Гордость и предубеждение

Утро выдалось прохладным, из тех, когда небо кажется вымытым до белизны, а легкий туман еще цепляется за луга. Влажная трава блестела каплями росы, и каждый шаг лошади оставлял на узкой дорожке темный след. Где-то вдалеке перекликались птицы, а над ровным гулом просыпающегося поместья уверенно звучали только два ритмичных цокота копыт. По передней, более узкой тропе ехал высокий Альфа на таком же высоком жеребце. Его фигура легко угадывалась даже издалека: идеально выверенная посадка в седле, будто он не ехал, а был частью этого животного — такой же сильный, выдрессированный и опасный. Пак Чанёль, наследник древнего рода, владелец обширных северных земель, человек, о котором в округе говорили либо с восхищением, либо с завистью, быть может с презрением, но всегда — с уважением. На нем был темно-синий сюртук из плотной шерсти тонкой выделки, сидевший так ровно, будто его кроили по каждой линии его тела. Высокий воротник облегал шею, белоснежный шейный платок был завязан с идеальной, сдержанной аккуратностью. Перчатки из тонкой, мягкой кожи плотно обтягивали длинные пальцы; кожаные сапоги, отполированные до тусклого блеска, сжимали бока коня. На первый взгляд — безупречный аристократ, воплощение сдержанной, выученной с детства благородной холодности. Чуть позади, на светлом жеребце, следовал его друг — О Сехун. Он был помоложе, хотя окружающие всегда считали иначе: черты его лица были несколько грубоваты, что прибавляло ему несуществующих лет, однако истинный возраст выдавали чуть более мягкая манера держаться и та лёгкость, с которой он воспринимал мир. Вместе с тем во всём его облике угадывалось, что за его фамилией не стояли века, запечатлённые в летописях Империи: в императорских указах о земляных наделах и в хрониках династических браков, где имя Паков неизменно всплывало среди самых влиятельных. Зато за его спиной прятались впечатляющие счета, промышленные вложения и недавняя покупка ближайшего к землям Пака поместья Нэзерфилд-парк. Богатство Сехуна было «новым», но столь значительным, что даже самые старые роды, морщась, вынуждены были считаться с его присутствием. Его одежда при этом выдавала вкус молодого человека, который может позволить себе почти всё, но во всем его виде было больше легкости и некоторой небрежности, которая позволяла догадываться: Сехун еще не успел окаменеть в рамках строгих правил, как его друг. — Признаюсь, — первым нарушил тишину Сехун, легко подталкивая своего коня ближе к вороному Чанёля, — эти места выглядят куда живописнее, чем мне рассказывали. Я ожидал чего-то гораздо более… провинциального. Он бросил взгляд на дальние поля: мягкие, волнистые линии холмов, разделенные низкими живыми изгородями, вялые дымки над крышами деревенских домов, небольшие ручьи, поблескивающие между ивами. Все это действительно было красиво — по-своему простое, но уютное. — Пейзаж обманчив, — спокойно отозвался Чанёль, не поворачивая головы. Его голос был низким и ровным, словно отточенным до идеальной нейтральности. — Внешняя прелесть не отменяет того факта, что это сельская глубинка. Со всеми вытекающими последствиями… Он слегка осадил коня, и тот послушно перешел на более медный шаг. Феромоны Чанёля были надежно приглушены тонким, едва уловимым шлейфом дорогого, холодного запаха: что-то вроде смеси сосновой хвои, мокрого камня и едва заметной горечи дыма. Настолько сдержанно, что любой, кто оказался бы рядом, почувствовал бы не напор альфы, а тщательно выверенный контроль. — Ты говоришь так, будто люди здесь лишены воспитания, — с легкой усмешкой заметил Сехун. — Или ты хочешь сказать, что никто из местных не окажется достойным твоего разговора? — Я лишь констатирую, — Чанёль слегка дернул поводья, вглядываясь вперед, — что в подобных местах излишне рассчитывать на изысканность манер. Но я не настолько высокомерен, чтобы отрицать наличие исключений. Иногда и в деревенском доме может оказаться приличное общество. Сехун хмыкнул, но промолчал. Он уже привык к тому, как его друг формулирует мысли — каждое слово точно выверено, каждое впечатление отфильтровано через призму воспитания старшего сына слишком древнего рода. Порой ему казалось, что