Разве хорошо это всегда нормально?

Тишина в доме стала абсолютной. Не той напряжённой, что была раньше, - наполненной невысказанным, ожиданием, почти живой. Нет. Эта тишина была мёртвой. Как в склепе. Как в гробу. Кирилл сидел на кухне, уставившись в одну точку на стене, и не двигался уже несколько часов. Перед ним стояла кружка с давно остывшим кофе, поверхность которого покрылась тонкой, радужной плёнкой. Он не пил. Он не ел. Он даже не дышал, кажется, боясь, что каждый вдох приближает его к краю, за которым - ничего. "Я убил его", - пульсировало в висках. - "Я почти убил его. Своими руками. Своей ненавистью. Своей любовью. Я убил единственного человека, который.. который знал меня. Который видел меня настоящего. И всё равно остался". Он сжал пальцы в кулак, вонзил ногти в ладонь, пытаясь болью заглушить эту мысль. Бесполезно. Боль была слишком знакома. Слишком привычна. Она не спасала. Телевизор работал в соседней комнате - он включил его, чтобы заглушить тишину, но теперь звук казался чужим, далёким, как из другой жизни. В какой-то момент он услышал знакомое имя и поднял голову. На экране - старая фотография Саши. Улыбающийся, живой, настоящий. Текст под фото: "Пропал без вести три месяца назад. Поиски продолжаются, но надежды найти его живым почти не осталось". Кирилл смотрел на это лицо - лицо, которое он видел каждое утро, каждую ночь, каждую секунду своей никчёмной жизни, - и чувствовал, как внутри разрывается что-то, что уже не склеить. "Они ищут его. Они не забыли. Они надеются. А я.. я украл его. Спрятал. Сломал. Почти убил. Я - монстр. Не тот, которым пугают детей в темноте. Настоящий. Который живёт рядом. Который улыбается. Который говорит "я люблю тебя" и в тот же миг заносит руку для удара". Он выключил телевизор. Тишина вернулась, плотная, давящая, удушающая. Но теперь в ней был ещё один звук - пульс. Его собственный. Медленный, тяжёлый, как отсчёт времени до конца. "Он знал. Знал с самого начала. Слышал моё имя, видел моё лицо, понимал, кто я. И молчал. Позволял мне играть роль, притворяться, что я - кто-то другой. Потому что.. потому что любил? Или потому что боялся? Или потому что надеялся, что я изменюсь? А я не изменился. Я остался тем же. Монстром. Убийцей. Лишь отражением своего отца". Клайд закрыл лицо руками. Плечи задрожали. Но слёз не было. Он выплакал их все за эти дни. Осталась только пустота. И эта пустота была страшнее любой боли. "Я должен что-то сделать. Не могу оставить его там. Не могу продолжать это. Не могу.. жить с этим". Он поднял голову. В его глазах, красных от бессонницы, горел огонь - не ярости, не надежды. Решимости. Кирилл встал. Ноги дрожали, но он стоял. Он знал, что должен сделать. Знал уже давно. Просто не мог убедить себя в этом. Теперь все-таки смог. Подвал встретил его запахом сырости, плесени и крови. Своей крови. Его крови. Кирилл спускался по ступеням медленно, держась за перила, будто каждый шаг стоил ему нечеловеческих усилий. Свет тусклой лампочки выхватывал из темноты бетонные стены, старые пятна на полу, и в углу - его. Санчез сидел, привалившись спиной к стене, и его лицо было бледным, как полотно. Синяки на скулах уже начали желтеть, заживая, но губы всё ещё были разбиты, а под глазом темнел огромный багровый кровоподтёк. Он смотрел в сторону двери - сквозь повязку, которая всё ещё была на нём, - и его дыхание было тихим, почти неслышным. Клайд подошёл ближе. Опустился на колени. Его рука, дрожащая, неуверенная, коснулась щеки Саши - осторожно, будто та могла рассыпаться от одного прикосновения. Пальцы скользнули по скуле, по виску, по краю повязки. - Я здесь, - сказал он тихо. - Я пришёл. Саша вздрогнул. Его губы шевельнулись, но звука не было. Только хриплый, сдавленный выдох. - Ты.. - начал он, и голос его сорвался. - Ты простил меня? Ты больше не злишься? Кирилл покачал головой, хотя знал, что тот не видит. - Не за что прощать, - сказал он. - Это я виноват. Я всегда был виноват. С первого дня. С первой минуты. Я сломал тебя. А ты.. ты остался. Ты любил меня. Даже после всего. Ты - единственный человек в моей жизни, который.. который видел меня настоящего. И не отвернулся. Он наклонился и поцеловал парня. Медленно, бережно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Всю свою боль, всю свою вину, всю свою любовь. Губы Саши были сухими, потрескавшимися, но они отвечали - слабо, неуверенно, но