Зимнее чудо

      Зима в Городе и зима в Степи всегда друг на друга были совсем не похожи, словно не были частью одного поворота вековой анкерной шестерни, толкающей время в мире вперед. Городская зима знаменовалась слякотью и толкотней на узких, мощеных булыжником улочках, суетой и «птичьим» гомоном стай разных видов и возрастов. Степь в свою очередь, наоборот, затихала, укрывая свой полинявший студеный бок толстым слоем снега, словно одеялом, и проваливаясь в долгую безмолвную спячку вместе со всеми людьми и чудовищами ее населявшими. Даже Бодхо нуждалась в покое и зимняя пора становилась для нее тем самым удачным моментом, когда вся жизнь постепенно замирает и дает ей сделать глубокий вдох, чтобы с приходом тепла она вновь налилась свежей кровью и породила на этот свет больше своих любимых чад.       Когда живешь достаточно долго между этими, совершенно разными с виду, мирами, на границе яркой мимолетной суеты и векового молчания, начинаешь привыкать к этой непохожести, пробуешь даже влиться в это пограничное бытие или, на худой конец, просто вырабатываешь к обоим мирам полное безразличие, предпочитая оставаться тем, кто ты есть. После Второй Вспышки, в которую потерпела крах прежняя складская империя, Григорий совершенно выпал из привычного ему образа, как внешнего, так и внутреннего. Потеряв свой трон, свою точку опоры, вместе с ней им был утерян и покой. Совсем неприкаянным он, конечно, не остался — умом и хитростью отвоевал себе новое гнездо в черте города, но то была лишь оболочка, разрешение фасада его проблемы. Внутри не поменялось совершенно ничего: так и не вернулись к нему ни прежняя уверенность, ни ощущение контроля хоть над чем-то в этой жизни, которую и жизнью-то теперь не назовешь. Так, существование безвольной куклой, пылящейся в коробке, всеми забытой и переставшей представлять собой хоть толику ценности.       Гриф… хотя какой он теперь, к черту, Гриф?.. Григорий вовсе не пытался хоть что-то поменять, а с приходом холодов совсем закрылся, почти перестав покидать даже свою затхлую квартирку с худыми грязными окнами, парой погрызенных крысами шкафов и колченогой кроватью, свою основную функцию толком не выполнявшей. Ни к друзьям детства, ни даже к соседям он так и не вышел, стоило только ударить морозам. Изнутри его будто что-то выедало. Совесть, может, или просто страх. Перед кем? Да перед любым прохожим, что в нем, тощем мужичке с поседевшей рыжей шевелюрой и запавшими от усталости серыми глазами, узнает того самого бандита и головореза Грифа, покаяний которого Город так и не услышал. А услышать хотелось многим, от складской мелюзги до глав почти всех трех домов. Думалось, что даже Всемогущие Власти жаждали вобрать в себя его жалобную исповедь, перед тем как хладнокровно, с каким-то редкостным садистским удовольствием в глазах и руках, отправить его на виселицу.       Ко всем этим страхам в придачу шли и воспоминания, со временем сильно затершиеся и приобретшие терпкий привкус то ли опилок, то ли ржавчины со старой трубы брошенного завода. В них видны были тусклые очертания прошлых лет, когда все для Гриши было легко и весело. Теплая бакалея, украденный, совсем еще свежий, батон хлеба под старой протертой курткой, совсем не гревшей конопатого озорника на морозе и свистнутая вместе со Стахом у рабочих буржуйка в крайнем, самом неприметном, закутке Складов. Предвкушение встречи с остальной Корзинкой, после которой они все вместе пойдут к Форельке домой на обед, есть привезенные ее отцом из Столицы гостинцы вроде картошки или мясного рулета. Там — конечно же длинные нудные споры Стаха с Медведем о том, как правильно открывать злополучную банку маринованных огурцов, сопровождаемые тихим девичьим смехом Лары, так редко им слышимым сейчас, в настоящем. Все эти смутные очертания былой радости заставляли все его тело саднить, будто с Филина живьем содрали кожу и окунули в кипяток. От невыносимой тоски и боли хотелось выть раненым зверем, зажавшись в угол и обняв себя за плечи, а голову ткнув в худые острые колени, по ощущениям почти царапающие тонкую кожу лба.       Становилось еще противнее, как только эти воспоминания смешивались с более новыми, ясными и четкими — теми, с презрительным взглядом Стаха и испугом на лице милой Лары. Им было за что на него сердиться, Гриф это понимал как никто другой. Тогда он вовсе и не придал им значения, завязав глаза и руки совести, безуспешно пытавшейся его вразумить, заставлявшей одуматься. Ему было не до этого и уж тем более — не до друзей детства. Посчитав их просто трусливыми птенчиками, он лично растоптал их доверие и остатки былой привязанности. Теперь же, вспоминая и осознавая свой поступок как непростительное предательство, ему не хотелось ничего, кроме как задушить себя чем под руку попадется — обрывком пеньки в углу комода или хоть собственным шейным платком. Даже Всемогущим сдаваться нет нужды — пусть найдут его мертвым прямо тут, на его убогой кровати, а лучше — не найдут совсем. Забудут, вырвут как страницу в записной книге и бросят в огонь камина в поместье Равелей или в печку в доме Бурахов.

