Из-за тебя

      Когда Птица видит запястья Серёжи, испещрённые десятками шрамов, он не даёт спрятать руку. Он дёргает её на себя, притягивает ближе, и Разумовский едва заметно стонет от боли, опускает голову, так что рыжие волосы скрывают голубые глаза.       Шрамы разные: большие и маленькие, старые и новые; проступающие бусинками на изрезанной коже, глубокие и не очень, аккуратные и рваные, перекрывающие друг друга. Внимательный, холодный взгляд Птицы, кажется, подмечает каждый изъян, и Серёжа делает рывок назад, почти падая, чувствуя себя тряпичной куклой в его руках.       — Олег, — в забытьи срывается с губ, — «Олег… хватит.       Но в ответ получает сильные руки, отбрасывающие его на диван. Сверху, как тень, нависает знакомый силуэт, в глазах которого — чужая пустота и темень. Пальцы Птицы не утешают. Изучают, распахивая шёлковый халат, находят всё новые и новые раны — на плечах, на рёбрах. Каждое прикосновение жжёт, как спирт на свежих порезах. Серёжа жмурится, пытается отдаться фантазии целиком. Это Олег, родной, тёплый, плохого не сделает, не осудит. Но требовательные губы вжимаются в длинный рубец на ключице, будто пытаясь его стереть, и оставляют жалящий засос. Больно до белых искр перед глазами.       — Зачем? — шипит Птица, и звучит это жёстко, обвинительно.       Нет, Олег бы так не сделал. Он бы обнял. Сочувственно, осторожно. Он бы вложил в молчание весь свой немой ужас и обиду, и Серёжа бы понял.       — Не знаю, — вторят ему губы Разумовского, — Не знаю, правда. Отпусти, Олег, не смешно уже.       «Это всё из-за тебя, — тонет в его сознании, облицованном разбитым зеркалом, — ты ушел, оставил, умер, хотя обещал, обещал!».       Птица вдыхает глубже, пробует на вкус эту мысль, которую прекрасно чувствует и слышит, и резко отстраняется.       — Серый, ты ж не школьница влюблённая, — усмехается он безрадостно, отбрасывая его руку. — Ты, Сергей Разумовский, восходящая звезда, известный человек… гений. Миллиардер. Чего ж ты дело до конца не довёл? Духа не хватило даже на то, чтобы прикончить себя, а, Серёж?       А вот «Серёж» в конце получается почти-Олегово, ласково, пусть и фальшиво до звона в ушах. По спине пробегают мурашки, вырываясь наружу новым потоком слёз.       — Олег…       «О-л-е-г» — слово, четыре буквы. Просто набор звуков, рождающий нечто сильное, согревающее, уютное. Такой же потерянный мальчик, который быстрым движением вытирал кровь после драки и бережно прикладывал лёд к синякам. Олег был синонимом к слову «навсегда».       Но когда вместе со смыслом жизни исчезло и это слово, маленький ребёнок внутри Серёжи испугался и взялся за лезвие. Порезы стали его алкоголем, таблетками и наркотиком. Тем, во что можно укутаться и забыться.       — Очень хорошая тактика, Серёж, — цедил Птица, откинувшись на диване и рассматривая друга с презрением. — Сделать больно себе, чтобы сделать больно мне.       — П-прости, — прошептал Разумовский, осторожно приподнимаясь, словно ему на самом деле нужно было разрешение, чтобы приблизиться. — Олег, прости, я понимаю твои чувства.       Птица сидел холодно, отстранённо. Ему не нравилось это имя. Не нравилось, как оно, спадая с губ Серёжи, проникало в самые отдалённые части сознания, наполняя его жизнь поддельным смыслом. Он, Птица, был тем, кто ложился рядом в кошмарах, спасал из них же. Мазохист ли он, если так отчаянно пытается добиться любви? Всё-таки доверие, нежность — это Серёжа припас для Олега. Страх, боль, мурашки, страдания, муки совести — для Птицы.       Смотрите, не перепутайте.       — Знаешь? — наконец развернулся Птица к уставшему Разумовскому. — Серёж, я никогда не творил со своим телом то, что ты творишь со своим. Разве можешь ты понять мои чувства?       Разумовский хотел возразить, тот уход в армию, боевые действия — удар посильнее парочки (десятков) порезов. Но понял, какую испытал бы боль, если бы Олег перенял эту негативную привычку. Наверное, они бы вместе пошли к психологу. Или, как подсказывало сознание, сразу к психиатру, чтобы услышать: «Никакого Олега здесь нет и не было никогда».       