Чанёль ощущает на себе не только тяжесть фамилии, но и взгляд всех предков, безмолвно оценивающих каждый его шаг. Дорога слегка повернула, и перед ними открылся более широкий вид на окрестность: среди зелени и полей показалось поместье, до недавнего времени стоявшее пустым. Большой, аккуратный дом светлого камня, с ровными рядами окон, ухоженным садом перед фасадом и длинной аллеей, ведущей к главным воротам. — Недерфилд, — сказал Сехун, и в его голосе прозвучала едва заметная гордость. — Признаюсь, чем дольше я на него смотрю, тем больше мне нравится мысль провести здесь сезон. Не могу поверить, что местные жители до сих пор считают это место почти недосягаемым. — Для большинства оно таким и останется, — холодно заметил Чанёль. — Даже если ты откроешь им двери. Хотя… — он бросил на друга чуть более мягкий взгляд. — Зная твой характер, ты, вероятно, к концу недели устроишь здесь бал. — К концу недели? — Сехун усмехнулся. — Ты веришь в мое терпение больше, чем я сам. Я уже сейчас обдумываю, как именно знакомиться с соседями. Полагаю, нельзя просто ворваться в их скучную жизнь и не подарить им хотя бы одну ночь приличного веселья. Он говорил с легкостью человека, для которого вечер с музыкой, танцами и смехом был естественным продолжением любого нового этапа жизни. Сехун любил людей, любил наблюдать за ними, любил видеть, как оживают лица, едва завидев огни, музыку и обещание чего-то необычного. — Веселье — понятие относительное, — заметил Чанёль. — Для кого-то и простая прогулка по аллее может стать событием года. Они как раз миновали развилку, и вдали, чуть в стороне от основной дороги, показалась фигурка одинокого всадника. Лошадь была легче и проще, чем их кони, а одежда на человеке — не такая безупречно сшитая, не такая дорогая. Однако в посадке было что-то упрямо-гордое: всадник сидел прямо, словно в его распоряжении были не только эта тропа и эта лошадь, но и весь мир. Сехун прищурился, разглядывая силуэт. — Видишь? — он кивнул в сторону незнакомца. — Местная знать, думаю. Или кто-то мечтающий ею казаться. — Возможно, — протянул Чанёль. — Лошадь неплоха, но ухожена хуже, чем должна быть у по-настоящему состоятельного владельца. Сюртук слегка тесноват в плечах… вероятно, перешит. Рубашка не настолько белая, как стоило бы для утра, — он перечислял это без явной насмешки, скорее как сухое наблюдение. — Однако держится он прямо. И голова у него, похоже, не пуста. — Ты уже успел разложить человека по полочкам, даже не подъехав ближе, — с легким весельем заметил Сехун. — Иногда мне кажется, что твоя наблюдательность опаснее любого оружия. — Наблюдательность — не порок, — ответил Чанёль. — Порок — позволять себе делать выводы, не утруждая себя наблюдениями. Однако, когда незнакомый всадник поднял голову и их взгляды на мгновение пересеклись на расстоянии нескольких десятков шагов, в этом холодном мире точно выверенных впечатлений что-то едва заметно дрогнуло. То ли в том, как дернулись губы незнакомца, словно он сдерживал улыбку, то ли в гордом, почти вызывающем развороте подбородка, в котором чудилось: он прекрасно понимает, как выглядит со стороны, и не собирается извиняться за это. Запах незнакомца почти не достиг их — утренний ветер гулял слишком вольно, разрывая любые феромонные шлейфы. Но у Чанёля на одно краткое, почти раздражающее мгновение возникло ощущение, будто где-то между сырой землей, росой и травами промелькнуло что-то более живое: легкая нота дикой ягоды и свежескошенной зелени. Настолько тонкая, что он сам себе мог бы не поверить. Он машинально чуть плотнее сжал перчатку на поводьях, возвращая себе привычную сдержанность. — Так или иначе, — сказал он, снова обращаясь к Сехуну, — если ты намерен устроить бал, тебе придется познакомиться со всеми соседями. Даже с теми, кто шьет сюртуки из старых тканей. — О, в этом-то и прелесть, — улыбнулся Сехун. — Иногда именно среди тех, кто не может позволить себе новые ткани, встречаются самые интересные собеседники. Деньги украшают фасад, но не всегда наполняют дом. — Звучишь почти как моралист, — заметил Чанёль. — А ты — как человек, который прожил слишком много жизней разом, — парировал Сехун. — Не волнуйся. Я позабочусь