Разве хорошо это всегда нормально?

Тишина в доме стала другой. Раньше она была плотной, напряжённой, наполненной невысказанным - как воздух перед грозой. Теперь она стала вязкой, обволакивающей каждый звук, каждое движение, каждое дыхание. В ней хотелось раствориться, исчезнуть, перестать существовать. Саша лежал на кровати и слушал. Шаги Клайда на кухне - тихие, осторожные, будто тот боялся разбудить спящего. Звяканье посуды, шум воды, шорох пакетов. Обычные звуки обычного утра. Но в них было что-то неестественное. Слишком правильное. Слишком выверенное. Как в театре, где актёр забыл текст и теперь импровизирует, боясь ошибиться. Клайд вошёл в комнату с подносом. Саша знал эти шаги - лёгкие, почти бесшумые, этот запах - свежий хлеб, корица, кофе. Он поставил поднос на тумбочку, сел на край кровати. Его присутствие ощущалось обыденным, но при этом каким-то странным - тяжёлым, липким. - Доброе утро, - сказал Кирилл. Голос его был мягким, почти нежным. Но в этой мягкости было что-то вымученное, как у человека, который пытается улыбнуться, когда внутри всё разрывается. - Доброе, - коротко ответил Саша. Повязка всё ещё была на нём. Он привык. Темнота стала его домом, его убежищем, его единственной защитой от мира, который он не мог контролировать. В темноте он лучше слышал. Чувствовал запахи, интонации, напряжение. В темноте он видел больше, чем когда-либо при свете. Клайд взял его руку в свою. Пальцы были тёплыми, сухими, но Саша чувствовал, как они дрожат. Едва заметно, как струна перед тем, как разорваться. - Прости, - сказал парень тихо. - За вчерашнее. За то, что.. я не хотел. Санчез молчал. Он знал, что последует дальше. Этот ритуал повторялся уже не в первый раз - извинения, обещания, слёзы. И каждый раз Саша чувствовал одно и то же: пустоту. Потому что извинения ничего не меняли. Похититель всё равно срывался. Всё равно бил. Всё равно плакал потом. Это было как замкнутый круг, как белка в колесе, как танец, который они разучили до автоматизма. - Я понимаю, - ответил Саша, поглаживая его пальцы. - Ты не виноват. Он не верил в эти слова. Но они были нужны. Они были частью ритуала. Солью, которую сыплют на рану, чтобы она зажила быстрее. Клайд наклонился и поцеловал его в лоб - коротко, почти по-матерински. Потом поднялся, поправил одеяло и вышел, оставив Сашу одного с подносом, на котором остывал завтрак. Саша лежал и смотрел в потолок сквозь повязку. Внутри него не было ничего. Ни злости, ни обиды, ни даже боли. Только глухая, серая пустота, которая заполняла всё пространство, вытесняя мысли, чувства, желания. Он вдруг понял, что устал. Не от боли - к ней он привык. Не от страха - он давно прошёл эту стадию. Он устал от этой пародии на нормальность. От завтраков в постель, которые пахнут виной. От извинений, которые ничего не значат. От нежности, которая ощущается как ложь. "Он играет роль, - думал Саша, сжимая край одеяла. - Хорошего парня. Заботливого любовника. А я играю роль благодарной жертвы. Мы как актёры в дешёвом спектакле, который никто не пришёл смотреть". Он вспомнил, каким был похититель в первые дни - жестоким, опасным, непредсказуемым. В нём была жизнь. Искра. Огонь. Даже когда он бил, даже когда душил, даже когда смотрел на него пустыми, ледяными глазами - он был настоящим. Не этой маской заботливости, не этой пародией на нежность. "Я хочу его настоящего, - понял Саша, и от этой мысли внутри разлилось тепло. - Я хочу его ярость. Его боль. Его тьму. Потому что в ней - он. Настоящий. А в этой.. в этой нежности - только страх. Страх потерять меня. Страх остаться одному. Страх, который он пытается спрятать под слоем заботы". Парень сел на кровати, сбросил одеяло. Внутри него росло что-то новое - твёрдое, горячее, неумолимое. Цель. Он заставит его сорваться. Заставит показать своё истинное лицо. Даже если для этого придётся пожертвовать собой. Потому что фальшивая нежность была хуже любой боли. Хуже любого насилия. Хуже смерти. Он начал с малого. - Ты сегодня какой-то уставший, - сказал он, когда Кирилл вернулся с работы. - Опять пил? - Нет, - ответил тот, вешая куртку. - Просто много дел. - А мне кажется, ты врешь, - Саша усмехнулся. - Ты всегда врёшь, когда что-то скрываешь. У тебя голос становится ниже. И ты трёшь переносицу. Как сейчас. Похититель замер. Его рука застыла на полпути к лицу. Он медленно опустил её. - С чего ты взял? - Просто знаю, - Саша пожал плечами. - Я тебя изучил. За эти недели. Твои привычки, жесты, слабости. Знаю, когда ты злишься, когда боишься, когда врешь. