Истинный феромон

Пять лет спустя. Утро в доме Бакуго и Тодороки начиналось не с кофе. — Пап! Папа! Вставайте! Опоздаю! — маленький ураган ворвался в спальню родителей, даже не потрудившись постучать. Кровать жалобно скрипнула, когда на неё взлетела пятилетняя Като, раскидывая в стороны пепельно-белые косички с алыми кончиками и сверкая красными глазами. Бакуго зарычал в подушку что-то нечленораздельное. Шото, который спал на краю, успел сгруппироваться и поймать дочь прежде, чем та приземлится коленкой ему в живот. — Доброе утро, — пробормотал он, прижимая её к себе. — Ты чего не спишь? На часах...шесть утра — Я уже умылась и оделась! Смотрите! — гордо объявила Като. Она вывернулась из объятий Шото и спрыгнула с кровати, демонстрируя наряд. Форма детского сада сидела идеально, даже бант на воротничке был завязан ровно. Волосы, правда, торчали в разные стороны, но это были мелочи. Шото смотрел на дочь и не мог не улыбнуться. Её волосы — это была целая история. Когда Като только родилась, они были точь-в-точь как у него: ровно наполовину белые, наполовину красные, с четкой границей посередине. А позже красная половина начала белеть. Сначала Шото испугался. Подумал, что это может быть какой-нибудь болезнью. Но врачи только разводили руками: "Редкое явление, но абсолютно безопасное. Возможно, так проявляется смешение генов.". К двум годам от красного остались только кончики. Яркие, алые, как пламя, они обрамляли пепельно-белые пряди, делая прическу Като похожей на язык пламени или на цветок, который вот-вот распустится. В детском саду её дразнили "огненный хвостик", но Като только фыркала и говорила, что это её суперсила. А дома, когда никто не видел, Шото замечал, как она рассматривает свои волосы в зеркале, трогает красные кончики и улыбается. — Папа Шото, ты чего смотришь? — Като наклонила голову, и косички смешно перекатились набок. — Волосы опять растрепались? — Нет, — мягко сказал Шото, проводя рукой по её макушке. — Просто смотрю, какая ты у нас красивая. — Ты меня отвлекаешь! Я же говорила, мы опаздываем! — Сама оделась? — Шото приподнял бровь, садясь на край кровати. — А где носки? — А носки... — Като замялась, переводя взгляд с одного отца на другого. — Носки я забыла. — Носки ты забыла, — сонно повторил Бакуго, наконец выныривая из-под одеяла. Его волосы стояли дыбом, физиономия была помятая, но в глазах уже загорался привычный огонь. — И волосы не расчесаны. И завтрак не готов. А мы, значит, должны вскакивать в шесть утра, потому что маленькая принцесса решила, что опоздает? — А вдруг опоздаю! — Като надула губы, складывая руки на груди. Это движение она скопировала у Бакуго, и выглядело оно одновременно уморительно и грозно. — Сегодня же конкурс рисунков! Я должна прийти первой! — Конкурс в десять, — Шото потянулся к ней и подхватил на руки, усаживая на колени. — У нас есть три часа, Като. Это много. — Это мало! — заявила дочь, но уже мягче, прижимаясь к отцу. — А вдруг я не успею нарисовать самый лучший рисунок? А вдруг Юки принесет своего робота и все будут смотреть только на него? А вдруг... — Стоп, — Бакуго поднялся с кровати, на ходу натягивая футболку. — Во-первых, твой рисунок и так самый лучший, потому что ты моя дочь. Во-вторых, у Юки робот сломался еще в прошлую пятницу, я сам видел, как он плакал. В-третьих, — он подошел и ткнул Като пальцем в лоб, — если ты не перестанешь ныть, я сделаю тебе такую прическу, что Юки вообще ничего не увидит, потому что будет ржать до колик, поняла? Като хихикнула, прикрывая рот ладошкой. — Ты всё равно меня не тронешь. Бабушка Мицуки сказала, что ты мягкий, как пластилин. Бакуго дернулся, словно его ударили. — Как пластилин..???? Шото предусмотрительно прижал дочь к себе плотнее, пряча улыбку в её волосах. От них пахло ромашкой и детством, и он вдруг вспомнил, как впервые увидел Като — крошечную, с идеальной границей красного и белого на макушке. Как боялся прикоснуться к этим волосам, потому что они казались ему слишком хрупкими. Как плакал, когда красный начал уходить, и как успокаивал его Бакуго: "Это просто волосы, ледышка.". Като, не видя лица отца, чувствовала, как вибрирует его грудь от сдерживаемого смеха, и довольно зажмурилась. — Ладно, — Бакуго шумно выдохнул, сдуваясь. — Иди завтракать. Я сейчас приду. Като чмокнула его в щеку, спрыгнула с рук Шото и умчалась на кухню, оставляя за собой топот маленьких ног и счастливый визг. Шото перевел взгляд на Бакуго. Тот стоял посреди спальни, прижимая руку к щеке, и вид у него был такой потерянный и счастливый одновременно, что Шото не выдержал. — Мягкий, как пластилин, — повторил он, и в голосе его плескалось неприкрытое удовольствие. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Бакуго. — Это она в бабушку. И в деда. И вообще, я суровый герой. Я... — Конечно-конечно, — Шото подошел ближе, вставая рядом. — Идем. Она там всё разнесёт, пока мы тут разговариваем. Там завтрак готов. — Ты успел? Когда? — Проснулся в пять утра, увидел, что она уже возится, и встал. Бакуго посмотрел на него долгим взглядом. На спутанные после сна волосы, на мягкую домашнюю футболку, на спокойное, умиротворенное лицо. На человека, который пять лет назад вернулся из ада и теперь каждое утро встает в пять утра, чтобы приготовить завтрак для их дочери. — Ты ненормальный, — сказал Бакуго. — Знаю, — согласился Шото. На кухне Като уже сидела на своем стульчике, болтая ногами. Перед ней стояла тарелка с омлетом, стакан молока и кружка с единорогом. Увидев отцов, она просияла. — Папа Кацуки, ты обещал прическу! — Обещал, — Бакуго подошел сзади, запустил пальцы в её пепельные волосы, и они вдвоем с Шото переглянулись. За эти годы они научились понимать друг друга без слов. Шото сел напротив, наблюдая, как Бакуго бережно, с какой-то невероятной для него нежностью распутывает утренние колтуны в волосах дочери. Като сидела смирно — единственный момент в день, когда она была готова к тишине. — Расскажешь про конкурс? — спросил Шото, пододвигая к себе кружку с кофе. — Ага! — Като заерзала, но тут же замерла, получив легкий щипок от Бакуго. — Мы будем рисовать нашу семью. Ну, я хочу. Юки говорит, что будет рисовать робота, а я буду рисовать нас. Можно? — Можно, — одновременно сказали оба. Като довольно кивнула и продолжила: — Я нарисую дом. И бабушку Мицуки с дедушкой Масару. И бабушку Рею с дедушкой Энджи. И папу Шото. И папу Кацуки. И меня. И... — она замялась, закусив губу. — И дядю Изуку тоже можно? Он вчера принес мне новые краски. И сказал, что я лучшая художница в мире. — Дядю Изуку можно, — кивнул Шото. — И тетю Очако? И дядю Тенью? И дядю Эйджиро? Он такой смешной, когда дурачится! — Если ты нарисуешь всех, у тебя листа не хватит, — заметил Бакуго, ловко заплетая косичку. Вторая рука уже работала над другой половиной головы. — А я большой лист возьму! — Като была непреклонна. — Самый большой! Чтобы все поместились. Потому что... потому что... Она замолчала, и оба родителя насторожились. — Потому что? — осторожно спросил Шото. — Потому что я их всех люблю, — выпалила Като и покраснела, утыкаясь носом в кружку. — И вы тоже. И если я нарисую всех, то... то они увидят, что я их люблю. Даже если я не говорю. А Юки скажет, что роботы круче, но я всё равно нарисую. Потому что роботы не могут обниматься. А мы можем. Бакуго выдохнул. Шото смотрел на дочь и чувствовал, как что-то разрывается в груди — от гордости, от нежности. — Хорошо, — сказал он, и голос его был чуть хриплым. — Рисуй. Мы поможем. Като кивнула и, схватив кружку, допила молоко одним глотком. — Я готова! — объявила она, спрыгивая со стула. — Папа Кацуки, ты обещал отвести меня! Папа Шото, ты обещал прийти на конкурс! Вы же придете? Оба? — Оба, — подтвердил Бакуго, отряхивая руки от выпавших волосков. — Мы всегда приходим оба. Ты же знаешь. Като улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Шото останавливалось сердце, а у Бакуго перехватывало дыхание. Эта улыбка была их наградой за всё. — Тогда пошли! — Като схватила за руки обоих отцов и потащила к двери. — Быстрее! Я должна прийти первой! Они вышли из квартиры — трое, держась за руки. Като посередине, её пепельные косички подпрыгивали в такт шагам. Бакуго накинул на плечи толстовку, Шото застегнул куртку. Утреннее солнце заливало коридор золотым светом. — Папа Кацуки, — сказала Като, когда они зашли в лифт. — Что? — А ты правда мягкий, как пластилин. Бакуго закашлялся. Шото отвернулся к стене, пряча улыбку. — Кто тебе такое сказал? — рявкнул Бакуго, но в голосе не было злости. — Бабушка Мицуки, — беззаботно ответила Като. — И бабушка Рей. И дедушка Энджи. И дядя Изуку. И дядя Эйджиро. И... — Хватит! — Бакуго прижал ладонь к её рту, но Като уже смеялась, вырываясь. Двери лифта открылись, и они вышли в утро — в новое, обычное, ничем не примечательное утро. Таких дней у них было много. И будет еще больше. Потому что теперь у них было всё. И главное — они были вместе. А на конкурсе рисунков Като победила. Не потому, что её рисунок был самым красивым или технически правильным. А потому, что на нём было нарисовано три фигуры, держащиеся за руки. Две большие и одна маленькая. И над ними — огромное красное солнце. А под ними, кривыми детскими буквами, было подписано: "Моя семья. Самая лучшая".