о том, чтобы твое пребывание здесь не оказалось настолько мучительным, как ты себе вообразил. Мы устроим достойный бал. Ты увидишь, что даже в глубинке можно найти общество, достойное твоей придирчивости. Чанёль лишь слегка кивнул, не давая ни полного согласия, ни возражения. Где-то глубоко внутри тень того едва уловимого, неясного аромата продолжала раздражающе чесать край сознания — настолько слабо, что легко было списать это на игру воображения. — Устраивать бал, значит, — произнес он наконец, глядя на мягко расходящиеся в стороны аллеи, ведущие к новому дому Сехуна. — Что ж. Если уж ты решил нарушить покой этой провинции, делай это, по крайней мере, с изяществом. — С изяществом, состоянием и музыкой, — легко ответил Сехун. — Поверь, мой дорогой Пак, через месяц все здешние «деревенщины», как ты их называешь, будут говорить только о том, как ты хмурился в углу моего бального зала. — Если они предпочтут обсуждать мои хмурые брови, а не твою щедрость, — сухо отозвался Чанёль, — это будет самым странным результатом вечера. ~ В доме «Тихих Ив» утро начиналось, как всегда, с гула голосов и запаха свежеиспечённого хлеба, который смешивался с ароматом крепкого чая и лёгким, почти неуловимым шлейфом феромонов — смесью семейных запахов, где доминировала сладковатая нота ванили от старшего омеги Лухана и острая, как свежий имбирь, искорка от Бэкхёна. Поместье Бённов, как они именовались в этих краях — представляло собой уютный, но несколько потрёпанный особняк: стены из светлого камня, поросшие плющом, широкие окна с деревянными ставнями, которые скрипели по утрам, и сад перед фасадом, где росли яблони и скромные цветники. Всё это дышало провинциальной теплотой, но выдавало и скромность: мебель, переходящая по наследству, ковры с аккуратными заплатками и парадная дверь, которую не красили уже второй сезон. За длинным дубовым столом в гостиной собралась вся семья. Во главе восседал отец, Исин — флегматичный альфа средних лет с мягкими чертами лица и взглядом, который всегда казался чуть рассеянным, словно он мысленно пребывал где-то в своих книгах или у загона с овцами. Его сюртук из простой шерсти был удобным, но не новым, шейный платок завязан небрежно — знак человека, для которого внешний лоск был пустой тратой времени. Рядом с ним суетился, Чунмён — энергичная омега с румянцем на щеках и веером в руках, который он размахивал для пущей выразительности. Старшие сыновья сидели по бокам: Лухан, совершенство в человеческом облике, с его нежным лицом, светлыми волосами и ароматом тёплого молока с мёдом, который заставлял всех вокруг чувствовать себя уютнее. Он улыбался тихо, разливая чай, и его белая рубашка с лёгким шёлковым жабо сидела безупречно, несмотря на скромность ткани. Рядом с ним — Бэкхён, вторая звезда семьи: омега с острым языком и глазами, полными живого огня. Его запах — дикая ягода с примесью свежей зелени — всегда витал чуть резче, подчёркивая его независимый характер. Средние и младшие сыновья составляли шумный фон: Кёнсу сидел в углу с книгой трактатов по этикету альф и омег, его лицо — маска спокойного осуждения, а запах — сухой, как старая бумага, с ноткой лаванды. Чимин, хихикал над чашкой, его мягкие черты и сладковатый аромат карамели делали его идеальным спутником для забав, а Тэхён, вертелся на стуле, его эксцентричные глаза блестели от нетерпения, и запах мускусной сирени уже намекал на грядущую бурю. — Мой дорогой мистер Бён! — взвизгнул Сухо, хлопнув веером по столу так, что ложка подпрыгнула. — Вы слышали последние новости? В Недерфилд-парк въехал молодой, богатый альфа! О Сехун, кажется? С доходом не меньше пяти тысяч в год! И он снял весь дом со всеми слугами, винным погребом и конюшней на двадцать лошадей! Исин оторвался от газеты, где читал о ценах на шерсть, и лениво моргнул. Этот флегматичный альфа, с его вечной полуулыбкой и привычкой разводить редких овец на заднем лугу, всегда предпочитал книги и тишину суете — отец, который когда-то был страстным коллекционером древних травников, но после рождения пятерых омег-сыновей окончательно ушёл в свой уютный мир наблюдений. — Пять тысяч? Неплохо для новичка, — протянул он. — Но Недерфилд пустовал