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Саша чувствовал, как напряжение растёт, как воздух становится плотным, как чужое сердцебиение учащается; он слышал это сквозь тишину. - Ты сейчас специально меня злишь? - спросил Кирилл, и в его голосе проскользнула сталь. - А что? Не нравится, когда правду говорят? - Саша улыбнулся, хотя внутри всё дрожало. - Привык, что я молчу и киваю? Что благодарно принимаю твои извинения и делаю вид, что всё хорошо? - Прекрати. - А что такое? Правда глаза режет? Ты не можешь контролировать себя. Ты слабый. Ты.. - Я сказал прекрати. Похититель шагнул к нему, схватил за плечо, сжал - больно, до хруста. Санчез не вскрикнул. Он смотрел на него сквозь повязку и улыбался. Вот он. Настоящий. Наконец-то. - Ударь, - тихо сказал Саша. - Давай. Ты же хочешь. Я знаю. Кирилл замер. Его рука дрожала на плече Саши, пальцы впивались в кожу, наверняка оставляя синяки. Но он не ударил. Он смотрел на парня, и в его глазах боролись два зверя - ярость и страх. - Ты не понимаешь, - прошептал он, отпуская плечо. - Ты не понимаешь, что делаешь. Он развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Саша остался один, чувствуя, как пульсирует боль в плече, и внутри него росло разочарование, смешанное со странным, почти болезненным возбуждением. Буквально на долю секунды на лице проявилась усмешка. "Он близко. Ещё чуть-чуть - и плотина рухнет". Следующие дни Санчез посвятил одной цели - разозлить его. Он отказывался от еды. Сидел, сложив руки на груди, и молчал, пока Кирилл уговаривал его поесть. Тот вздыхал, ставил тарелку на тумбочку, уходил. Возвращался через час - тарелка всё ещё была полной. - Ты должен есть, - сказал он, и в его голосе проскользнула усталая, вымученная забота. - Не хочу, - ответил Саша, отворачиваясь, будто капризный ребенок. - Не вкусно. Клайд лишь промолчал. На следующий день он приготовил другое блюдо. Саша снова отказался. Он чувствовал, как напрягается Кирилл, как пальцы его сжимаются в кулаки. "Ближе. Ещё чуть-чуть". Санчез начал говорить колкости. Тихо, вкрадчиво, выбирая слова, которые должны были задеть. - Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь, когда уходишь? - спросил он однажды, когда похититель собирался на работу. - Что ты там, с другими? Специально задерживаешься, чтобы провести время с другими людьми? - Что? - похититель замер на пороге. - Ты о чём? - О том, - Саша усмехнулся. - Ты думаешь, я слепой? Глупый? Я всё вижу. Я тебе надоел. Просто признай. - Ты.. ты не понимаешь, что говоришь, - голос Кирилла дрогнул. - Я не.. - А что? Правда? - Саша повысил голос. - Боишься признаться? Боишься, что я уйду? Так я и так уйду. Всегда ухожу. Все бросают меня. И ты бросишь. Это вопрос времени. Клайд стоял, не двигаясь. Его дыхание было тяжёлым, рваным. Саша чувствовал это напряжение, эту борьбу - между желанием ударить и желанием удержать. - Ты не прав, - наконец сказал похититель. Голос его был глухим, подавленным. - Я не брошу. Никогда. Он вышел, тихо закрыв за собой дверь. Саша остался один, и внутри него клокотала злость - не на похитителя, на себя. "Почему он не срывается? Почему не бьёт? Что я делаю не так?" Он должен был понять. Должен был увидеть, что Клайд борется. Что он пытается быть лучше ради него. Что его терпение - это тоже форма любви. Но Санчез был слишком слеп. Слеп от страха быть покинутым. Слеп от этой тёмной, всепоглощающей потребности в подтверждении. На следующий день он решил использовать последний козырь. Санчез ждал вечера. Сидел на кровати, перебирая в голове слова, которые должны были пробить броню. Тригерные. Болезненные. Те, что похититель упоминал когда-то в редких, душевных, полупьяных разговорах - о своём прошлом, о детстве, о людях, которые его предали. Когда дверь открылась, Саша поднял голову. Внутри всё дрожало, но голос был ровным, почти спокойным. - Знаешь, - начал он, когда похититель сел на край кровати, - я думал сегодня о твоих родителях. О том, что ты рассказывал. Клайд замер. Его спина стала прямой, как струна. - Они же бросили тебя, да? - продолжил Саша, чувствуя, как каждое слово вонзается в чужую плоть. - И ты поэтому такой. Потому что никто не хотел тебя. Никогда. - Замолчи, - голос похитителя был тихим, почти беззвучным. