Холодно
7 января 2026 г., 21:50
— А вы тоже на своего недоврага заглядываетесь, Ацуши? Я бы на твоём месте постеснялась и выбрала кого-то получше этой палки с эмоциональным диапазоном зубочистки!
Бред. Что это за ересь пьяного до состояния бревна осла, даже шагу ступить неспособного?
Ничего удивительного: это обычная попойка в Вооружённом детективном агентстве — корпоратив, на который идти не хочется, но для поднятия коллективного духа надо. Как и приодеться, выбрать рубашку на тон светлее из пяти с виду одинаковых, набросив на плечи жилетку, сменить брюки на те, что без прорезей на коленях, и стараться не изображать усевшегося на кактус тигра, вытащенного насильно в человеческое приличное общество. По возможности демонстрировать счастье и радость приклеенной неестественно улыбкой, словно пришла премия за каждый полученный синяк на последнем задании.
В противном случае вещи уже были бы с самого утра собраны, заявление об отпуске лежало на столе с размашистой подписью Куникиды, билет из пункта «А» до пункта «Б» куплен. Вместо комнаты в общежитии, делимой с Кёко, палящее Гавайское солнце, раскалённый, обжигающий босые пятки пляжный песок да коктейли на фоне ласкового моря с фруктовыми кисловатыми нотками, что приятно растекутся по ротовой полости и отключат от реального мира, где нет ни отчётов, ни подколок от всяких рыжих официанток, грозящих задушить из-за мести до сих пор непонятно за что.
Иначе отхватишь пинка от Куникиды и окажешься оглушённым воплем Дазая, чьи цепкие длинные пальцы привычно, так чисто по-дружески, сомкнутся на шее вместе с пьяным повисшим туловищем, из одежды на котором — привычный бежевый плащ поверх рубашки да бинты, торчащие из-под рукавов с поступающими кровавыми разводами после очередной попытки уйти из жизни безболезненно. Получается наоборот и через одно место, естественно.
И естественно, кому как не Ацуши, выпивку на дух не переносяшему, приглядывать за всем этим сборищем коллег, чьи выходки под градусом без зазрения совести оказываются в памяти телефона на самом дне галереи. Чтобы в те разы очевидного перегибания арматуры лишними вопросами, действующими на нервы, демонстрировать и с легкой улыбкой (и таким же лёгким сердцем) наблюдать за вытягивающимися лицами, напоминающими по цвету переспевшие помидоры, получать на просьбы удалить этот ужас по-хорошему угрозы лишиться хвоста и пообещать это сделать в случае надбавки к зарплате.
Грязный приём, зато действенный, спасающий от продолжительной мигрени на короткое время.
Слышит такое Ацуши Накаджима не чаще раза в год, когда осень тонет в промозглых лужах Йокогамы, Куникида не ворчит и не лезет в свои ежедневники за идеальным советом идеального дня, а Рампо не объедается сладостями до появления на лице красных пятен — аллергической реакции на превышающую допустимую норму сахара в крови. То есть редко, но достаточно метко.
Не гадство ли? Натуральное, в чистом виде, достойное смачной затрещины и сожжения на костре инквизиции под торжественный марш и скупую мужскую слезу для вида и с целью показать, что не настолько уж Люси Мод Монтгомери бесящая особа, раз уж вызывает эмоции.
Говоря откровенно, ничего, кроме раздражения, к ней не испытывается ни в день знакомства, ни сейчас — прямая как рельсы серая стабильность, помноженная на рутину. Офис–дом-офис. Ничего не меняется кругом, даже Гильдия залегла на дно и не высовывается. Тоже корпоративы проводит с размахом, оправдывая семизначные вложенные суммы в златотканное веселье, аж тошно с такой роскоши. И единственное, что не позволяет скатиться глубже на дно и всё же перекусить нахалке горло, — обещание начальству держать тигра в узде и не нападать без причины на своих, как бы те ни бесили и ни лезли не в своё дело.
Глаза закатываются от услышанного уже сами по себе на чистых рефлексах, но щёки краснеют предательски и опаляют жаром лицо, крича громче сирены об опасности и неловкости этой темы, повышая вероятность появления нехорошей ухмылки на розовых губах.