отвечали. И в этом ответе было прощение. Или принятие. Или просто усталость - неважно. - Всё будет хорошо, - прошептал Кирилл, отстраняясь. - Обещаю. Скоро всё закончится. И мы будем вместе. Навсегда. Он снова поцеловал его - в лоб, в закрытые веки, в уголок губ. Его пальцы гладили волосы Саши, спутанные, грязные, но такие родные, что сердце разрывалось от нежности. - Я так тебя люблю, - сказал он, и голос его дрогнул. - Ты даже не представляешь, как сильно. С первого взгляда. С первой секунды. Я просто.. я не умел иначе. Я не умел говорить. Не умел показывать. Я только умел.. делать больно. Прости меня. За всё. Санчез молчал. Он чувствовал, что что-то не так. В голосе Кирилла, в его прикосновениях, в этой странной, почти похоронной нежности было что-то окончательное. Что-то, от чего кровь стыла в жилах. - Клайд.. - начал он, но тот не дал ему договорить. - Я хочу, чтобы ты видел меня, - сказал Кирилл. - В последний раз. По-настоящему. Без масок. Без повязок. Просто.. посмотри на меня. Его пальцы нащупали край повязки и медленно, бережно, сняли её. Свет ударил в глаза - тусклый, жёлтый, но после недель темноты он казался ослепительным. Санчез зажмурился, привыкая, потом медленно открыл глаза. Он увидел его. Впервые за долгое время. Не силуэт, не тень. А лицо. Живое, настоящее, до боли знакомое. Кирилл стоял перед ним на коленях, и его лицо было бледным, измождённым, с тёмными кругами под глазами и запавшими щеками. Он выглядел умирающим. Не физически - душевно. В его глазах, красных от бессонницы и слёз, горела такая боль, такая безысходность, что Саша забыл, как дышать. - Ты.. - прошептал Саша, и его голос сорвался. - Ты такой.. красивый. Кирилл улыбнулся - грустно, криво, и в этой улыбке было столько боли, столько прощания, что Санчез понял: что-то не так. - Я люблю тебя, - сказал Кирилл. - Запомни это. Что бы ни случилось. Я люблю тебя. Всегда любил. И всегда буду. Он поцеловал его ещё раз - долго, глубоко, жадно, будто хотел запомнить вкус его губ навсегда. Потом отстранился, сел рядом, спиной к стене, и вытянул ноги. Руки Саши, прикованные к трубе, не могли достать до него. Несколько сантиметров - и вечность. - Кирилл, что ты делаешь? - спросил Саша, и в его голосе прозвучал страх. - Почему ты сел там? Подойди ко мне ближе. Пожалуйста. Клайд не ответил. Он смотрел в потолок, на серые, потрескавшиеся плиты, и его лицо было спокойным. Пугающе спокойным. - Я много думал эти дни, - начал он тихо. - О нас. О том, что я сделал. О том, кем стал. Я вспоминал, каким был раньше. До тебя. Пустым. Злым. Одиноким. Я думал, что любовь - это слабость. Что нежность - это уязвимость. Что боль - это единственный способ что-то доказать. Себе. Другим. Миру. Он замолчал, собираясь с мыслями. Потом продолжил: - А потом появился ты. Смешной, глупый, доверчивый. Ты улыбался мне, когда встречались. Ты звал меня поиграть вместе. Ты смеялся над моими шутками - даже над самыми плохими. Ты.. ты был светом. В моей вечной темноте. А я.. я погасил его. Я украл тебя. Спрятал. Сломал. Потому что не знал, как иначе. Потому что боялся, что ты уйдёшь. Что выберешь кого-то другого. Что я останусь один. Как всегда. Голос Клайда дрогнул, но он справился. - А ты.. ты знал. Знал почти с самого начала, кто я. И молчал. Позволял мне играть роль. Верить, что я - кто-то другой. Кто-то, кто не причиняет тебе боль. Кто-то, кого можно любить. А я.. я даже в этом облажался. Я не смог быть хорошим. Не смог быть нежным. Не смог быть.. человеком. - Кирилл, - Саша дёрнулся вперёд, цепь звякнула, впиваясь в запястье, но он не чувствовал боли. - Не надо. Пожалуйста. Я всё понимаю. Я прощаю. Мы всё исправим. Вместе. Пожалуйста, подойди ко мне. Клайд не двигался. Его рука скользнула в карман куртки. - Знаешь, - сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом, - когда ты в первый раз назвал меня по имени, я испугался. Не потому, что ты узнал меня. А потому, что.. потому что ты произнёс его с такой любовью. С такой нежностью. Как будто это имя было самым дорогим, что у тебя есть. А я.. я ненавидел это имя всю жизнь. Отец кричал его, когда бил. Мать шептала, когда плакала. Учителя - когда отчитывали. Оно всегда было проклятием. А ты.. ты сделал его благословением. В его руке блеснул металл. Санчез узнал этот блеск. Нож. Тот самый. Выкидной. С первого дня прибывания в этом проклятом