Гордость и предубеждение

В пятничный вечер окна Недерфилд-парка сияли так ярко, что казалось, будто в сельской глуши приземлилась звезда. Экипажи съезжались один за другим. Когда семья Бён вошла в зал, гул голосов на секунду стал тише, а затем вспыхнул с новой силой. — Держитесь прямо, мальчики, — громким шепотом скомандовал Чунмён, расправляя манжеты и хищно сканируя толпу. Его взгляд метался, выискивая хозяев вечера. — Улыбайтесь. И ради всего святого, Тэхён, перестань дергать воротник, ты помнешь кружево. Бэкхён шел чуть позади Лухана, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя внутри него все кипело от любопытства и легкого скепсиса. Он был одет в светлый, кремовый костюм с нежно-зеленой вышивкой на жилете, что идеально подчеркивало свежие ноты его природного запаха. Лухан же в своем небесно-голубом наряде выглядел настолько безупречно, что окружающие альфы невольно расступались, провожая его взглядами, полными немого обожания. — А вот и он! — выдохнул Чунмён, сжимая локоть Исина так, что тот едва заметно поморщился. В центр зала вошел О Сехун. В вечернем свете он казался еще более привлекательным: черный фрак сидел на нем безупречно, а на лице играла широкая, искренняя улыбка. Он приветствовал гостей с такой радушной простотой, словно знал их всю жизнь. Но взгляды большинства устремились не на него. За плечом Сехуна, возвышаясь над толпой, стоял Пак Чанёль, в блеске бального зала, он выглядел пугающе величественным. Черный бархат его сюртука поглощал свет, белоснежный платок казался вырезанным из мрамора, а лицо не выражало ровным счетом ничего, кроме скучающего высокомерия. По залу прошел шелест: — Десять тысяч в год… — Владеет половиной севера… — Говорят, он невероятный гордец… Сехун, заметив вошедших Бёнов, тут же направился к ним, увлекая за собой своего друга, словно буксир, тянущий тяжелый линкор. — Мистер Бён! — радостно воскликнул Сехун, кланяясь Исину и Чунмёну, но его взгляд тут же соскользнул на Лухана. На мгновение он, казалось, забыл, как дышать. — Я так рад, что вы почтили нас своим присутствием. Позвольте представить вам моего друга, мистера Пак Чанёля. Чанёль едва заметно наклонил голову. Его взгляд скользнул по лицам присутствующих, не задерживаясь ни на ком дольше секунды. Это было вежливо, но в этой вежливости сквозило такое безразличие, что Бэкхён почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения. «Он смотрит на нас, как на мебель, которую забыли вытереть от пыли», — подумал он. Когда грянула музыка, Сехун, не теряя времени, пригласил Лухана на первый танец. Это был триумф и Чунмён сиял так ярко, что мог бы заменить собой одну из люстр. Бэкхён же остался стоять у стены, наблюдая за танцующими. Альф в зале было меньше, чем омег, и он, не испытывая особого желания кружиться с кем попало, решил переждать этот сет. Он прислонился к колонне, постукивая носком туфли в такт музыке, когда заметил неподалеку Чанёля. Тот не танцевал. Он стоял, заложив руки за спину, и с выражением вселенской скуки наблюдал за залом. Он был здесь только из чувства долга перед другом, и этот долг начинал тяготить. Вокруг него образовалась небольшая зона отчуждения — никто не решался подойти. Однако для О Сехуна этот вечер стал моментом упоительного открытия. Он танцевал уже второй танец с Луханом, и то, с какой грацией этот омега двигался в фигурах кадрили, заставляло Сехуна забыть о скуке, которую он обычно испытывал на провинциальных приемах. Лухан не пытался угодить; в его мягкой улыбке и спокойном взгляде читалось достоинство, которое нельзя купить ни за какие деньги. Сехун чувствовал себя очарованным исследователем, нашедшим редкий цветок среди полевой