Недоврага — скажете тоже. Рюноске Акутагава не совсем враг, не совсем друг, но и не любовник, так рьяно приписываемый Люси со вторившей ей Наоми и с чего-то подхватившим буйную волну сводничества Эдгаром По, прописавшимся в их офисе. Нет, нет, просто вынужденный партнёр, с каким приходится бок о бок работать по прихоти Агентства, заключившего перемирие с Портовой Мафией, держащееся на соплях и божьем слове.
Плюнешь или косо глянешь — рухнет карточным домиком и поминай как звали. Да и не тот Акутагава человек, кого с распростёртыми объятиями примешь и пустишь за порог квартиры переночевать, потому что чьи-то соседи — придурки тупорылые — с концертами в виде стонов и перфоратора с пяти утра нарушают правила тишины и мешают отсыпаться после трудной миссии. Как там самого не грохнули и не оттяпали кусок руки — загадка, ответ на которую Акутагава даже под скальпелем Огая Мори не даст. Ацуши ни в коем случае не собирается его винить, впадая в пучину раздражения от одного лишь вида чёрного плаща и угрюмого выражения лица человека, который пусть и не хочет его убить, не тянет руки к горлу и не выпускает Расёмона с его острыми щупальцами по поводу и без, но всё также вымораживает.
Лицо у него неплохое, к слову, где абсолютно отсутствуют брови, выйдя погулять вместе с совестью, конечно.
О чём не потрудится напомнить Люси достаточно громко, привлекая внимания коллег и официантов, падких на сплетни.
— У тебя абсолютно нет вкуса, Ацуши! — влив в себя достаточно спиртного, чтобы глазки засияли, а лицо приняло максимально убогое выражение, как у куклы с выпотрошенными внутренностями, Люси с изяществом слона забирается на стул. Причём прямо в обуви на мягкую обивку! Возмутительно. Но на этом концерт не заканчивается, а только начинается цирк со бежавшими подальше клоунами от стыда. — И что, что он высокий и его Расёмона можно использовать как вспомогательный инструмент для интима! Как третью руку или лишнюю пару рук, вот, ну или щупальца. Забыла, как их там… Тентакли, во! И что ты так смотришь?! Думаешь, это романтично? Пфф! У вас там какая-то ксенофилия в высоком качестве, брр!
Намекает на то, что Акутагава выглядит как вампир из-за бледной кожи? Или на то, что она у него обжигающе холодная и всякий раз, стоит случайно дотронуться, пронизывает мурашками до костного мозга?
В любом случае каждая реплика до подкожного зуда напитывает тело волнением и странным, абсолютно несвойственным желанием огрызнуться, провести черту и выставить с нахальными вопросами рыжую за дверь, ограничивая доступ к своей персоне.
— Лучше быть ксенофилом и отдаваться вампиру с эмоциональным диапазоном зубочистки, чем трахать трупы, а в каждом взрослом мужике видеть своего отца и испытывать к ним отнюдь не дочерние чувства, Элис, — каждая фраза слетает тяжело, сквозь стиснутые зубы в надежде контролировать себя и не выпустить клыки в сонную артерию, тем самым решая все проблемы, в том числе и с гневом, одним укусом.
Ацуши сам понимает, что, возможно, давит на больную мозоль и вскрывает раны прошлого, ворошить которое не стоило. Не прилюдно: разлетится как осиное гнездо и грянет взрыв со всеми вытекающими. Но не может остановиться. Это действительно выше его сил, а Люси взбесится сильнее обычного, вцепится в глотку в ответ и не слезет живьём: будет доводить до утробного рычания визгливым голоском и дотошностью, угрозами задушить заменит кислород и окажется отправленной в прекрасное путешествие в соседнюю стену.
И шум обязательно поднимет. Ну куда ж без источника вечной мигрени и дёргающегося глаза уже на постоянной основе и бесящегося дикого зверя внутри, сверепо сверкающего глазами и точащего когти в нужном направлении.
К утру точно разлетится по всему Агентству и о красном от гнева лице Ацуши, и о попытке непреднамеренного убийства с особой жестокостью, и о неожиданной драке с Куникидой, кто попытается удержать тигра за хлипкий поводок и потерпит поражение, повторив полёт следом за Люси прямиком в жующего сладости Рампо.
Он явно не простит никому из них разбросанные по полу пончики с соблазнительно вкусной глазурью, большая часть которой отпечаталась на липких пальцах и оставила розовые линии на штанах, что в глазах детектива настоящая трагедия на уровне с затонувшим Титаником, а в глазах Накаджимы — всего лишь несчастный случай и ничего кроме.