***

      Дни становились короче. Не для одного только Грифа — для всех, но им эта перемена ощущалась острее, больнее. Время всегда ходило с ним под руку, в нем он разбирался не хуже Каиных., однако со временем он не играл — не умел и не хотел, считал все Каинские выходки святотатством, навлекающим на всех его праведный гнев. Его ремесло — держать время в узде, точно отмеряя каждую секунду и скрупулезно правя ход стрелок. Теперь, когда руки уже позабыли каково это — держать тонкую временную нить и вправлять ее в механизм — с угасшим Филином остались лишь тикающие по сей день в голове секунды, вещающие ему на своем языке о том, как мало ему осталось.       Солнцестояние подкралось тихо, оставшись им совсем незамеченным, словно волк, выбравший своей добычей одинокую молодую косулю, беспомощно слоняющуюся по замершему зимнему лесу. Обычно в этот день все в Городе обменивались друг с другом разного рода подарками, по традиции представлявшими из себя самое дорогое и ценнное, что было у дарителя. Со временем эта традиция утратила свой первозданный замысел, превратившись в обычные «менялки», почти не отличающиеся от тех, что на улицах каждый день устраивались и детьми, и взрослыми.       Филин к этой веселой праздничной игре уже давно потерял интерес, а после эпидемии и вовсе выкинул из головы. Нечего ему оказалось дарить, да и некому больше, потому и в сам праздник он решил отсидеться тише воды ниже травы. Не видел он смысла даже попытаться что-то с этим сделать, продолжая плыть по собственному течению медленной реки в ожидании достижения ее устья. И стоило ему вновь погрузиться в мутные воды, как его тяжкую думу, ставшую уже такой привычной, прервал… стук в дверь? Кому, червь его дери, вдруг сегодня понадобился Гришка Филин? Кому он в принципе мог понадобиться после добровольного изгнания из общества и залегания на дно? Неужели о нем, все же, не забыли, не вырвали его страничку и не отдали на съедение ручному огню? Медленно подняв свое ослабшее ломкое тело с грязной постели, он осторожным шагом, почти что крадучись, подошел и прилип ухом к двери в попытке узнать, кем же стал его внезапный гость. Долго ждать ответа на этот вопрос ему не пришлось — гость сам выдал себя, вовсе и не собираясь скрываться за «маской» — Есть кто дома? Гриф, открывай! Не нужны были никакие представления — за потемневшей от сажи дверью стоял Артемий. Тот самый Артемий-Вечно-Не-Ко-Времени, Гаруспик, Горхонский Потрошитель, который, даже несмотря на свое незавидное положение по приезде, спас весь Город от злополучной чумы, пожертвовав своим прошлым ради цветения настоящего и плодоношения будущего. И пусть ему за это было безмерно стыдно и горестно, раствориться в толпе и собственных отравленных мыслях он просто себе не позволил, наладив свой быт и даже обзаведясь чем-то вроде семьи, взяв себе на попечение двух малолетних сирот.       В груди засвербело: как он нашел его? Зачем пришел сегодня? Зачем в принципе пришел? К Григорию, обычно, приходили будучи нуждающимися в хорошем способе дать отпор неугодным, продававшимся в его Гнезде по самой низкой и доступной цене в Городе, которую не мог предоставить ни один другой продавец. Среди тех, кто с этой целью к нему наведывался, часто оказывался и младший Бурах. Но если у Филина больше не осталось ни товара, ни славы щедрого барыги, то чего же от него хотел старый друг? Не став испытывать его терпение почем зря, Гриф открыл ему. Взгляды их пересеклись внезапно — Медведь смотрел на Грифа, как обычно, сверху вниз, тогда как тот сам предпочел сразу же стыдливо отвернуться, скрывая тревогу и волнение, читавшиеся по глазам и напряжению