травы. Когда музыка смолкла и Сехун, сияющий и оживленный, подошел к Чанелю, он лишь плотнее сжал губы. — Чанёль! — воскликнул он, вытирая лоб платком. — Это невыносимо! Ты должен танцевать. Мне больно видеть, как ты стоишь здесь один, словно статуя Командора. Бэкхён, оказавшийся по воле случая совсем рядом, у колонны, ожидая, пока освободится место у карточного стола, невольно навострил уши. — Я не намерен танцевать, — низкий голос Чанёля звучал глухо и твердо. — Ты знаешь, как я ненавижу это занятие, если только не знаком с партнером лично. А в этом собрании я не вижу никого, с кем мне не было бы в тягость выйти в круг. Твой омега — единственный в зале, на кого приятно смотреть, с этим я не спорю. — Он — само совершенство! — с жаром согласился Сехун. — Но посмотри, прямо за тобой сидит один из его братьев. Очень милый, и, я уверен, весьма приятный в общении. Позволь мне представить тебя. Сехун кивнул в сторону Бэкхёна. И в ту же секунду он почувствовал этот взгляд — тяжелый, оценивающий, лишенный даже тени вежливости. Но вместо того, чтобы смутиться или отвести глаза, он спокойно встретил его. Он видел, как Чанёль смотрит на него. Видел, как взгляд альфы скользнул по его лицу и задержался ровно на секунду дольше, чем требовало простое безразличие, но недостаточно долго для интереса. — Какой из них? — спросил он, и хотя голос был тихим, Бэкхён услышал каждое слово. — Этот? Что ж… он вполне сносен. Но не настолько хорош, чтобы искушать меня. Сейчас я не в том настроении, чтобы оказывать внимание омегам, которыми пренебрегли другие альфы. Возвращайся к своему партнеру, Сехун, и наслаждайся его улыбками, и не трать своё время на пустые разговоры. Слова упали тяжело, но Бэкхён не вздрогнул. На мгновение внутри него действительно шевельнулась обида — острая, горячая игла уязвленного самолюбия. Но Бэкхён, обладавший живым умом и редкой способностью видеть комичное даже в неприятном, быстро подавил этот порыв. Злиться на человека, который видит мир только через призму собственного величия, было бы слишком большой честью для этого человека. «Сносен», — мысленно повторил он, пробуя слово на вкус. В этом была какая-то горькая ирония. Он не позволил своему запаху измениться ни на йоту; его феромоны остались надежно скрыты, как и подобает воспитанному омеге. Лишь уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Он смотрел в спину удаляющемуся Чанёлю не как жертва, а как наблюдатель, который только что сделал любопытное открытие: «Значит, вот какова цена хваленому столичному воспитанию. Десять тысяч в год и ни гроша такта». Когда к нему подошли Кёнсу и Лухан, сияющий после танца, Бэкхён уже вернул себе обычную легкость. В его глазах плясали озорные искры — не злости, но понимания. — Ну как тебе вечер, Бэкхён? — спросил Лухан, все еще немного запыхавшийся. — Мистер О — само очарование, не правда ли? — Безусловно, — ответил Бэкхён с легкой улыбкой. — У мистера О есть редкий дар — нравиться людям. Чего, к сожалению, нельзя сказать о его друге. Кёнсу, поправив очки, вопросительно взглянул на него. — Ты говорил с ним? — О нет, зачем же слова, — Бэкхён тихо рассмеялся, и в этом смехе не было истерики, только тонкая насмешка над ситуацией. — Я получил исчерпывающую характеристику, даже не открыв рта. Мистер Пак, этот столп общества, нашел меня всего лишь «сносным». И недостаточно достойным, чтобы утруждать себя знакомством. — Он так и сказал? — Лухан округлил глаза, его лицо вытянулось от возмущения за брата. — Какая грубость! — Какая честность, — поправил его Бэкхён, беря бокал с пуншем. — Не стоит дуть губы, Лухан. Это даже забавно. Он спас меня от необходимости искать темы для разговора с