Никто не виноват, что у каждого свои приоритеты и своё виденье мира, каким бы странным оно ни было в чужих глазах. Что для одного ничего не значащая оплошность, не заслуживающая колготни и траты нервных клеток, для другого человека это весомый повод разрабатывать план мести и с особой жестокостью во всех красках представлять скорейшую расправу над убийцей пончиков.
Потому, наверное, дальнейшие события на трезвую голову не воспринимаются всерьёз. В противном случае, да и если бы знать заранее о таким вещах, обязательно бы в желудке оказалось что-то крепче апельсинового сока со стола для «трезвенников».
Сакэ, разбавленная этим самым соком, например.
Приземление оказывается мягким и каким-то странным, сопроводив весь процесс накрывшим с головой вихрем, взметнувшим на высоту птичьего полёта неготовое к подобному повороту событий тело. Промозглый холод сильнейшего ветра всё ещё колкими мурашками ползёт по коже и жалит, вспарывая мясо до косточек и слезящихся глаз, прикрывая которые прижатым к лицу запястьем, Ацуши ничего кроме зарождающейся по крупицам паники и собственного сердца, чей ритм сквозь эту безумную какофонию всё же слышится в височной области, больше не чувствует и не слышит.
Больше ничего. И вряд ли когда-нибудь снова.
«Покойникам бояться нечего», — несётся спутанно в сознании, кружась вместе с разбежавшимися по углам напуганными тараканами в черепной коробке, разрывающейся от промозглого вихря и накатывающего резко сожаления о несделанном за годы недолгой жизни.
О тех вещах, что так и останутся под грифом «Прошлое», перечёркнутых в Настоящем и не достигнувших социального дна туманного Будущего, Накаджима не думает вовсе. Это всё пустое и лишнее, частично личное и недостойное права существовать ни в голове, ни в реальности.
И вот она — реальность — обрушивается на голову снежным комом и приводит к пониманию ситуации, помечаясь на задворках где-то в дебрях разума кодовым «Пиздец».
Насколько то вообще возможно в такой ситуации — странной и нелепой, за гранью нормального, но не нереального — оказаться отброшенным куда-то далеко сквозь летящие на сверхзвуковой световые ленты, обнявшие со всех сторон плотным коконом, за долю секунды сменившимся сугрубом, погребя под собой полностью.
И это… Всё?
Три секунды на осознание всего происходящего. Ещё десять на приведение сбитого дыхания в норму и сколько-то ещё на попытку прийти в себя, продрать глаза от ледяной налепи и высунуть голову из снежного саркофага. Вокруг пространство белое-белое, ноги тонут в снегу и трутся коленями друг об друга в попытке согреться насколько то позволяет тонкая одежда с корпоратива, совершенно непредназначенная для суровых погодных условий.
Несмотря на тигриную сущность, позволяющую переносить холод легче, чем обычным людям без способностей, Ацуши трясёт с непривычки. Перед глазами северный ветер колышет припорошеную снегом масличную сосну, чьи ветви под тяжестью склоняются низко и роняют за шиворот серебристые хлопья.
— Ну и какого чёрта лысого ты тут забыл, тигр?
Ацуши вздрагивает совсем не от холода, кусающего за рёбра сильнее прежнего, и резко оборачивается. Этот грубый голос никак не может быть слуховой галлюцинацией, а само наличие здесь, среди сугробов (по-прежнему непонятно где вообще), недовольного Акутагавы Рюноске, только подтверждает догадку об отсутствии посторонних образов и ощущений, которые возникают в сознании без внешней на то причины.
— Акутагава? Где это мы? — это то, что важно сейчас, и оно срывается с языка быстро, игнорируя те другие сотни и тысячи вопросов.
Что ты здесь делаешь? Точно ли это ты? Как? Почему? С какой целью? Как выбираться отсюда?
Не озвучиваются, запихиваются в долгий ящик до лучших времён и забываются под угрюмыми дымчатым взглядом обладателя убийственной способности, способной переломать пополам насколько рёбер одним резким движением. Передёргивает ещё сильнее, Ацуши обхватывает себя обеими руками за плечи в желании согреться. Знает каково это — проходил, влетая в стену под силой юрких щупалец.