годами, дорогая. Вероятно, он ищет пару среди местных омег. Как и все приезжие альфы до него. Сухо всплеснул руками, его глаза загорелись лихорадочным блеском. Этот энергичный омега, с румянцем на полных щеках и неиссякаемой тягой к сплетням, был сердцем семьи: он помнил каждую годовщину свадьбы соседей и каждую неудачную партию сыновей, упрямо нянчась с надеждой выдать их за достойных альф, чтобы спасти скромное поместье от дальнего родственника. — Именно! И представьте: он гуляет по утрам верхом, с другом — говорят, это сам Пак Чанёль, тот самый граф с севера! Высокий, как башня, и холодный, как зимний ветер. Но богатство Паков — легенда! Их земли тянутся от гор до моря, а в Ханьяне у них дворец с мраморными колоннами. Если хоть один из них посмотрит на наших мальчиков... Лухан мягко улыбнулся, подливая отцу чай. Старший сын, с его ангельским лицом, светлыми волосами и тихим ароматом тёплого молока с мёдом, был воплощением семейного идеала: скромный вышивальщик, который часами сидел у окна, мечтая о спокойной жизни с любящим альфой, и единственный, кто унаследовал мягкость матери, но с отцовской тягой к садоводству. — Папа, не стоит так волноваться, — тихо сказал он. — Мы даже не видели их. Может, они окажутся скучными, как те купцы из прошлого сезона. — Не видели?! — Сухо повернулся к нему, веер затрепетал. — Лухан, милый, ты — наше сокровище! Твоя красота и манеры покорят любого альфу. А Бэкхён... о, его остроумие и живой ум! И даже Кёнсу с его эрудицией, Чимин с ангельской улыбкой, Тэхён с... энтузиазмом! Бэкхён фыркнул, отпивая чай. Этот омега с острым подбородком, искрящимися глазами и ароматом дикой ягоды с зеленью был душой бунта в семье: любитель прогулок по лугам и язвительных замечаний, но его упрямство часто отпугивало женихов, делая его любимцем отца за честность. — Энтузиазм Тэхёна — это когда он вчера чуть не свалился с лестницы, гоняясь за бабочкой, — съязвил Бэкхён. — А эти Пак и О — наверняка напыщенные индюки в цилиндрах. Богатые альфы всегда думают, что их феромоны — восьмое чудо света. Все одинаковые: холодные, как Чанёль, или болтливые, как его приятель. Кёнсу захлопнул книгу, его взгляд был полон укоризны. Средний сын, с худощавым лицом, очками на носу и сухим ароматом лаванды с бумагой, был интеллектуалом семьи: он перечитал все трактаты по этикету и альфа-омега-динамике, мечтая стать управляющим, но его сарказм и привычка цитировать классиков делали его изгоем на деревенских собраниях — точь-в-точь как Бэкхён, только без огня в глазах. — Бэкхён-хён, язык — это не шпага, — строго сказал он. — Манеры прежде всего. Богатство обязывает к сдержанности, а не к насмешкам. Мы с тобой оба знаем эти правила лучше других, но ты их нарушаешь. Чимин хихикнул, толкая Тэхёна локтем. Этот мягкий омега с пухлыми щеками, карими глазами и сладким ароматом карамели был всеобщим любимцем: он обожал шить и петь колыбельные младшим, всегда мирил ссоры — как Лухан, но с большим запасом тепла и лёгкостью, унаследованной от матери. — А представьте бал! Музыка, танцы... Тэхён, ты будешь кружиться всю ночь! — пропищал он восторженно. Тэхён просиял, его глаза заискрились. Младший, с эксцентричным лицом, копной тёмных волос и мускусным ароматом сирени, был вихрем хаоса: коллекционер бабочек и безделушек, он вечно ввязывался в приключения, как Чимин в детстве, но без тормозов, заставляя мать хвататься за сердце. — Конечно! Если там будут красивые альфы в мундирах... ой, то есть в сюртуках! — выпалил он, краснея. Исин усмехнулся в усы, пряча улыбку за газетой — в нём и сыновьях было то же спокойное упрямство, что делало семью крепкой, несмотря на разногласия. — Бал? Интересно. Надеюсь, они не позовут нас первыми. А то Сухо разнесёт весь дом приготовлениями. Как по заказу, в холл постучали. Горничная — простая бета в чепце — внесла серебряный поднос с конвертом, запечатанным воском с гербом в виде золотого холма. — От мистера О Сехуна, — объявила она. — Приглашение на бал в Недерфилд-парк. В будущую пятницу. Для всей почтенной семьи Бён. Сухо ахнул, выхватив конверт. Бэкхён выгнул бровь, Лухан улыбнулся шире, а Тэхён подпрыгнул на стуле. Даже Кёнсу отложил книгу. Исин лишь вздохнул, предвидя бурю.