человеком, который, очевидно, считает молчание своим лучшим даром миру. — Ты слишком добр к нему, — сухо заметил Кёнсу, бросив неодобрительный взгляд в сторону высокой фигуры Чанёля. — Гордость — это порок, который трудно простить. — Я бы с легкостью простил ему его гордость, — спокойно ответил Бэкхён, глядя поверх бокала на зал, где кружились пары, — если бы он не задел мою. Но не волнуйся. Моя гордость достаточно крепка, чтобы пережить мнение человека, который решил, что весь мир — это лишь декорация к его скуке. Бал продолжался, музыка гремела, но между двумя фигурами в разных концах зала — смеющимся Бэкхёном и мрачным Чанёлем — натянулась невидимая, но прочная нить первой, настоящей неприязни. ~ Путь домой в экипаже Бёнов проходил под аккомпанемент неумолкающего голоса Сухо. Колеса подпрыгивали на неровностях ночной дороги, но даже тряска не могла сбить старшего омегу с мысли. Он сидел напротив Исина, обмахиваясь веером, хотя ночной воздух был довольно свеж, и его лицо в полумраке кареты светилось торжеством. — Два раза! — восклицал он, загибая пальцы в перчатках. — Мистер О танцевал с Луханом два раза! Вы понимаете, что это значит, мой дорогой? Первый танец — это вежливость, но второй — это уже заявление!А потом он спросил, любим ли мы прогулки к озеру. Определенно, он намерен нанести визит. Исин, прикрыв глаза, казалось, дремал в углу, но уголок его губ едва заметно дернулся. — Если он намерен нанести визит, надеюсь, он привезет с собой тишину, — пробормотал он. — Иначе я начну жалеть, что у Недерфилда появился хозяин. Лухан сидел тихо, глядя в темное окно. На его губах застыла мягкая, мечтательная полуулыбка, а руки спокойно лежали на коленях. Он не участвовал в обсуждении, но вся его поза — расслабленные плечи, чуть склоненная голова — выдавала человека, который бережно хранит в памяти каждое сказанное ему слово. Бэкхён же, сидевший рядом с Кёнсу, был бодр и насмешлив. Он не выглядел ни уставшим, ни расстроенным. Напротив, в нем проснулась та деятельная энергия, которая всегда появлялась у него в моменты интеллектуального вызова. — А что насчет его друга? — не унимался Сухо, чье настроение резко менялось, стоило речи зайти о высоком госте. — Какая невоспитанность! Какая напыщенность! Ходил по залу, словно боялся, что мы испачкаем его взгляд своим присутствием. Я слышал, как он отказался танцевать с кем бы то ни было! Бедный Бэкхён, — он сокрушенно покачал головой. — Угораздило же тебя попасться ему на глаза в тот момент. — Не стоит переживать, папа, — голос Бэкхёна прозвучал легко и сухо. — Мое самолюбие не пострадало, ибо для того, чтобы оно пострадало, мне должно быть важно мнение этого джентльмена. А поскольку его манеры оставляют желать лучшего, я нахожу ситуацию скорее комичной. Кёнсу поправил очки, блеснувшие в свете проплывающего мимо фонаря. — Гордость мистера Пака очевидна, — заметил он тоном лектора. — Однако, возможно, у него есть на то основания. Человек с его положением и связями имеет право на некоторую... дистанцию. — Дистанция — это одно, Кёнсу, — парировал Бэкхён, глядя на брата с веселым прищуром. — А откровенное пренебрежение — совсем другое. Он вел себя так, будто оказывает услугу паркету, ступая по нему. Я вполне доволен тем, что остался для него лишь «сносным». Это избавляет меня от необходимости выслушивать его высокопарное молчание. Бэкхён откинулся на спинку сиденья. В его словах не было горечи — только трезвая, холодная оценка. Он уже составил портрет Пак Чанёля, повесил его в галерее своего разума под табличкой «Неприятные, но безопасные снобы» и не собирался менять экспозицию. ~ В то же самое время в гостиной Недерфилда царила иная атмосфера. Оставшись