подвале. - Клайд, нет.. - прошептал Саша, и его голос сорвался на крик. - Нет! Не смей! Пожалуйста! - Извини меня, - сказал Кирилл, и его голос был спокойным, почти безразличным. - Я знаю, что обещал больше не делать тебе больно. Но.. я обижу тебя в последний раз. Прости. После этого мы будем вместе. И всё будет в порядке. Обещаю. Он поднёс лезвие к левому запястью. К тому самому месту, где когда-то Санчез оставил глубокий шрам осколком стекла. Шрам уже зажил, превратившись в тонкую, белую полоску. Кирилл провёл по ней пальцем, будто прощаясь. - Я люблю тебя, - сказал он. И полоснул. Кровь хлынула не сразу. Секунду Кирилл смотрел на тонкую, красную линию, которая медленно, почти неохотно, начинала набухать. Потом алая струя хлынула по руке, закапала на пол, заливая бетон, штанину джинсов, пальцы. - Нет! — закричал Саша, дёргаясь в наручниках, пытаясь дотянуться, остановить, сделать хоть что-то. - Нет! Остановись! Пожалуйста! Не делай этого! Я люблю тебя! Слышишь? Люблю! Больше всех на свете! Умоляю!.. Кирилл улыбнулся - спокойно, почти счастливо. Он поднял на него глаза - тёплые, полные любви, прощания и прощения. - Я знаю, - сказал он. - И я благодарен тебе за это. За всё. За каждую минуту. За каждый поцелуй. За каждую боль. Ты сделал меня живым. Пусть ненадолго. Но это того стоило. Он полоснул второй раз - по другой руке, и кровь хлынула сильнее, заливая холодный бетонный пол, расползаясь тёмными тягучими лужами. Санчез кричал. Он кричал так, что голос срывался, превращаясь в хрип, в кашель, в мольбу, которую никто не слышал. Он дёргался в цепях, сдирая кожу с запястий, но металл держал крепко. Он не мог достать до ножа. Не мог перетянуть раны. Не мог спасти. - Пожалуйста! - кричал он, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью на разбитых губах. - Не уходи! Не оставляй меня! Ты обещал! Ты обещал, что все будет хорошо! - Так и будет, - прошептал Кирилл, и его глаза начали стекленеть. - Теперь.. будет. Мы будем вместе. Скоро. Он откинул голову назад, прислонившись к стене, и закрыл глаза. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Кровь всё текла - из запястий, из вскрытых вен, из самой жизни, покидающей его тело. Капли падали на пол, на бетон, на лужи, которые росли, сливались, заливая всё вокруг. Санчез смотрел на него. Смотрел, как уходит его любовь. Капля за каплей. Секунда за секундой. Он перестал кричать. Голос сорвался, превратившись в беззвучный, разрывающий рот шёпот. - Не уходи.. - шептал он, не слыша себя. - Не уходи.. не уходи.. не надо.. Но Клайд не отвечал. Его дыхание становилось всё тише, всё реже. Грудь почти не поднималась. Кожа приобретала серый, землистый оттенок. Он умирал. Прямо здесь. Прямо сейчас. В двух шагах от Саши, который не мог до него дотянуться. - Я люблю тебя, - прошептал Саша в последний раз. - Я всегда буду любить тебя. Всегда. Кирилл снова не ответил. Его веки дрогнули в последний раз, губы шевельнулись, но звука не было. Только беззвучное, последнее слово, которое Саша не смог разобрать. Может быть, "прости". Может быть, "спасибо". Может быть, его имя. А потом - тишина. Саша сидел, глядя на неподвижное тело, и не мог пошевелиться. Наручники держали его - холодные, неумолимые, как сама судьба. Он смотрел на лужу крови, которая уже почти достигла его ног. На бледное, спокойное лицо. На руки, которые когда-то гладили его по голове, а теперь лежали безжизненно, с открытыми, всё ещё сочащимися ранами. Он перестал плакать. Слёзы кончились. Осталась только пустота. И эта пустота была страшнее любой боли, любого страха, любого одиночества. Парень попытался дотянуться до ножа. Тот лежал в полуметре, на полу, блестя лезвием, покрытым чужой кровью. Но металл не пускал. Он рванулся - раз, другой, третий, - сдирая кожу с запястий, но металл держал крепко. Он не мог достать. Не мог перерезать себе вены. Не мог последовать за ним. Не мог даже умереть, чтобы быть рядом со своей любовью. Он остался один. В подвале. С телом того, кого любил. С воспоминаниями о том, что было. С пустотой внутри, которая росла, заполняя всё пространство, вытесняя мысли, чувства, надежды. Время остановилось. Саша сидел, глядя в одну точку, и не двигался. Не думал. Не чувствовал. Он просто был. Пока его тело не сдалось - от холода, от голода, от потери крови, от этой всепоглощающей, абсолютной пустоты. Он закрыл глаза и провалился в темноту.