— Сам не знаю, — скрестив руки на груди, Акутагава откашливается, прикрыв рот ладонью, и смотрит с прежнем раздражением, но в этот раз неприязни там нет. Среди смоговых разводов около зрачков Ацуши ловит гремучую смесь смирения и бессильной злости, прикрытой искусственным спокойствием. Знакомо.— А тебя сюда каким ветром занесло?
А вот это хороший вопрос, на который ответ гуляет вместе с попутным ветром и совестью Люси где-то за гранью фантастики.
— Разозлил одного любителя сладостей на корпоративе Агенства, но это может быть и не совсем точно. А ты?
— У нас с Накахарой-саном случился небольшой конфликт. Проделки гравитации или разрыв пространства путём вспышки его агрессии, самому интересно и ничего непонятно, — криво усмехается Рюноске, показывая острые зубы со сколом на одном из верхних резцов. И это, как кажется Накаджиме, нисколько его не портит, делая более опасным, но ему вовсе нестрашно. — Закрываешь глаза в одной реальности — открываешь в другой. Как ощущения, джинко? Страшно?
— Бред какой-то.
Непонятно от чего должно быть, но Ацуши немного опасается всего происходящего. Неясно, это из-за присутствия Акутагавы или больше из-за воздействия этого непонятного места на психику. В воздухе странно пахнет ладаном и сандалом вкупе с хвоей, ударяя по рецепторам отдалённым металлическим привкусом, напоминающим кровь. Под ногами всё также скрипит снежный покров и холод кусает за плечи под стиснувшими их ладонями. Тигру морозец тоже не нравится — зверь утробно во внутренней тюрьме рычит и ходит кругами, стуча массивными лапами по половицам клетки.
— Это ещё не бред, Накаджима, — Акутагава делает несколько шагов ближе, взметнув полы плаща в подобии скрывающего от ветра навеса и набросив его на плечи Ацуши, вздрогнувшего от внезапного приступа доброты. — Бред — это когда приходится отрицать правду. По-моему сейчас всё логично. Как выберемся отсюда, — если выберемся, безмолвно проносится в голове, приходится прикусить язык, — будем вспоминать как очередное приключение или несчастный случай. Идём, джинко.
— Куда именно? — Ацуши старается скрыть заинтересованность в голосе, но получается откровенно плохо. — Убивать меня собрался без свидетелей?
— Ты как таракан живучий, Накаджима, это уже не так интересно. Здесь город неподалёку должен быть, — Рюноске неожиданно настойчиво обхватывает локоть — или это Расёмон своими щупальцами — и утягивает в противоположном направлении от разворошённых неудачным приземлением сугробов под одинокими елями.
Хороший несчастный случай. Как Эдгар Алан По со своими загадками для «лёгкой» разминки мозгов Рампо, но почему-то из-за этого страдает всё Агенство да некоторые сотрудники Портовой Мафии. Ацуши ему ещё это припомнит, скажет пару ласковых и обязательно заставит ощутить на собственной шкуре все прелести перемещений Бог знает куда: всё очень похоже на закидывание не в конкретно параллельную реальность, а в очередную книгу, но в голове нет точного воспоминания о контакте со страницами, написанными эспером.
Возможно, если бы не приходилось утопать в снегу по колено и находиться в привычном молчании, это радовало бы куда больше. По сторонам — вековой хвойный лес, лишь изредка где-то мелькают постройки небольших храмов с треугольными резными крышами, характерными для китайских традиционных архитектурных стилей, а не родных японских. Выходит, это всё же не бред и не галлюцинация: современная Йокагама не может похвастаться религиозностью и набожностью — от храмов там только название да разруха с запустением.
Внутри диссонанс со странной тягой спрятаться подальше, зарыться носом во что-то твёрдое и тёплое, что заземлит и вернёт домой, в обычную привычную им реальность, где с Акутагавой можно спокойно разойтись через несколько часов и не видеться до следующего задания.
Здесь же неясно сколько придётся проторчать и что нужно сделать для того, чтобы отправиться обратно: обычно необходимо обязательное условие для перемещения из книги в родной мир. Либо преступление раскрыть, либо подобное этому.
Ещё и Рюноскэ слишком тихий. Обычно вспыльчивый, чаще — игнорирующий Ацуши, бросающийся в гущу событий впереди планеты всей ради признания Осаму Дазая. Тащит сейчас следом за собой, не отпуская локтя (это вовсе не Расёмон, а бледная человеческая пятерня впивается в конечность). Смотреть на него не очень хочется, но взгляд оторвать тяжело: Рюноске сам по себе интересный и приятный даже в своей убийственной злости.