лицевых мышц. — Гриша! Я уж думал не достучусь до тебя! Нынче ожидать от Бураха той угрюмости и серьезности, буквально поглотившие его во Вторую Вспышку, не имело смысла. У него уже совершенно другая жизнь, не зацикленная более на мыслях о трудном прошлом. Кое-кому бы тоже не помешал его оптимизм — Достучался же… Чего-то хотел… Медведь?.. Давняя кличка друга сорвалась с языка не сразу и прозвучала неуверенно. Будто Гриф все еще не до конца уверился в том, что они с Артемием еще остались друзьями. Но протеста такое обращение не встретило — наоборот, лицо «Медведя» осветила добродушная улыбка, что тоже стала редким явлением после его приезда домой — Ну как же, Гриша? Разве не знаешь, что сегодня… Филин нахмурился и наморщил нос. Еще бы ему не знать. Не знал бы — не шкерился как крыса в углу — Знаю, знаю. В голове не вата чтоб не знать… «Шестеренки» снова застучали под крышкой черепа, напоминая о скоротечности его дней и бессмысленности перемен, но, почему-то, глянув на изумленное лицо Бураха, Филин вдруг перехотел думать об этом так, как думал раньше. Будто что-то внутри… менялось. Ответом же ему стал задорный басистый смех — Так если знаешь — чего нас с Ларой и Стахом поздравлять не идешь? Он произнес это так легко и непринужденно, словно ни о чем между ними не знал. Не знал о презрении Рубина, о страхе и отвращении Равель, об окончательном расколе Корзинки наконец. У Григория были все причины думать, что его до сих пор не хотят видеть старые друзья, но было ли это правдой — он не ведал. Губы его изогнулись в подобии невеселой ухмылки, пустив морщинки-трещины по всей половине лица ниже носа — Они меня разве ждут, Лара со Стахом? Сдается мне брешешь ты, Медведь… Обманываешь меня, ради чего только?.. Ради своего этого родового долга все связать как было?.. Сарказм в голосе даже не скрывался. Гриф не желал верить Артемию… а может просто боялся поверить и осознать, как был слеп все эти месяцы, проведенные в четырех стенах и омуте одиночества не мельче того, что в Каменном Дворе. Светлые Бураховы брови вдруг сошлись к переносице, улыбка стерлась с лица как меловой развод со школьной доски — Вот такие вещи ты мне не говори больше, тэнэг шубуун. Долг я свой выполнил и порванное связываю по своей собственной воле. Просто потому что хочу. И сейчас я хочу, чтобы хоть раз за все время после моего приезда мы собрались все вместе, как раньше, и чтобы больше никакая Песчанка нам не помешала. Грифу вдруг захотелось возразить — «А ты подумал, хочу ли я?» — но другая мысль — «Да! Хочу, черт возьми!» — перескочила предшественницу и не дала едкому возражению плеснуть ядом прямо в лицо другу. Дорогому другу детства, чья улыбка, смех и даже вездесущий запах трав и крови, присущий всем повязанным судьбой с Укладом, были для него дороже самой ценной безделушки. Если он пришел с подарком, то Филин бы его не принял — не потому что не хотел, а потому что ему хватило бы и одного лишь присутствия такой близкой, почти родной ему души рядом, теплых объятий и бормотаний на незнакомом ему степном наречии.       Пока Гришка молчал, непривычно долго обдумывая следующую фразу, Артемий молча полез в свою старую походную сумку, прошедшую с ним, кажется, и огонь, и воду, и медные трубы. Оттуда своей сильной и чуткой рукой он достал какой-то вытянутый сверток. По его форме и размеру можно было предположить, что там лежало что-то вроде коробки, в какие обычно кладут всякие украшения и прочие дорогие вещицы. Наверняка изнутри она еще и выстлана бархатом, то ли для красоты, то ли для безопасности перевозки. Тут же неизвестный сверток был протянут получателю в лице Филина. Бурах чуть