Разве хорошо это всегда нормально?

Прошло пять дней. Или шесть. Саша перестал считать. Время здесь, в этой комнате, текло иначе - не вязкой, мучительной массой, как в подвале, а мягкими, тёплыми слоями, накладывающимися друг на друга, подобно одеялам на его кровати. Потому что это была уже не его кровать. Их кровать. Санчез просыпался каждое утро в одном и том же положении - уткнувшись носом в плечо Кирилла, рука которого лежала на его спине или на волосах. Это стало ритуалом. Саша больше не думал об этом, не анализировал, не ужасался. Это просто было. Как восход солнца. Как биение сердца. Как дыхание. Повязка всё ещё скрывала его глаза. Он привык. Темнота перестала быть врагом - она стала фоном, на котором ярче проявлялись другие ощущения: тепло чужого тела, мускусный запах кожи, звук дыхания, прикосновения чужих пальцев. Пленник научился видеть Клайда без света. По тому, как тот дышал, он знал, спит тот или просто лежит с открытыми глазами. По тому, как двигалась кровать, он понимал, что Кирилл встаёт или садится. По едва уловимому изменению запаха он чувствовал его настроение: усталость, тревогу, спокойствие. Болезнь отступила не сразу. Она уходила медленно, цепляясь за тело, как нежеланный гость, которого приходится выпроваживать силой. Первые два дня Саша ещё просыпался в липком поту, с головной болью и ломотой в костях. Кирилл тут же оказывался рядом - приносил воду, менял компрессы, кормил с ложки бульоном, который сам варил на кухне. Его руки - такие сильные, такие страшные когда-то - теперь были для Саши единственным якорем в этом странном, новом мире. Когда они касались его лба, проверяя температуру, Саша невольно прикрывал глаза от удовольствия. Когда они массировали ему затылок, снимая головную боль, он мог бы мурлыкать, как кот. К третьему дню жар спал окончательно. Осталась только слабость - глубокая, мышечная, но уже не мучительная, а почти приятная, позволяющая просто лежать и принимать заботу, не чувствуя себя обязанным что-то делать взамен. Раны заживали. Те, что на спине, почти перестали болеть, только иногда напоминали о себе глухим зудом, когда корочки отпадали, открывая новую, розовую кожу. Те, что на руках и ногах, затянулись тонкой плёнкой, и Саша ловил себя на том, что проводит по ним пальцами, вспоминая, как Кирилл обрабатывал их, как его дыхание касалось его кожи, как он говорил: "Скоро заживет.." На четвёртый день Саша впервые попытался встать сам. - Куда? - голос Кирилла прозвучал напряжённо из кресла, где он сидел за компьютером. - Ноги размять, - ответил Саша, и в его голосе проскользнула тень усмешки. - Сам. Кирилл молчал долгую секунду. Потом Саша услышал, как скрипнуло кресло, и рядом оказались его руки - поддерживающие под локоть, под спину. - Я помогу, - коротко сказал Клайд. И добавил, будто оправдываясь: - Ещё слабый. Упадёшь. Они шли по коридору медленно, шаг за шагом. Ноги пленника дрожали от непривычной нагрузки, но присутствие Кирилла сзади, его рука, поддерживающая поясницу, давали странную, почти пьянящую уверенность. Он чувствовал себя в безопасности. В руках того, кто когда-то был для него воплощением ужаса. С этого дня начались разговоры. Не те, отрывистые, функциональные: "Ешь", "Пей", "Спи". А другие - тихие, осторожные, будто оба учились ходить по тонкому льду. - Какой суп ты любишь? - спросил Кирилл, помешивая что-то на кухне, пока Саша сидел на стуле, закутанный в плед, и слушал. - Мамин куриный, - ответил Саша не думая. И вдруг понял, что сказал. Про маму. Про нормальную жизнь. Сердце кольнуло - коротко, остро. Но Клайд не стал развивать тему. Он просто кивнул и сказал: - Я как-нибудь приготовлю. На следующий день он принёс куриный суп. Не такой, как у мамы, но удивительно похожий по вкусу - солоноватый, наваристый, с золотистыми кружочками жира. Саша ел и чувствовал, как по щеке течет одинокая слеза. Кирилл молчал, сидел рядом, и только когда Саша отставил пустую тарелку, его рука легла на его затылок, погладила по волосам, задержалась на шее. - Вкусно? - спросил он, и в его голосе была такая робкая надежда, что у пленника сжалось сердце. - Да, - ответил он, и это слово вместило в себя всё. И благодарность, и удивление, и эту новую, тёплую, разливающуюся в груди волну. Они разговаривали о мелочах. О том, что за окном идёт дождь. О том, что где-то громко лает собака. О всевозможной чепухе, что только приходила на ум. Саша слушал его голос - низкий, спокойный, иногда срывающийся на хрипотцу, - и ловил себя на том, что ждёт этих разговоров. Что они важнее еды. Важнее лекарств. Важнее всего. А вечером, когда они ложились в кровать, Саша сам, уже без команды, придвигался к Кириллу. Их руки находили друг друга, переплетала пальцы. Голова Санчеза устраивалась в ямке между плечом и грудью. Он чувствовал, как рука Кирилла ложится ему на спину - тяжёлая, тёплая, успокаивающая. И засыпал под ровный стук его сердца, как под самую лучшую колыбельную в мире. На пятый день Саша понял, что боится. Не боли. Не наказания. Не подвала. Он боялся, что это кончится. Мысль пришла