Ацуши косится всю дорогу на идеальное лицо в профиль и мало что из своих ощущений понимает.
Они застряли здесь надолго.
А где здесь — становится ясно позже.
Спустя несколько часов блужданий по сугробам в лабиринте миниатюрных алтарей, оставшихся от разрушенных в ходе побоища храмов, буркнув что-то невнятное и точно грубое, Акутагава выводит их к городским стенам, на самой высокой из которых растянут герб. Там, приглядевшись (из-за чего приходится вскарабкаться на плечи Рюноске до того, как произойдёт повторное знакомство лица с сугробом) можно распознать голубые облака в прозрачном круге, плывущие во все стороны света. Ещё позже приходит понимание, что они здесь чужаки во всех смыслах из-за той же одежды, не вписывающейся в кипенный белый колорит из ханьфу с проблесками голубых элементов наряда.
Отсюда такое невыносимое ощущение, будто разглядывают пристально со всех сторон и тычут пальцем. Никак со времён приюта не выветрится, как бы ни старался: тяжело привыкнуть к свободе, где нет и не будет директора, телесных наказаний (их успешно заменяют швыряния Расёмона туда-сюда) и надзора за каждым движением. Дёрнешься на миллиметр — пытка обеспечена, в первую очередь психологическая, под давлением превращающая светлый разум в крошево. Тошнота прокатывается по горлу моментально. Это не то, что можно списать на обычное волнение.
По коже ползут мурашки: не нужно быть экстрасенсом — тело узнает буравящие злые глаза и злые языки где угодно. И если бы не Рюноске с хорошо подвешенным языком и отсутствием эмоций на лице — под эту маску невозможно проникнуть без особого подхода, знает и практикует который только Ацуши с переменным успехом, — пришлось бы краснеть и позориться перед китайским народом. В этом сомнений нет, скудного набора знаний и хорошего слуха хватает, а вот что это за произведение всё ещё догадок нет.
И не будет.
«Орден Гусу Лань приветствует юных странников в своей скромной обители», — находились дружелюбные люди, кому хватало совести не коситься на одежду не по погоде и не по фасону (не к месту), к облегчению Ацуши, готового отключиться от сдавившей горло паники, вызванной большим скоплением людей в одинаковых до ряби в глазах голубо-белых одеяниях.
Как в секте какой-то.
«Если вы не здешние, то значит, так нужно. Ожидайте своей судьбы», — вот и весь ответ, обрубивший все надежды на хороший исход, благодаря которому что-то разлетается с треском.
Так обычно бьются розовые очки стёклами вовнутрь, ранят сетчатку и заставляют слезиться.
«Здесь время течёт иначе, а мы открываем наши двери для каждого абсолютно безвозмездно. Поймёте потом сами», — говорит Лань Цижень, заправляющий местной заклинательской школой, где учат праведности и только светлому пути, игнорируя тёмные кровавые кривые дорожки, манящие своей таинственностью и знакомыми путами на запястьях.
Их двоих бы здесь не было, не будь выбор настолько ограничен: ночевать в лесу и укрываться сугробами да колючими ветками или всё же отдать предпочтение комфорту — закутаться в тёплое предоставленное ханьфу, из-за чего теперь они худо-бедно походят на заклинателей издалека (и даже не подкопаешься), и попросить помощи у кого-то знающего. И получить сверху свободный дом, где можно остановиться при условии посещать скучнейшие занятия.
Акутагава всё ещё слишком спокоен и его ничего не волнует. Словно так и надо, а Ацуши для него просто как приложение, на ком можно сорвать злобу на этот несправедливый мир. Как предсказуемо. Порывы спросить что-то пресекаются на корню прижатой ко рту ладонью и еле слышным только ему предупреждающим рычанием.
«Заткнись, идиот. Не отказывайся от возможной помощи», — явственно читается в глазах и языке тела Рюноске, и Накаджима не протестует, хотя хочет возразить, напомнить о наличии в этой лодке двух несчастных и об отсутствии необходимости быть эгоистом, но позволяет тащить себя дальше, попутно разглядывая деревянные дома, выстроенные в идеальный ровный ряд, и ощущая на кончике языка сандал, которым здесь всё буквально пропитано. Стены, наличники, окна, пожухлая трава, касаются которой руки только чтобы почувствовать твердую землю и хоть какую-то опору.