расслабил лицо, но улыбаться вновь не стал — посчитал это лишним — Держи. От нас — тебе. Раз ты так боишься или упрямишься идти к нам, то мы сами к тебе придем… Он остановился на полуслове и беглым взглядом окинул бедовое жилище друга, после укоризненно покачав головой, словно собирался отчитать его как ребенка — Тем более, тебе бы тут помощь не помешала. Хоть в человеческий вид твое «гайно» приведем, а то тебе так и совсем пропасть недолго Гриф слушал Медведя вполуха, озадаченно вертя и рассматривая свой подарок. В какой-то момент он поднял на него виноватый взгляд, будто шепчущий «Мне нечего подарить вам взамен». В ответ на его немой возглас ему на плечо легла тяжелая, но очень теплая и приятно шершавая, ладонь. Глаза Артемия легонько блеснули в свете тусклой газовой лампы, когда он наклонился чуть ближе к Григорию, как наклоняются детишки, желая рассказать секретик на ушко — Мы взамен ничего и не ждем. Просто дождись нас. Это для нас станет лучшим подарком       Ошеломленный таким ответом, Филин даже и не заметил, как Бурах вдруг отстранился от него и ушел восвояси, наверняка чтобы позвать сюда остальных. Он бы так и стоял на пороге, если бы внезапно не почувствовал кончиками пальцев тихий мерный стук из свертка. До мурашек по позвоночнику знакомый стук. Так могло стучать только одно — карманные часы. Не медля ни секунды, Гриф сразу же запер дверь и, подбежав к единственному столу, что у него был и обеденным, и вроде бы рабочим, и просто держал на себе всякий хлам, принялся с непривычным для себя остервенением раздирать оберточную бумагу и рвать бечевку. Наконец в его руках оказался тот самый «общий подарок» — как и ожидалось, длинная узкая коробка из темного дерева, сквозь которую заветное тиканье чувствовалось еще яснее. Сил ждать уже не осталось — открыв коробку, он действительно увидел внутри небольшие позолоченные часики на средней длины цепочке. Совсем новые, будто прямо сейчас купленные в столичном магазине. Тоненькая секундная стрелка тихонько шагала по блестящему латунному циферблату, щекоча выведенные на нем темной эмалью римские цифры своим острым кончиком. А под крышкой, на маленьком тонком клочке бумаги, похоже вырванном из какой-то тетрадки, разным почерком выведены были три фразы, словно сказанные разными голосами. «Мы прощаем тебя, Гриф» — мягкий, тихий голос Лары, «Ты никого не предал, нухэрни» — глубокий, урчащий голос Медведя, «Доживи хоть до весны, балбес» — грубый, хриплый голос Стаха.       С поразительной точностью ход часов сладился с ритмом биения Филинова сердца. Его не просто не забыли — им до сих пор дорожили как другом, даже после того, как подло он с ними обошелся. Впервые за долгие месяцы по худым и бледным щекам с еле заметными веснушками слезы потекли не от тоски, а от греющей душу любви. К ним, Ларе, Стаху, Медведю, бесконечной благодарной любви. Впервые за долгое время Григорий перестал жалеть, что дал себя спасти от когтей беспощадной болезни и от рук блаженной лжепророчицы. Дал шанс самому себе вернуть уже давно утерянное и забытое, вернуть, наконец, истинный покой своей, безусловно грешной, но так жаждущей прощения и принятия душе. Так, сидя в квартире в тихом ожидании действительно желанных гостей, Гриф плакал и беззвучно благодарил все божественные силы, которые только мог вспомнить, за тех самых, что не бросили и простили.       За потемневшим окном медленно кружился в вальсе белый пушистый снег, единящий собой шумный, кипучий Город и онемевшую, но не погибшую от принесенной когда-то кровавой жертвы Степь. Такие разные, но единые в своем противоречии, медленно плывущие по одной реке, неделимые, вечные…