Разве хорошо это всегда нормально?

Дверь захлопнулась, отрезав Клайда от того, что он натворил. Но тишина в коридоре была громче любого крика. Дойдя до комнаты, парень упёрся лбом в шершавую штукатурку стены, и его вывернуло. Не остатками ужина, нет. Желчью и кислотой стыда. Он стоял согнувшись и трясясь. В горле ком, который не проглотить и не вырвать. В носу стоял запах пыли и крови и ещё какой-то чужой, но успевший стать близким. В голове невольно всплывали моменты, когда он приносил пленнику еду, каждый раз ощущая этот запах. На чужой коже. На той коже, которую он знал наизусть, к которой мечтал прикасаться иначе. Совершенно иначе. Кирилл смотрел на свои руки. Сильные, с выступающими венами. Руки, которые должны были обнимать, заботиться, защищать. На костяшках - ссадины, как у уличного гопника. И на пальцах засохшие капли крови. Его крови. - Нет.. - выдохнул он, и это было не слово, а стон. - Нет, нет, нет… Любовь. Всё началось с неё. Со всепоглащающего чувства, которое заполняло грудь теплом каждый раз, когда они общались. С тихого восторга от его смеха. С боли, когда тот говорил о других. Клайд воровал моменты: случайное прикосновение к плечу, взгляды через вебку в дискорде. Мечтал. Строил в голове целые вселенные, где они были вместе. Где тот наконец видел его. Не как друга. Как воздух. Как необходимость. Как любовь. Он хотел дарить счастье. Беречь от всего плохого в этом жестоком, неразборчивом мире. Создать для них двоих идеальный, безопасный мирок. Ради этого он всё и затеял. Не чтобы причинить боль. Никогда. Чтобы спасти. От одиночества, от неверных людей, от жизни, которая ранила его уже достаточно. Он хотел быть его щитом. Его солнцем. Его всем. А вместо этого… Память ударила, не давая отдышаться: свист ремня, глухой, влажный звук удара по телу, сдавленный, захлебнувшийся вдох. Звук, от которого сжималось сердце. Звук боли, которую причинил он сам. Кирилл зажмурился, но картинка стала ярче. Глаза. В последний момент, сквозь пелену шока, в них не было ненависти к незнакомцу. В них было узнавание. И немой, разбивающий на осколки вопрос: "Ты?" -Я же люблю тебя, - прошептал Клайд в темноту коридора, и голос его треснул. - Я так тебя люблю… Зачем… зачем я это сделал? Это был главный, чудовищный парадокс. Любовь, которая должна была строить, - уничтожала. Которая должна была лечить, - калечила. Которая должна была сделать его ангелом-хранителем, - превратила в демона с окровавленными кулаками. Он сполз по стене на пол, обхватив голову руками. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из клетки рёбер. В висках стучало: "Монстр. Монстр. Монстр". - Как я мог? Как я мог поднять руку на того, кого боготворил? Чьё дыхание хотел чувствовать на своей коже? Чьи слёзы хотел целовать, а не винить? Мысли понеслись смерчем, каждая острее ножа. "Он теперь будет бояться меня. Каждого моего шага. А я хотел, чтобы он ждал этих шагов. Чтобы сердце его забилось от радости, а не от ужаса. Я хотел нежности. Его добровольного прикосновения. А получил… его кровь на руках. Он мог умереть. От моей "любви". Он мог умереть в одиночестве, в темноте, чувствуя, что последнее, что он видел - это моё лицо, искажённое ненавистью. Ненавистью к нему? Нет. К миру. К себе. К этой невыносимой, всепожирающей любви, которую невозможно было больше держать в себе. Я принёс ему плед. Тот, под которым мы могли бы лежать вместе, смотрели бы кино. Я накрыл бы его, как укрывают спящих детей. Но я его избил. Это… это безумие. Я безумен. Моя любовь — это безумие." Клайд встал, пошатнулся и почти побежал в ванную, к свету, к зеркалу - как будто там он мог найти не себя, а того прежнего, кто просто любил молча и страдал от этого, не причиняя страданий объекту своей любви. Свет ударил в глаза. В зеркале стоял незнакомец. Бледный, с растрёпанными волосами и пылью на лице. В его взгляде не было и следа той нежности, что грела его изнутри все эти годы. Только паника. И вина. Его губы дрогнули. - Я люблю его - сказал Кирилл отражению, ища подтверждения. Отражение молчало. Оно просто смотрело на него глазами садиста. Потому что как ещё можно назвать человека, который сделал это с тем, кого любит? Любовь не оправдывала. Она обвиняла. Она кричала внутри него: "Смотри, во что ты меня превратил! Смотри, что ты сделал во имя меня!" Клайд схватился за раковину, пальцы побелели от напряжения. В груди скрутило так, что он согнулся, хватая ртом воздух. Паническая атака накрыла с новой силой, принеся с собой ледяной пот и ощущение, что сейчас лопнут лёгкие. "Я всё разрушил. Не только его тело. Нашу будущую возможность. Всё. Он никогда не взглянет на меня с любовью. Только со страхом. Или с ненавистью. А я… я не смогу жить без его взгляда. Любого. Любого!" И тогда, в глубине этого ледяного ужаса, родилась новая, отчаянная мысль. Идея спасения. Не для него. Для них. "Я не могу отпустить. Потому что он - смысл. Я не могу убить. Потому что он - жизнь. Значит… я должен всё исправить. Искупить. Каждым своим следующим действием. Каждой секундой. Я буду за ним ухаживать. Лучше, чем кто-либо. Я вылечу каждую царапину. Я узнаю, чего ему не хватает. Я буду говорить с ним. Не как тюремщик. Как… как тот, кто любит. Тот, кто совершил чудовищную ошибку, кто на коленях будет молить о шансе. Я создам для него такой уют здесь, такую безопасность и заботу, что… что боль забудется. Что страх притупится. Он увидит, каким я могу быть. Каким я хотел быть с самого начала. Он увидит мою любовь. Настоящую. Не ту, что кричит и бьёт. А ту, что лечит и греет." Это была новая фантазия. Ещё более больная, ещё более сложная. Но она дышала. Она давала цель. Она превращала его из монстра в служителя. В раба своей любви и своей же вины. Кирилл медленно выпрямился. Взгляд в зеркале был уже другим. Не паническим. Решительным. До жути спокойным. Путь был ясен. Любовь не кончилась. Она просто сменила кожу. Из мечты о взаимности она превратилась в обет служения. В долг, который он будет отдавать всю оставшуюся жизнь. Парень вышел из ванной, прошёл в гостиную. Сегодня он не спустится. Клайд боится увидеть в тех глазах окончательный приговор. Завтра. Завтра он начнёт всё заново. Придёт с завтраком и медикаментами. Будет молча ухаживать. Будет ждать. Ждать, пока в этом взгляде, помимо страха и боли, не проступит хоть капля чего-то другого. Хоть тень понимания. Хоть намёк на то, что его жертва начинает видеть за поступками, пусть уродливыми, безумными, ту самую любовь, которая когда-то сводила его с ума. Кирилл сел на диван, на то самое место, откуда ранее брал плед. Обнял себя, как будто мог обнять того, внизу. И просидел так до самого утра, качаясь между отчаянием и новой, чудовищной надеждой. Его любовь была жива. Она просто истекала кровью. И теперь ей предстояло научиться ходить на костылях вины и заточения.