Ладони трясутся, комкая ломкие травинки и выдирая их с корнем. Тело не чувствует никаких внешних раздражителей, становясь клубком напряжённых до предела нервов, скручивающихся за грудиной с каждым вздохом в тугую спираль. Так бывает во время гипервентиляции: внутренностям не хватает кислорода из-за чрезмерного выведения углекислого газа. Надо показаться врачу, если выберутся, и чем больше об этом мыслей в кружащейся голове, тем сильнее сдавливает невидимой петлёй трахею, проникая в кровь с тем самым сандалом.
Это место будто проклято и оборотней ненавидит.
Весь мир — любой из реальностей, в том числе и эта — против и такого Ацуши принять со всем ворохом прошлого не может. Но он всё ещё хочет жить и выбраться отсюда, даже если вдруг придётся выгрызать сырую землю и разбивать в кровь звериные лапы. Но присутствие Акутагавы делает чуть легче, восстанавливает хлипкий баланс и позволяет жаться к теплу его тела, к удивлению, без шипения и возмущённых поползновений щупалец защитить хозяина от постороннего вмешательства оборотня.
Для них уже прогресс: без убийств и тихих проклятий. В другой ситуации давно бы пришлось разойтись по разным сторонам и игнорировать друг друга подчёркнуто вежливо.
Рюноске только закатывает глаза и слегка, как-то даже неловко, хлопает по плечу в слабых попытках успокоить горе-напарника, скользит ладонями вниз и смыкает их под лопатками, безжалостно топя в коконе из тепла и понимании: вдвоём всё же легче пережить что-то из ряда вон выходящее.
А с неловкостью можно разобраться и позже в своей родной реальности, где их вряд ли ждут с песнями и плясками с бубном. Скорее с пинками и новым грузом дополнительных обязанностей для отработки внепланового отпуска. Что там драться с ещё большим злом, что в этом странном мире во время вылазок на практические занятия — всё одно.
Постепенно приходится привыкать к проживанию в одном доме, притираться друг к другу и находить в этом плюсы, напрочь игнорируя существенные минусы нахождения в замкнутом пространстве. Их все можно пересчитать по пальцам, но один из них всё же с Акутагавой не связан: учёба у старика Лань Циженя — настоящая головная боль и идея фикс запустить в ещё не покрытую сединой черепушку свод из десятка тысяч правил Ордена Гусу, где запретов больше, чем разрешений. Никаких споров с учителем, никаких попоек даже наедине в доме, никаких животных (на этом глаз Ацуши нервно дёргается под хохот Акутагавы) и никаких разговоров о тёмном пути.
Накаджима стойко терпит, в перепалки не вступает, уже зная тяжести наказания вредного старика (рука после переписывания этих самых правил ноет), отсчитывая моменты до появления знаков этой самой Судьбы, уживается с Акутагавой кое-как и давит в себе зависимость от его запаха, так нравящегося тигру, готового урчать от удовольствия.
Касаться Рюноске становится также естественно, как дышать и видеть окружающий мир. Причём происходит это чаще неосознанно и в самых бытовых ситуациях. Как дотронуться до его запястья, удерживая от поползновения кулаков в сторону хорошей драки, устраиваемых в этой школе всё чаще и чаще с подачи некоего Вэй Усяня, из-за чего попадает даже тем, кто просто наблюдал издалека и случайно попал под горячую руку старика Ланя. Вцепиться в плечи как в спасательный круг во время кошмаров, ставших нередкими гостями с каждой пролетающей здесь ночью. Ацуши старается успокоиться, но лучше всего с этим справляется Рюноске, окутывая своим запахом трясущегося от ужаса под тонким покрывалом оборотня. Тихое бормотание работает эффективнее чабреца и лучше любого снотворного из запасов Дазая.
В такие моменты знатно переёбывает, говоря откровенно и просто, и отчего-то дышать становится гораздо легче, но сердце стучит как сумасшедшее в рёберной темнице.
Знать значение всех этих подозрительных симптомов как-то не хочется. Хочется лишь курить, хотя несклонный к этому Ацуши даже понятия не имеет как это делается. Зато знает Акутагава в теории, что неудивительно, ведь в Портовой Мафии многие этим балуются. Ради этого тащит по собственной инициативе на поиск травы для самокруток, лишь бы «усмирить детское нытьё, бесишь, тигр».