одни, два друга наконец позволили себе некоторую вольность: сюртуки были расстегнуты, шейные платки ослаблены. На столике между креслами стоял графин с бренди. Здесь, за закрытыми дверями, строгий контроль над феромонами чуть ослаб, и комната наполнилась смесью запахов: усталого, но довольного сандала от Сехуна и тяжелой, мрачной хвои от Чанёля. Сехун расхаживал по ковру, не в силах усидеть на месте. — Я никогда не встречал более приятного общества! — говорил он с жаром. — Какая легкость, какая открытость! Никакой чопорности, никаких масок. А этот старший омега, Лухан... Чанёль, ты должен признать, он — ангел. Я не видел существа более совершенного. Чанёль сидел в глубоком кресле, вытянув длинные ноги к камину. Он вертел в руках бокал, глядя на янтарную жидкость с выражением глубокого скепсиса. — Он улыбается слишком много, — ровно произнес Чанёль. — Но я готов признать: он действительно красив. Пожалуй, единственный в этой семье, кто не вызывает желания немедленно покинуть комнату. — Ты слишком строг! — рассмеялся Сехун, останавливаясь перед другом. — Признайся, тебе просто нравится быть критиком. — Я привык видеть вещи такими, какие они есть, — Чанёль поднял на него тяжелый взгляд. — Твой «ангел» действительно мил, хотя и слишком сдержан в проявлении чувств — порой непонятно, вежливость это или симпатия. Но его родня... — Чанёль поморщился, словно от зубной боли. — Отец, который, кажется, вообще забыл, где находится. Мать — или кто там у них этот шумный омега? — чье поведение граничит с балаганом. Он говорит так громко, что слышно в соседнем графстве. Сехун махнул рукой, отгоняя эти слова как назойливую муху. — Это провинциальная непосредственность, не более. — Это отсутствие воспитания, Сехун, — отрезал Чанёль. — И это то, что тянет любого, кто с ними свяжется, на дно. Он сделал глоток бренди, и его мысли на мгновение вернулись к другому брату. К тому, что сидел у колонны. К тем темным глазам, в которых вместо ожидаемого почтения или испуга он прочитал насмешливый вызов. Это было... необычно. Неприятно, безусловно, но необычно. — А тот второй? — вдруг спросил Сехун, хитро прищурившись. — Тот, которого ты так жестоко отверг. Бэкхён. Мне показалось, у него на редкость выразительные глаза. Чанёль фыркнул, ставя бокал на стол с чуть большей силой, чем требовалось. — Слишком острый взгляд, — холодно отозвался он. — И в нем слишком много дерзости для человека его положения. Он явно считает себя умнее окружающих, что в сочетании с его происхождением выглядит нелепо. Он встал, давая понять, что разговор окончен. Его решение было принято, его мнение — сформировано и отлито в бронзе. Для Пак Чанёля мир был четко разделен на тех, кто достоин его круга, и всех остальных. И семейство Бён, со всем их шумом, бедностью и дерзкими взглядами, определенно оставалось за чертой. — Спокойной ночи, Сехун, — бросил он, направляясь к дверям. — Надеюсь, завтра твоя восторженность уляжется, и мы сможем заняться делами поместья, а не обсуждением местных омег. Сехун лишь улыбнулся ему вслед, качая головой. Он знал друга слишком давно и понимал: переубеждать Чанёля словами бесполезно. Только время могло сточить этот камень. ~ Спустя неделю общество вновь собралось, на этот раз в более скромной, но уютной гостиной поместья семьи Ким. Здесь не было того блеска, что в Недерфилде: свечей жгли меньше, мебель была проще, а вместо оркестра за фортепиано сидела одна из дочерей хозяина. Но атмосфера была куда более расслабленной. О Сехун, верный своему слову, почти не отходил от Лухана. Он сидел рядом с ним на низком диване, и их тихий разговор был скрыт от посторонних ушей общим гулом голосов. Лухан слушал внимательно, с