Из тумана

Прошла уже неделя пребывания Юки в этом ненормальном месте. Каждое утро одно и то же: сирена, которая означает подъём для любителей поспать в рабочее время и тренировки, которые проводил либо Хаджиме, либо тренер, имя которого девочка даже не знала. Небольшой отдых, так себе еда обычные тренировки и тренировки обращения с ножом, редкие беседы с ровесниками в комнате отдыха – это был весь досуг. С ножами у Каору сразу не заладилось, она поняла это ещё при жизни с матерью, Юки всегда либо резала сама себя, либо этот нож выпадал из рук и резали её, но, к счастью, не так ожестачённо как в первый день. С ребятами же Юки почти не общалась, даже когда они сидели все вместе, она находилась в углу, рядом с голубовласым парнем, кажется его звали Соей, и просто пялилась в одну точку. Вся неделя была как в тумане, мысли заполняли только смерть матери и вопросы о том, кто её спасёт, ведь мама обещала, что Юки вернётся домой, и как ей жить дальше. Только отрывками Юки помнила, что вообще делала в это время, хаос в голове не давал усвоить другие мысли. До юки пытались достучаться, но апатия и нежелание ни с кем говорить не давали этого сделать. Она была куклой, которая на автомате делала заученные действия, на более сил не хватало, только голоса где-то там пытались вырвать её из полного погружения. «Каору, какого чёрта ты не держишь оружие нормально?» едва ли слышался голос тренера. «Юки, с тобой всё в порядке?» слышалось от ребят. «ой, моя сестричка сломалась» врезался и отскакивал от потока плохих мыслей голос Кая. После семи дней тотального игнора в сторону всех живых существ у отца Юки вскипело, он хотел видеть страх, а не безразличие, боль, а не апатию, поэтому он пошёл на крайние меры и потащил девочку в комнату, предназначенную для пыток. - не хочешь похорошему, буду вдалбливать тебе свои слова посредством боли – где-то на переферии послышался голос Хаджиме. Но девочке было плевать, она не осознавала происходящего, только белый шум и мать, обнимающая девочку в последний раз, её мозг мог усвоить в данную минуту. Вот её чуть ли не за шкирку тащат куда-то, но на лице всё тоже безразличие. Вот она сидит на стуле, прикованная по рукам и ногам, всё ещё плевать. Вот отец достаёт его любимый тесак, до сих пор всё равно. Вот с её руки срезали большой кусок кожи, кажется вместе с мясом и вот это стало отрезвителем. Глаза расширились, крик вырвался из груди, в сознание ворвалось то, где она сидит, кто перед ней и что он делает. Впервые за неделю Юки смотрела не расфокусированным взглядом, на лице начали отражаться эмоции и страх снова начал заполнять грудь. Пусть таким мерзким способом, но отец добился своего, его дочь снова живая, она снова трясётся перед ним, снова боится и снова чувствует. Он радовался что снова увидит отчаяние в глазах Юки, что снова услышит крики и рыдания своей игрушки, что снова почувствует себя опасным и страшным в глазах других людей. - Юкинэко, ты снова плачешь, я же говорил, что тебе нельзя этого делать – приторно сладкий голос будто пытался приласкать девочку, но сами слова вбивались иглами в кожу и заставляли трястись ещё больше. - п-прости пап, я больше не буду плакать – раздался дёрганый, пропитанный страхом писклявый голос. Слёзы с большим трудом остановились, оставив лишь мокрые дорожки на розовых щеках. Перестать плакать для Юки было сложной задачей, в её возрасте нормальные дети просто продолжили бы, несмотря на просьбу остановиться, но тут была не просьба, а скрытый приказ, ослушаться которого младшая бы не посмела. Удовлетворённый проделанной работой мужчина, отстегнул девочку от красного от крови стула и ушёл, оставив после себя лишь тишину и покой, который был так не свойственен этой комнате. А Юки всё сидела на стуле вновь погружаясь в мысли, так прошло пятнадцать минут или тридцать, а может и всё шестьдесят, в этом месте времени не было, только утро хоть как то обозначалось громким звуком. Рыжеволосая так бы и сидела, если бы её не начало клонить в сон. Пришлось всё-таки встать и идти в комнату. Дверь со скрипом отварилась и в неё ввалилась Юки, упавшая сразу же на кровать. Рука болела, из неё сочилась кровь, окрашивавшая кровать в бордовый цвет. Сон пришёл быстро, заманивая девочку в царство морфея. *** Тьма. Она окутывает. Она нагнетает. Она всегда рядом, успокаевает и отделяет от всего внешнего мира. Маленькая девочка с рыжими волосами сидит в ней, сливается с ней. Спокойствие разрывают внезапные красные прорези во тьме, будто ножом кто-то терзает долгожданные минуты спокойствия. Красного становится всё больше, раны на теле тьмы становятся всё глубже, пока один разрез не настигает девочку, она падает в красное нечто, страх и паника накатывают. Юки всё падает, красный становится всё ярче, от него начинают болеть глаза, но закрыть их не получается. Дно настигает её, всё тело сковывает страх перед неизвестным. За спиной раздаются хлюпающие шаги, место вокруг теряет свою яркость, вокруг становится всё серым, бетонным, прямо как и на базе, впереди коридор, кажущийся бесконечным. Девочка начинает бежать, от шагов, но они всё приближаются, ноги не слушаются, они будто тонут в болоте, бежать всё сложнее, а сзади раздаётся крик, слишком знакомый голос орёт ей на ухо: - рота подъём! Юки просыпается в холодном поту, перед ней нависает Ичиро, он улыбается во все тридцать четыре зуба или сколько их там, она не знала. - че, кошмары снятся? – спросил парень, но не дождавшись ответа продолжил – меня попросили привести тебя в тренажёрный зал – договорил тот и развернулся, идя к выходу, но резко остановился и тихим голосом сказал – перед этим зайди в мед отсек, а то ты вся в крови. И правда, не забинтованная рука без куска плоти залила всё, даже на лице красовались кровавые разводы, будто она кого-то с большим энтузиазмом резала. Всё тело болело, особенно руки, которые так любил истерзать её папаша. Надо было идти, но как только девочка встала в глазах потемнело от недостатка крови, её тело начало обмякать, ноги переставали держать и она упала прям на бетон, уши уже ничего не слышали, глаза не видели, а сознание улетело куда-то за пределы этого места. *** Открыв глаза, Юки увидела только яркий белый потолок и ширму. Рука не болела, ведь рану излечили так, что остался один маленький шрам, вместо того месива, что было до этого. Вдруг ширма отодвигается, а за ней стоял обеспокоенный Куроширо.