Сам мафиози не курит — лёгкие слабые, а из-за постоянного кашля, только усилившегося холодом из-за тонких стен, под ухом Накаджима уже осознанно окутывает теплом своего тела надрывно перхающего Рюноске: тянет руки, обхватывая под лопатками и ощущая спокойствие и расцветающие под сердцем ожившие мёртвые цветы сквозь кусачие поцелуи попутно с мыслью: выберутся.
Обязательно выберутся и не волнует, в какую плоскость всё сдвинется в их привычной реальности.
Хотя и эта хороша чем-то в какой-то мере. Здесь Акутагава не хочет его убить. Если только чуть-чуть прижать к стене и испить чашу терпения Ацуши до дна, скользя руками по телу и доводя до сладкой истерики сквозь стоны.
В такие моменты тело точно под наркозом: весь мир может подождать и не так важен, ноги ватные, а поцелуи сухие, греющие каждую клеточку бренного тела, игнорирующего доводы разума. Накаджима может только цепляться за обнажённые плечи, запрокидывая голову и подставляясь под обжигающие горячие губы, обдающие кожу крутым кипятком, стекающим бисеринками пота со лба, скользить к растрёпанным волосам, слегка зарываясь в них, и дышать-дышать-дышать без перерыва этим человеком двадцать четыре часа в сутки.
Может, это и есть судьба, а они просто не понимают намёков и не пользуются ею вовсю?
***
На крыше холодно, а чем ближе к краю небоскрёба, уходящего шпилем на пятьдесят этажей ввысь к облакам, тем выше риск упасть и разбиться хрустальной, переклеенной несколькими руками десятков раз вазой и никто не соберёт обратно. Балансируя по краю практически лунной знаменитой походкой с раскинутыми руками, Дазай топчется на месте, взглянув вниз и решив, что в этот раз прыгать не станет один, и усаживается к своему бывшему напарнику. Это сейчас между ними всё сложно, но достаточно терпимо. Тогда было легче, проще, но в десятки раз болезненнее. — Я же говорил тебе, Накахара: всё сработает! — Осаму, широко привычно улыбаясь, хлопает по плечу Чую с такой силой, что рёбра под шёлковой рубашкой трещат, и заглядывает в открытую книгу на тонких коленях, одно из которых слабо пинает его в бок. — Заткнись, скумбрия! — Чуя стискивает зубы и захлопывает книгу от греха подальше, пока этот суицидник не скинул её с крыши вместе с собой. Видит Господь Бог, кому-то надоело наблюдать за чужими хождениями по мукам вокруг да около. А всего-то нужно было взять немного древней магии, приправить всё это Эдгаром Аланом По со своими книжками и разозлённым Рампо, все ещё неспособным простить случайно убитые пончики. Возможно, это неправильно: воздействовать на чужие отношения таким образом. Но Дазай не может смотреть на грустного Ацуши, за короткое время ставшего хорошим другом и будущим протеже, на глазеющего косо Рюноске, не умеющего проявлять симпатию. Они и дальше бы так ходили вокруг да около, становясь объектом насмешек одних часто пьяных особ, сующих нос не в своё дело. В Йокогаме проходит всего три часа. Время давно перевалило за полночь, пока в книге одно событие меняется тысячью других за убийственно долгое время за все пять томов. Эдгар точно псих, повёрнутый на китайских новеллах длиной с главную Токийскую магистраль. Узнает Фукудзава об этом или Мори — с вероятностью в миллион процентов взбесятся и заставят вытаскивать эту парочку, метящую на новый Двойной Чёрный. — Да и когда это мой план не срабатывал, а, вешалка для шляп? — Боже, как я тебя ненавижу, Дазай, ублюдок, — Чуя раздражённо зарывается ладонью в россыпь каштановых прядей и позволяет расположить голову у себя на бёдрах. Оказывается, это по-прежнему приятно и не так раздражает, хотя спихнуть его с крыши Накахара всё же не против. — И я тебя люблю, дружище, — Дазай мягко тянет гласные, по-кошачьи ластясь к чужим аккуратным рукам, закутанным в перчатки, скользит по оголённой коже запястья и жмётся губами к коже. — Всегда. В этом тоже есть своя магия этого странного вечера, заканчивающегося в реальности тишиной и мерным дыханием, делимым на двоих под простреленными звёздами.