Птица вновь взял его руку, небрежно рассматривая, читая шрамы, будто шрифт Брайля Его пальцы, холодные и точные, скользили по запястью, останавливаясь на каждой неровности. Серёжа дернулся, пытаясь вырваться. Неприятно, жжётся. Но железная хватка только усилилась. В глазах потемнело. Глубокие, светлые полосы, мелкие, почти сросшиеся линии. Отчаянье оставило кровавый след на худом бледном теле. Лицо Птицы исказила гримаса — отвращение, ревности, ненависти к покинувшему их Олегу. Серёженьку ранил. Как посмел?       — Олег, — выдохнул Разумовский, и имя прозвучало молитвой в пустом церковном зале.       Но в ответ — только ледяная тишина. Птица притянул его запястье к своему лицу, и Серёжа почувствовал тепло дыхания на тонкой, изрезанной коже. А потом — вновь прикосновение губ. Вновь мука. Кончик языка, шершавый и влажный, провёл по самой свежей, чуть затянувшейся линии. Солёно-медный привкус крови, смешанный с запахом антисептика, заполнил пространство между ними.       — Этот, — прошептал он. — Откуда?       Серёжа закрыл глаза.       — Не помню.       Птица оставил отпечаток зубов на израненном запястье, заставив Разумовского задрожать от боли и ядовитых мурашек. Затем руку вновь отбросили, и губы скользили по ребрам. Язык облизывал ещё одну старую рану. Серёжа вздрогнул всем телом, из его горла вырвался сдавленный стон.       — Этого ты хотел? Внимания? Я бы мог взять тебя и без порезов.       Ответом послужило тихое мычание сквозь крепко сжатые губы. Рыжие волосы рассыпались по подушке дивана, руки не знали, куда деться. Птица не останавливался. Он двигался ниже, к следующему шраму. Каждый он встречал губами и языком, присваивая себе боль. Он зализывал раны, как дикий зверь, отчаявшийся от собственного бессилия.       Серёжа лежал молча, периодически крупно вздрагивая, словно от панической атаки. Сквозь закрытые веки он чувствовал горячие прикосновения, слышал тяжёлое, прерывистое дыхание Птицы над собой. Когда губы нашли тонкую, почти невидимую линию на внутренней стороне бедра, совсем рядом с пахом, Серёжа резко вдохнул. Его измождённое тело жаждало тепла, объятий, простых человеческих касаний любимого мужчины, и Птица решил не мучить холодом. Стянул с него трусы, затем расстегнул пряжку ремня на своих брюках.       — Хочешь грубо, Серёжа? — шёпот коснулся покрасневшего уха, — зачем такому мазохисту смазка?       — Нет! — слабые руки попытались оттолкнуть, — не надо так.       Птица поймал его запястья в одну руку, легко прижал над головой. Хватка была железной и безжалостной. Старые шрамы натягивались, напоминая о себе. Он смотрел в глаза Серёже, и в его взгляде не было ни капли сострадания. Была только непроглядная тьма, в которой плескались обида и ярость.       — «Нет»? — повторил он тихо, насмешливо. — А ты спрашивал, хочу ли я видеть это каждый раз? Хочу ли я каждый раз думать, что одна из этих линий станет последней, и я приду, а ты уже будешь мёртв? — Он наклонился так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Мой член всяко лучше лезвия.       Серёжа забился под ним, чувствуя, как от этой картины — холодного, бездыханного тела — по спине побежал леденящий озноб. Он ненавидел себя за то, что заставлял Олега думать о таком. Но физический ужас перед болью, которую сулила сухость, был сильнее.       — Олег, — его голос сорвался на шепот, полный мольбы и паники. — Пожалуйста. Не так. Я… я не могу. Это будет слишком… по-настоящему больно.       Последние слова висели в воздухе горькой иронией. «По-настоящему». Как будто всё остальное было ненастоящим. Как будто шрамы были нарисованы карандашами, как будто старые рисунки из детского дома.              Птица замер над ним, все еще сжимая запястья. Его дыхание, горячее и тяжелое, обжигало губы Серёжи.       — А что, по-твоему, настоящее, Серёж? — Он намеренно медленно, с нажимом, провел головкой члена между ягодиц, вызывая новый, предвосхищающий спазм. — Это? Или вот это? — Он снова опустил голову и провел языком по тонкому, рваному рубцу на боку.              Серёжа вздрогнул, и слезы снова выступили на глазах, но на этот раз от бессилия. Он был полностью в его власти, и они оба это знали.        — Олег, пожалуйста, — выдавил он, отворачиваясь. Стыд пожирал его изнутри. — Ты же не хочешь, чтобы я просто лежал и терпел? Это неправильно, так нельзя… Птица и правда ценил его отклик — стоны, дрожь, слезы наслаждения, протяжный скулёж на быстрых толчках в конце — хотя Серёжа явно имел в виду не извращённые желания его второй личности.       Молчание растянулось. Он с силой отпустил его запястья — на коже остались красные, быстро синеющие следы от пальцев — и резко откинулся, встал с дивана. Серёжа, освобожденный, инстинктивно свернулся калачиком, прикрываясь пледом. Он слышал, как Птица шарит в ящике стола. Звук был невероятно громким в тишине. Потом шаги вернулись. Он сел на кровать, в его руке был тюбик. Прозрачный гель коснулся ладоней. Серёжа невольно сглотнул, наблюдая за этими практичными, безэмоциональными движениями.       Холод прикосновения заставил его напрячься. Пальцы Птицы работали быстро, грубо, без прелюдий или заботы, просто выполняя техническую часть подготовки. Это было неприятно, но лучше, чем если бы он просто вошел на сухую. Серёжа выпросил поблажку, но не нежность. Не любовь.       Когда Птица вошел, боль все равно была. Острая, жгучая. Она растягивала, давила изнутри, медленно заполняя собой все пространство. Серёжа вскрикнул, вцепившись в кожу Олеговой спины, проходясь подушечками пальцев по старым шрамам от ножей и осколков с войны.       Движения Птицы не стали мягче. Они были такими же яростными, порывистыми, будто он пытался через эту новую, более глубокую связь выдрать из Серёжи тот самый ответ на вопрос «Зачем?». Но теперь, без сковывающего страха перед физическим разрывом, боль начала странным образом меняться. Она смешивалась с навязчивым, предательским чувством заполненности, с жаром, который разливался от возбуждающих толчков по простате.       Серёжа задыхался. Его стоны уже не были чистыми стонами боли. В них прорывалось другое — хриплое, извращённое, жаждущее. Он ненавидел свое тело за отклик, за то, что даже в этом чёртовом унижении, оно могло найти искру чего-то, что походило на настоящее наслаждение. Хотя ужасно хотелось поцелуев, заботы, милых слов, похвалы, которую Олег каждый раз шептал, чтобы избавить от тревоги. В сознании вспыхивали прошлые фразы: «Ты умница, Серёжа, такой красивый. Поцелуй меня, вот так, да, умница».       Птица прижал его сильнее к дивану, губы нашли ухо Серёжи:       — Вот видишь, ты даже в этом находишь удовольствие. Тебе хорошо. Такой твёрдый. Мне тронуть здесь?       Серёжа ничего не ответил. Он укусил собственную губу до крови, пытаясь заглушить стон, который рвался наружу, когда рука Олега накрыла головку и провела пару раз вверх и вниз. Движения становились всё быстрее и быстрее, и сдерживать звуки уже не получалось. Пожалуйста, пожалуйста, хоть одно хорошее слово, Олег…       — Любимый, — сжалился Птица, повторяя ласковые интонации с поразительной точностью, — мой любимый Серёженька.       Разумовский кончил с таким чувством, будто его вывернули наизнанку. Его тело обмякло, но Птица не останавливался, продолжая двигаться, пока его собственное напряжение не разрешилось тихим, похожим на стон выдохом где-то в районе его шеи. Серёжа лежал на диване, чувствуя, как медленно стекает по его бедру уже не только смазка, но и что-то теплое, липкое. Шрамы на запястьях, где были следы от зубов и пальцев, пульсировали в такт сердцебиению. Он поднял руку, посмотрел на них при тусклом свете. Они все еще были там. Ни один поцелуй, ни одна грубость не стерли их.       Этот вернувшийся с войны Олег — блеклая тень той заботы, которую проявлял старый друг. Он копировал движения, стирая их смысл. Его рука легла на взъерошенные рыжие волосы, пальцы скользнули по влажным прядям, но жест был механическим, как будто он забыл, зачем это делал.       — Не бери больше в руки лезвие, — прошептал он, и голос звучал чужим, заученным, как плохая реплика из чужого сценария. — Не выводи меня.       — Прости, — выдохнул Разумовский, прижимаясь лбом к его холодному плечу, в поисках хоть какого-то утешения, хоть намека на ту самую защиту.       В ответ — лишь равномерное, чуть слишком громкое дыхание. Птица не обнял его. Не оттолкнул. Он просто лежал, глядя в потолок, его тело было рядом, но присутствие — где-то очень далеко.       Парадокс.       Вся их жизнь— чёртов парадокс.