той мягкой, безупречной улыбкой, которая никогда не сходила с его лица, но в его позе — сложенные руки, чуть опущенная голова — было столько скромности, что постороннему наблюдателю было трудно понять: влюблен ли он, или просто вежлив. За этим наблюдал не только весь зал, но и Минсок — старый друг семьи Бён, рассудительный бета из семьи Ким. — Твой брат ведет опасную игру, — тихо заметил Минсок, подойдя к Бэкхёну, который стоял у окна с чашкой чая. — Игру? — переспросил Бэкхён, проследив за взглядом друга. — Он просто скромен. Лухан не из тех, кто выставляет чувства напоказ. — В этом и проблема, — Минсок поправил манжет. — Если он будет скрывать свои чувства от альфы так же тщательно, как от остальных, он рискует упустить его. Сехун богат и влюблен, но альфы глупы, в особенности когда дело касается намеков. Им нужно видеть поощрение. Бэкхён лишь усмехнулся, покачав головой. — Лухан знает, что делает. К тому же, они знакомы всего неделю. Пока они говорили, в другом конце комнаты Пак Чанёль стоял, прислонившись к каминной полке. В отличие от Сехуна, он не пытался ни с кем сблизиться. Его поза была закрытой, сюртук застегнут на все пуговицы, перчатки не сняты. Он казался бурей, возвышающийся над морем провинциальной суеты. Однако его глаза жили своей жизнью. Он не смотрел на хозяев дома. Он не смотрел на Сехуна. Его тяжелый, темный взгляд раз за разом возвращался к фигуре у окна. Чанёль был в замешательстве. В тот первый вечер он с легкостью отмахнулся от Бэкхёна, как от чего-то незначительного. Но сегодня, наблюдая за ним со стороны, он ловил себя на странном, почти раздражающем открытии. В лице этого омеги не было классической правильности, но оно было поразительно живым. Когда Бэкхён спорил с Минсоком, его глаза вспыхивали темным, остроумным огнем, а мимика была такой быстрой и озорной, что от него невозможно было отвести взгляд. Бэкхён, почувствовав на себе этот пристальный взор, резко взглянув на виновника своего покоя. Их глаза встретились через всю комнату. Чанёль не отвернулся сразу, как требовал этикет. Он выдержал паузу, прежде чем медленно перевести взгляд на огонь в камине. Бэкхён же фыркнул и повернулся обратно к Минсоку. — Ты посмотри на него, — прошептал он, едва шевеля губами. — Пак Чанёль снова сверлит меня взглядом. Видимо, ищет новые изъяны, чтобы потом развлечь Сехуна рассказом о том, как ужасно я держу чашку. — А может, ты ему нравишься? — предположил Минсок с легкой улыбкой. — Нравлюсь? — Бэкхён едва не поперхнулся чаем. — Минсок, ты бредишь. Он поглядывает на меня лишь для того, чтобы убедиться, что его решение пренебречь мной было верным. Я для него — ходячее нарушение столичных норм. В этот момент к ним подошел хозяин дома, господин Ким — добродушный, но чересчур суетливый старик, который обожал сводить людей, совершенно не чувствуя их настроения. — Мой дорогой Бэкхён! — воскликнул он. — Почему вы не танцуете? Молодежь должна развлекаться! О, мистер Пак! — он заметил Чанёля, который имел неосторожность подойти чуть ближе. — Идите к нам! Мы как раз говорим о том, что танцы — это высшая форма проявления чувств. Чанёль медленно повернулся. Его взгляд, тяжелый и скучающий, скользнул по суетливому старику и остановился на Бэкхёне. — Чувств? — переспросил он, и в его голосе сквозила прохладная ирония. — Я всегда полагал, что танцы в светском обществе — это скорее форма вежливого принуждения. Способ занять людей, которым нечего сказать друг другу. — Какая суровая оценка, — тут же отозвался Бэкхён. Он стоял расслабленно, с чашкой чая в руке, но его глаза смотрели на Чанёля прямо и остро. — Вы хотите сказать, сэр, что любой, кто выходит в круг, признается в