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. - А твой отец? - Саша не останавливался. - Он ведь бил тебя, да? Каждые выходные, когда ты попадался ему на глаза. Ты говорил. Говорил, как он входил в твою комнату с ремнём.. И ты плакал, а он смеялся. Говорил, что ты лишний. Что из тебя никогда ничего не выйдет. - Заткнись! - голос сорвался на крик. - А мать смотрела и молчала, - Саша чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле, но он не мог остановиться. - Она выбрала его. Не тебя. Никто не выбирал тебя. Никогда. Ты был один. Всегда. Ты никому не нужен. Даже мне. Я здесь, потому что у меня нет выбора. А если бы был.. Он не успел договорить. Похититель набросился на него с рыком, от которого кровь застыла в жилах. Это была не просто ярость - это была бездна. Всё, что он подавлял неделями, годами, всей своей жизнью, вырвалось наружу, обрушившись на Сашу лавиной. Первый удар пришёлся в лицо - в скулу, так сильно, что голова мотнулась, а в глазах вспыхнули белые искры. Кровь хлынула из разбитой губы, стекая на подбородок, пачкая одежду. Второй удар пришёлся в живот, выбивая воздух, заставляя согнуться пополам, захлёбываясь собственной слюной вперемешку с кровью. Третий - в рёбра, с хрустом, от которого по телу прокатилась волна такой острой, такой всепоглощающей боли, что мир потемнел. Похититель не останавливался. Он бил, заставляя тело вспомнить старые раны. Он душил, сжимая горло так, что хрустели позвонки, так, что перед глазами поплыли красные круги, а в ушах зашумело. Он вцепился в волосы Саши и с силой ударил головой о стену - раз, другой, третий, пока на обоях не расплылось тёмное, влажное пятно. Саша не сопротивлялся. Он не мог. Он только чувствовал - каждую вспышку боли, каждый хруст костей, каждую каплю крови, стекающую по лицу. И где-то глубоко внутри, под слоями ужаса и страдания, пульсировало странное, почти безумное облегчение. "Вот он. Настоящий. Вот его любовь. Острая, как лезвие. Смертельная, как яд. Но настоящая". - Ты.. - прохрипел похититель, нависая над избитым телом, и его лицо, искажённое яростью, было лицом не человека - зверя. - Да как ты смеешь.. как ты смеешь говорить о них.. Его руки снова сомкнулись на горле Саши. Давление было невыносимым - воздух не поступал, лёгкие горели, сознание угасало, рассыпаясь на миллион осколков. И в этот момент, на грани между жизнью и смертью, сквозь кровавую пелену, Санчез прошептал: - Кирилл.. Всего одно слово. Имя упало в тишину, как камень в стоячую воду. Тяжёлое, неотвратимое. Руки разжались. Клайд отшатнулся, будто его ударило током. Он смотрел на пленникк расширенными, безумными глазами, и в этом взгляде не было ничего - ни ярости, ни боли, ни любви. Только пустота. - Ты знал.. - его голос был чужим, механическим. - Знал все это время.. Это не было вопросом. Саша лежал на полу, в луже собственной крови, и смотрел вверх, на силуэт, расплывающийся перед глазами. Он хотел сказать что-то - объяснить, оправдаться, попросить прощения. Но язык не слушался, горло саднило, а в голове пульсировала одна мысль: "Я всё испортил. Я разрушил это. Наше". - Я.. - начал он, но похититель не дал ему договорить. Он снова набросился на него - не в слепой ярости, а с холодной, методичной жестокостью человека, который больше не контролирует себя. Он бил его, не глядя, не целясь, просто изливая всю свою боль, весь свой страх, всю свою ненависть - к себе, к миру, к этой ситуации, из которой не было выхода. Санчез не кричал. Он не мог. Он только чувствовал, как каждый удар вышибает из него кусочек души. Как кровь заливает глаза, как мир сужается до одной точки - до его лица, искажённого гримасой отчаяния. И в этом лице он видел любовь. Искажённую, больную, убивающую, но любовь. Последнее, что он запомнил, - как его волокут по полу. Холодный бетон под щекой, сквозняк, запах сырости и плесени. Знакомый запах. Запах подвала. Запах того, с чего все началось. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал, как приговор. Санчез лежал на холодном, мокром полу и смотрел в потолок. Впервые за долгое время, без повязки. Он даже не заметил, когда Кирилл успел сорвать её. Саша видел серые, потрескавшиеся плиты, знакомые до последней трещины. Он вернулся. В начало. Туда, где всё начиналось. Тело болело. Каждая клетка кричала, каждый сантиметр кожи горел огнём. Он чувствовал, как кровь сочится из разбитых губ, как заплывает глаз, как ноют рёбра при каждом вдохе. Но это была знакомая боль. Почти уютная. Почти родная. "Я идиот, - думал он, глядя в потолок. - Я всё испортил. Он был таким... хорошим. Нежным. Любящим. Он пытался. Ради меня. А я.. я провоцировал. Я хотел, чтобы он сорвался. Я хотел этой боли. Потому что без неё я не чувствовал себя живым. Потому что только в ней я видел доказательство его любви. Что со мной не так? Что во мне сломано?" Парень попытался сесть. Руки дрожали, не слушались. Он упал обратно, ударившись затылком о бетон, и застонал - тихо, сдавленно. - Клайд.. - прошептал он в пустоту. - Кирилл, прости.. Тишина. Только капли воды где-то далеко, падающие с ритмичным, гипнотическим звуком. - Кирилл, пожалуйста.. - его голос сорвался. - Я не хотел.. я просто.. я боялся, что ты меня бросишь.. что я тебе надоел.. что ты.. Он замолчал. Слова были бесполезны. Он сказал слишком много. Слишком поздно. Саша закрыл глаза и провалился в темноту - тяжёлую, вязкую, полную снов, в которых они снова были вместе. В которых он не произносил этого злосчастного имени. В которых боль была нежностью, а страх - любовью. В которых они оба любили так, как умели.. Кирилл сидел, прислонившись спиной к холодной двери подвала, и смотрел в пустоту коридора. Руки дрожали. Всё тело дрожало. На кулаках - чужая кровь. Его кровь. Кровь того, кого он любил больше жизни. Клайд смотрел на свои руки и не узнавал их. Эти руки только что избивали, душили, почти убили. А он.. он ничего не мог с собой поделать. Как тогда, в детстве, когда отец входил в комнату с ремнём. Как тогда, когда мать отворачивалась к стене, делая вид, что ничего не происходит. Как всегда. "Я монстр, - думал он, глядя на красные разводы на пальцах, которые уже начали засыхать. - Я всегда был монстром. Он знал. Знал с самого начала. И всё равно.. всё равно остался. Любил. А я.. я чуть не убил его". Из его горла вырвался звук - не плач, не стон, а что-то среднее, животное, полное такой боли, такой безысходности, что, казалось, стены должны были рухнуть. Он вспомнил лицо. Окровавленное, разбитое, но всё равно прекрасное. Глаза, полные страха и любви одновременно. Губы, шепчущие его имя. Его имя. Не прозвище, а имя. Настоящее. То, которым его называла мать. То, которое он ненавидел. То, которое теперь стало единственным якорем в этом безумии. "Он знал, - повторял Кирилл, как заклинание. - Он знал всё это время. И молчал. И терпел. И любил. А я.. я делал ему больно. Снова и снова. Потому что не умел иначе. Потому что боялся, что он уйдёт. Потому что.. потому что я люблю его. Так сильно, что это убивает. Нас обоих". Клайд закрыл лицо руками и заплакал - тихо, беззвучно, как в детстве, когда никто не видел. Слёзы смешивались с кровью на его пальцах, стекали по щекам, впитывались в одежду, капали на пол. Он не вытирал их. Он хотел, чтобы они текли. Хотел, чтобы эта боль вышла наружу. Вся. До конца. А за дверью, в сыром, тёмном подвале, лежал тот, кого он любил. Истекал кровью. Умирал. Может быть, уже умер. Кирилл прижался ухом к двери. Тишина. И где-то далеко, на грани слышимости, - дыхание. Живое. Настоящее. Он выжил. Пока. Кирилл поднял голову. Слёзы высохли, оставив на лице солёные дорожки. Внутри, на смену отчаянию, пришло что-то другое. Твёрдое. Холодное. Решительное. Он посмотрел на свои руки. На кровь. На эту грязь, которую не смыть. И понял: так больше не может продолжаться. Он либо убьёт его - в следующий раз, в припадке ярости, - либо потеряет навсегда. Либо.. Парень встал. Медленно, опираясь на стену. Ноги дрожали, но он стоял. Он смотрел вперёд, в темноту коридора, и в его глазах горел огонь - не ярости, не боли, а уверенной, безоговорочной решимости. - Я всё исправлю, - прошептал он в пустоту. - Клянусь. Я найду способ. Я сделаю так, что тебе больше никогда не будет больно. Даже если для этого придётся.. Кирилл не договорил. Он повернулся и пошёл прочь от подвала, оставляя за спиной кровь, слёзы и того, кто стал для него всем. Свою любовь. В его походке была твёрдость, которой не было раньше. В его взгляде - цель.