внезапно, среди бела дня, когда Клайд вышел в магазин и оставил его одного. Впервые за долгое время Саша остался в комнате один. Тишина была оглушительной. Он лежал на кровати, вдыхал запах Кирилла, оставшийся на подушке, и вдруг его пронзило ледяным ознобом: "А что, если он не вернётся? Что, если ему надоело? Что, если он понял, что я.. бесполезен? Что я только обуза?" Эта мысль была настолько чудовищной, настолько нелогичной, зная всю их историю, что Санчез сперва не поверил себе. Но паника уже запустила когти. Сердце заколотилось. Дыхание сбилось. Он сел на кровати, вцепившись в одеяло, и вдруг понял, что не переживёт, если Кирилл не вернётся. Не потому что умрёт от голода или холода. А потому что.. потому что он нужен ему. Этот голос. Эти руки. Это тепло. Когда ключ повернулся в замке, Саша едва не закричал от облегчения. Он услышал шаги, шуршание пакетов, и через минуту Клайд вошёл в комнату. - Я вернулся, - сказал он, и это было просто констатацией факта. Но для пленника это прозвучало как самое прекрасное "я люблю тебя", которое он когда-либо слышал. - Ты долго, - сказал Саша, и его голос дрогнул предательски. Кирилл замер. Потом подошёл ближе, сел на край кровати. Его рука коснулась щеки Саши, повернула его лицо к себе. - Что случилось? - спросил он тихо. Саша молчал. Он не мог объяснить. Не мог сказать: "Я испугался, что ты меня бросишь". Это было бы признанием в такой чудовищной, такой абсурдной зависимости, что он сам себе боялся в этом признаться. - Ничего, - ответил он, но его рука сама нашла руку Кирилла и вцепилась в неё, как в спасательный круг. Кирилл понял. Или не понял, но почувствовал. Он присел рядом, притянул Сашу к себе, обнял покрепче, чем обычно. - Я здесь, - сказал он с уже ставшей привычной нежностью. - Я никуда не уйду. Саша прижался к нему, вдыхая знакомый запах, чувствуя тепло, слушая сердцебиение. И в этот момент он осознал, что готов отдать всё - свободу, прошлое, будущее, даже свою жизнь - за то, чтобы это продолжалось вечно. В тот же вечер произошло то, что заставило Санчеза окончательно признать свои чувства, хотя бы перед собой. Кирилл снова обрабатывал его раны. Последние, самые глубокие, на спине, уже почти зажили, но он всё равно проверял их каждый день, аккуратно наносил мазь, массировал кожу вокруг, чтобы не осталось рубцов. Его пальцы двигались медленно, привычно, с той самой бережностью, от которой у Саши каждый раз перехватывало дыхание. - Всё, - сказал Кирилл, закончив. - Завтра, наверное, уже можно будет не обрабатывать. И в этот момент Санчез потянулся к нему. Не подумав. Не рассчитав. Просто повернулся и, найдя его лицо руками, прижался губами к его щеке. Это был не поцелуй. Это было касание. Благодарность, ставшая физической. Вся та теплота, что накопилась в груди за эти дни, искала выхода и нашла его. Клайд замер, как статуя. Саша чувствовал, как напряглись мышцы под его губами, как на долю секунды перестало биться сердце. Он отстранился, испуганный собственной смелостью, и опустил голову, ожидая реакции. Тишина длилась вечность. А потом руки Кирилла - осторожно, почти невесомо - легли на его затылок и притянули обратно. К груди. К его сердцу. - Спасибо, - прошептал Кирилл, и в этом слове было столько же боли, сколько благодарности. Может, больше. Они сидели так долго. Саша чувствовал, как пальцы Кирилла перебирают его волосы, как его дыхание становится ровнее, как напряжение уходит из его тела. И в какой-то момент он понял, что счастлив. Впервые за долгое, долгое время. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Ночью они снова спали в обнимку. Это стало настолько естественным, что Саша уже не мог представить, как можно засыпать иначе. Он лежал, уткнувшись носом в ключицу Кирилла, и слушал, как ровно бьётся его сердце. Рука Клайда лежала на его спине - тяжёлая, надёжная, защищающая. Иногда во сне его пальцы начинали гладить - медленно, бессознательно, - и от этих прикосновений по телу пленника разливалось тепло, такое сильное, что хотелось мурлыкать. Он чувствовал каждую точку соприкосновения: тепло груди, прижатой к его щеке, ритм дыхания, синхронизировавшийся с его собственным. Запах - тот самый, домашний, уютный, который теперь ассоциировался только с безопасностью. Вес чужой руки, обнимающей, удерживающей, обещающей, что он никуда не денется. В какой-то момент Клайд во сне пошевелился, притянул его ближе, и его губы коснулись лба - легонько, почти неслышно. Это был поцелуй. Первый осознанный, пусть и во сне. Саша замер, боясь дышать, и в груди у него разлилось что-то горячее, сладкое, невозможное. Он понял, что пропал. Санчез лежал в темноте, в объятиях человека, который похитил его, и чувствовал себя в большей безопасности, чем когда-либо в своей прошлой жизни. Он улыбался, и слёзы текли по щекам - слёзы счастья, страха, непонимания и благодарности. "Я не знаю, что это, - думал он, засыпая. - Я не знаю, как это называется. Но я хочу, чтобы это никогда не кончалось. Я хочу просыпаться так каждое утро. Я хочу чувствовать его рядом. Я хочу.. быть его".