собственной пустоте? — Я хочу сказать, — Чанёль сделал шаг ближе, принимая вызов, — что в большинстве случаев это лишь утомительный ритуал. Люди кружатся, улыбаются, делают вид, что им весело, хотя на самом деле они лишь ждут конца мелодии. Это лицемерие, положенное на музыку. — А, понимаю, — Бэкхён чуть склонил голову, и на его губах заиграла тонкая, едва уловимая улыбка. — Вам претит лицемерие. Вы, должно быть, предпочитаете честность во всем. Даже если эта честность граничит с жестокостью. — Жестокость лучше, чем ложная любезность, — парировал Чанёль. — Возможно, — мягко согласился Бэкхён, глядя на него из-под ресниц. — Но согласитесь, мистер Пак: танцы имеют одно неоспоримое преимущество. Они позволяют партнерам находиться рядом, не произнося ни слова. Для тех, кто считает окружающее общество… скажем так, недостаточно изысканным для беседы, это должно быть спасением. Это был удар шпагой. Изящный, точный укол. Бэкхён ясно дал понять: «Я знаю, что вы считаете нас ниже себя, так почему бы вам просто не помолчать в танце?» Чанёль замер. Он не ожидал такой проницательности. Вместо провинциальной простоты он наткнулся на ум, равный своему. Впервые за вечер его скука треснула, уступая место чему-то похожему на азарт. Господин Ким, разумеется, не понял ни слова из этого подтекста. — Вот именно! Спасение! — радостно подхватил он. — Мистер Пак, это знак! Вы просто обязаны пригласить мистера Бёна. Я уверен, он танцует превосходно! Чанёль смотрел на Бэкхёна. В этом омеге было что-то раздражающе притягательное — то, как он держал спину, как искорки света плясали в его темных глазах, полных насмешки. — Вы правы, — вдруг произнес Чанёль. Это прозвучало тихо, но отчетливо. Он протянул руку — жест, который удивил его самого не меньше, чем окружающих. Белая перчатка замерла в воздухе, ожидая. — Мистер Бён, — его голос стал ниже, бархатнее. — Раз уж вы находите в этом занятии скрытый смысл, возможно, вы продемонстрируете его мне? Бэкхён посмотрел на протянутую руку. Затем медленно поднял взгляд на лицо Чанёля. — Ваше предложение крайне лестно, сэр, — произнес он с безупречной вежливостью. — Но я вынужден отказаться. Рука Чанёля не дрогнула, но его брови едва заметно сошлись на переносице. — Отказаться? — Видите ли, — Бэкхён улыбнулся, но эта улыбка не коснулась глаз. — Я слишком уважаю ваши принципы, мистер Пак. Я бы не хотел принуждать вас к ритуалу, который вы находите лицемерным. К тому же… — он сделал паузу, намеренно понизив голос, — я боюсь, что мой танец окажется всего лишь сносным. А я не смею предлагать вам ничего, кроме совершенства, к которому вы так привыкли. Он коротко, изящно поклонился и, развернувшись, отошел к окну, где его ждал ошарашенный Минсок. Чанёль остался стоять один. К нему тут же подплыла сестра Сехуна, которая наблюдала за сценой с другого конца комнаты. — Какая дерзость, — прошипела она, обмахиваясь веером. — Эти провинциальные омеги совершенно не знают своего места. Вы, должно быть, в ярости, Чанёль? Чанёль перевел взгляд на Бэкхёна, который в другом углу комнаты уже смеялся над чем-то с Минсоком, выглядя абсолютно беззаботным. — В ярости? — переспросил Чанёль задумчиво. — Нет. Я размышляю. — О чем же? О том, как скучен этот вечер? — О том, — медленно произнес Чанёль, не сводя глаз с профиля Бэкхёна, — какое большое удовольствие могут доставить пара прекрасных глаз на лице хорошенького омеги. Даже если этот омега только что отказал мне в танце. Он развернулся и ушел, оставив собеседницу в полном недоумении, а в воздухе — едва уловимый, на секунду прорвавшийся сквозь контроль, запах горящей сосны и озона. Запах альфы, чей безупречный, ледяной покой был безнадежно нарушен.