельзя упускать иронию даже здесь, манере. Она явно не наслаждалась процессом, хотя и кончила. Ей хотелось умереть, она вспоминала секс с парнем, а не концентрировалась на этом, названия ему нет, человеке. С точки зрения рациональности — нужно выбежать в коридор и закричать. Но у этого будут последствия, поэтому она отметает этот вариант. И всё же от него нужно избавиться, и поскорее, — говорит Селеста-наблюдатель Селесте-актрисе Вайн. — Прими душ, возможно, станет яснее, — командует внутренняя Селеста-режиссёр. Ему вряд ли интересно, что она делала в ванной, но когда она свежая выходит из ванной, без макияжа в одном полотенце, он присвистывает: — А настоящая ты ещё красивее, чем в этом претенциозном белье. Кстати, как оно тебе на вкус? — Отвратительно. Ткань неприятна для языка, — в ней снова появляются силы противостоять. Уж что-что, а говорить едкими фразами и не теряться в перепалках — сильная черта подготовленного артиста. — А знаешь, что приятно для языка? — он заканчивает наливать тоник в тонкостенные стаканы. — Точно не ты. Я каждый раз плевалась. — Не так плохо, если запомнила, — ему колкости так же не занимать. Селесте даже по-своему его жаль. Она знает, что жизнь к нему не так благосклонна, как к ней, но всё, что он умеет это злиться на мир вокруг. — Готов твой коктейль. Джин в смеси с тоником один к двум, чтобы не сильно пьянил. И как ты любишь: с долькой нарезанного лимона и одной раздавленной в кашу на дне. Ей действительно нравилась мякоть лимона — кислота приятно сводит мышцы скул. Но его внимание к этой детали смущает. Эта привычка появилась лишь недавно. Селеста хватается за эту соломинку: вот он, шанс перехватить инициативу в разговоре. Главное, не подать виду. — Как давно ты читаешь мои сообщения? — спрашивает она в лоб. Об этой детали она писала только нескольким подругам, парню и менеджеру. — Совершенно не понимаю, о чём речь, Сел. Я уважаю твою автономию, — если бы у лицемерия был маскот, он бы сейчас подмигнул. — Это непубличная информация. Подобная привычка появилась тогда, когда ты уже не мог о ней знать. Остаётся только один вариант. Видимо, смена телефонов не помогает. — Сел, мне казалось, ты хочешь провести вечер приятно, а не выяснять нашу с тобой связь, понятную, как смятая купюра. Селеста хочет усмехнуться, потому что он опять начинает нести псевдоинтеллектуальную околесицу, но нужно держать лицо. Это будет битва, которую она выиграет. Хотелось бы выиграть ещё и войну (которая, как известно, и есть взаимоотношения), но пока нужно сконцентрироваться на малом. Ей надоедает стоять, и она садится в кресло напротив кровати. — Раньше ты не стеснялся говорить, что читаешь мои переписки. — То был один раз, когда ты спросила прямо, и мне пришлось ответить, чтобы не врать. — Но сейчас же ты врёшь. Снова, как всегда, постоянно — сколько синонимов ещё нужно? — она контролирует голос, чтобы каждое следующее слово звучало громче и твёрже предыдущего. — Умерь свой пыл, пожалуйста. Я никогда не вру тебе на прямо поставленный вопрос, равно как и ты любишь общаться отстранённо, незаинтересованно. — Тогда откуда ты знаешь эту деталь, а? Он игнорирует вопрос, молча передаёт ей стакан, а затем возвращается к стойке. Селеста поймала его на прямой лжи, но он не извивается, всем видом показывая, что она идёт по ложному следу. — Даже интересно, что фанаты воспринимают тебя как супероткрытую, весёлую и всех любящую девушку. Они даже не знают, что сама по себе ты — острая ледышка. Ни тебе объятий, ни поцелуев. «Приезжай и трахни меня», будто я мальчик по вызову, — он явно готовил эту реплику. Выдать такой набор изворачиваний, лжи и манипуляций в двух предложениях, высшее мастерство. Селеста решает сменить тактику. Раз не получилось ухватить здесь, возможно, стоит надавить в другом месте. — Ты, кажется, не совсем понимаешь. Я не звала тебя, я не просила меня «трахнуть», — кавычки она показывает пальцами. — Ты изнасиловал меня. И по-хорошему мне следует вызвать полицию, чтобы тебя взяли здесь тёпленьким, но... Он не даёт ей договорить: — Но ты этого не сделаешь, потому что слишком многое всплывёт наружу. Так ведь? Селеста закусывает губу и понимает, что он абсолютно прав. Однако сдаваться нельзя. Нужно сосредоточиться на том, что он знает о её пристрастии к раздавленному в кашу лимону. Она лихорадочно перебирает в памяти интервью, переживает их заново. Вот она рассказывает о своих любимых исполнителях, которые сформировали её для Vogue. Два месяца назад она снялась в видео для Wired, что о ней ищут чаще всего в интернете. Нужно что-то про еду: Cosmopolitan спрашивали про расстройства пищевого поведения, а легендарный Rolling Stone про любимую диету и почему она ей не следует. Говорила ли она об этом публично? Нигде и никогда, это точно. Был ещё вариант, что он просто догадался, но какова вероятность? Мала. Его прогностические способности всегда оставляли желать лучшего. Значит, он узнал это каким-то другим способом, а значит, нужно дожать этот момент, но другим способом. — Всё верно, я не могу предать этот факт огласке, как и ты не можешь мне врать в этом странном соглашении, — взывать к его совести вряд ли поможет, но вдруг? — Сэл, я знаю это из источников, доступных каждому. Почему ты за это зацепилась, мне решительно не ясно. На его лице дёрнулась мышца, и Селеста это заметила: он что-то недоговаривает. Параллельно с этим она пробегает по всем своим воспоминаниям, так или иначе связанным с джином. Его она начала пить в прошлом году: первый раз на Капри, затем в Англии, затем на яхте у друзей. Но раздавливать лимон в мякоть — этому её научил британский бойфренд. И резко до неё начало доходить осознание. От выпитого коктейля и резкого понимания ужаса ноги начали подкашиваться, хотя она и сидела в кресле. Осознание масштаба преступления, буквального вмешательства. — Ты, чёрт возьми, взломал аккаунт моего парня? — рука сжалась вокруг стак.ана, она на грани, чтобы плеснуть в него и выбежать из номера. В полотенце или без него неважно. Если он залез так глубоко, то всё потеряно. Спасёт только убийство. Она ярко представила, как вонзает нож для колки льда, что лежит на стойке у бутылок, ему в глазницу. Если он переходит красные границы, то можно и ей.